ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ФИЛОСОФИЯ В 60-Х ГОЛАХCase study: «Философская энциклопедия»

Первые шаги молодого неофициального (и тогда еще неформального) сообщества 50-60-х годов неплохо документированы в ряде более поздних исследований, мемуаров, воспоминаний (на некоторые из них я уже ссылалась и далее буду ссылаться).

В данной главе для анализа выбран масштабный коллективный труд, выполнение которого пришлось в точности на 60-е годы — «Философскую энциклопедию» в 5 томах. Это задуманное в конце 50-х годов мас-штабное издание могло, конечно же, осуществляться лишь с одобрения высших партийных инстанций и под контролем «проверенных» партий-но-философских кадров. Именно в духе и манере партийных директив было предложено выпустить «Философскую энциклопедию» в трех то-мах по 30-40 листов и завершить издание в рекордно короткий срок — к 1960 году. З.А. Каменский, с начала и до конца издания работавший в редакции и участвовавший в его подготовке в качестве автора, редакто-ра, организатора, в своих подробных мемуарах писал, в частности, о не-реальности назначенных «ударных» сроков: «Насколько это намерение было необоснованным, видно из того, что вышла она в пяти томах со все увеличивающимся объемом (I том — около 90 л.,У — 139,5 л.) и завер-шилась изданием десятью годами позже предложенного — в 1970 году» .

«Философскую энциклопедию» вполне оправдано расценивать как важнейший исторический документ противоречивого и даже парадоксального характера и значения. Разумеется, партийные инстанции и некоторые партией назначенные члены редколлегии (главный редактор Ф.В. Константинов, П.Н. Федосеев, М.Т. Иовчук и др.) хотели видеть в этом фундаментальном, самом объемном за всю историю советской власти философском справочном издании проявление и свидетельство «торжества» марксистско-ленинской идеологии, философии диалектического и исторического материализма.

Самое примечательное, что абсурдность подобной установки понимали все и, думаю, так или иначе осознавали сами ее инициаторы. Сложилась типичная ситуация, о которой позднее красноречиво писал М. Мамардашвили: всем было ясно, что это абсурд, «тягомотина», как выразился Мераб Константинович; подмигивали друг другу — и разводили руками: а что делать? Ситуации подобного рода Мамардашвили впоследствии определит как «кафкианские» и справедливо увяжет не только с нашей жизнью, но с общими противоречиями современной цивилизации.

И тем не менее, подводя предварительно общий итог, можно утверждать: компромисс, что кому-то из идеологов должно было показаться нежелательным и неожиданным, был все же не в пользу надзирающих защитников идеологизированной философии, а в пользу сторонников философии исследовательского типа. Лучшим доказательством сказанного может служить то, что множеством статей первой «Фило-софской энциклопедии» и сегодня можно пользоваться как материалами весьма добротными по своей фактуре, по глубине и объективности раскрытия темы, по охвату имевшейся тогда литературы вопроса и т. д.

Далее я хотела бы на отдельных примерах подтвердить и раскрыть сделанный вывод. Конкретный анализ позволит показать, как и почему неортодоксальному, неофициальному сообществу философов удалось отвоевать у идеологов хотя бы часть почвы, на которой и в нашей стране можно было развертывать философское исследование. Надо также понять, какие потери им неизбежно пришлось понести в процессе противостояния (для философской редакции «Энциклопедии», как сказано, повседневного и изматывающего).

Полагаю, что оценка такого масштабного исторического дела, как пятитомная «Философская энциклопедия», сегодня требует от нас возвратиться к совершенно конкретному анализу ее текстов, что предполагает большой труд, к коему в напряженности и суете сегодняшнего бытия мало кто склонен.

Есть еще одно важное «смотровое окно», через которое сегодня целесообразно взглянуть на философию прошлого. Это перспективность тех тенденций, направлений исследовательского поиска, которые в 50-60-х годах в отечественной (да и мировой) философии только наметились, а в последующие десятилетия (что мы способны увидеть только сегодня) привели к более явным и плодотворным результатам. Речь при этом идет о сложнейших проблемах, методах, концепциях «высокого» философского знания, которые, как мы еще покажем в дальнейшем, совершенно неверно сводить к противоборству отдельных идейных линий (например, марксизма и антимарксизма, догматизма и идейного «либерализма», атеизма и религиозности и т. д.). Сказанное относится, разумеется, не только к «Философской энциклопедии», но и к другим обсуждаемым в нашей работе философским произведениям прошлого.

Прежде чем перейти далее к конкретному анализу «Философской энциклопедии» (на основе предпринятого мною в последнее время нового прочтения большого массива ее материалов), хочу сделать уточняющую оговорку, существенную для понимания предшествующих и последующих размышлений об этом принципиально важном и репрезентативном издании. Мне хорошо известно, сколь разнятся оценки того, что сделано нашими философами в советское время — ив частности, оценки, подходы к тому, что происходило в процессе создания «Философской энциклопедии» и что получилось в результате всех очень сложных, разнонаправленных противостояний людей, в этот процесс непосредст-венно вовлеченных. Тем более различаются оценки, сделанные людьми, лично и непосредственно пережившими те далекие годы, и представите-лями нынешних поколений, которые обладают исторической привилеги-ей смотреть на свершившееся с высоты сегодняшнего дня и бесспорного права строго судить об ошибках, промахах предшествующих генераций.

Вот почему так различаются (по описаниям событий, оценкам, акцентам, называемым именам) мемуары, связанные с ФЭ. Ничего неожиданного здесь нет: их авторы (З.А. Каменский, Р.А. Гальцева, М.М. Новоселов) — люди разных поколений, жизненных судеб; уже в то далекое время существенно различались области их профессиональных интересов, философские и в целом гуманитарные знания, идейные и политические ориентации, наконец, личностные пристрастия и темпераменты. Очень важно, что по ряду функций и ответственности в ФЭ им приходилось решать относительно разные задачи, общаться, работать с несходными группами людей. (Кроме того, во взаимном общении они, возможно, поворачивались друг к другу не самыми лучшими своими сторонами, что не способствует ни «светлым» воспоминаниям, ни беспристрастности характеристик...)

Так, З.А. Каменский — заведующий редакцией, отвечавший, как и

А.Г. Спиркин, за издание в целом, — должен был держать в поле зрения весь в высшей степени противоречивый контекст тематики и проблематики, сложных противостояний (которые далее будут рассмотрены подробнее).

Воспитанный в традициях марксизма и оставаясь марксистом до конца своей жизни, а в своей философской работе склонный и способный к достаточно добротному профессиональному исследованию, З.А. Каменский совсем не случайно оставил после себя многочисленные работы по истории русской философии, которые, как и все на свете, можно критиковать, но которые, полагаю, совершенно несправедливо было бы недооценивать, тем более перечеркивать или отбрасывать. Сказанное отношу и к его деятельности в ФЭ, в частности, к его собственным статьям по истории русской философии. Не думаю также, что обрисованные в мемуарах Каменского трудности, проблемы, перипетии в ходе работы над ФЭ были результатом вымысла или просто искаженной идейной»оптики» .

В то же время мне вполне понятны и совершенно иная, чем в воспоминаниях З.А. Каменского, оптика мемуаров Р. Гальцевой, ее недовольство тем, как энциклопедическая работа предстала в изображении старшего коллеги («...мне почудилось, что речь ведется о каком-то другом издательском предприятии, а не о том, в котором и которому я служила — см.: Указ. соч. С. 170-171). Рената Гальцева появилась в редакции ФЭ под «занавес» издания и внесла в последний его том немало очень ценных инноваций. Вполне верен чей-то (ею дополненный) образ: огромное издание было подобно супу, который варился под одной крышкой, но в кастрюле с разными отсеками... Тут, кстати, и объяснение того, отчего опыт, переживания были столь разными. Так вот, «отсек», который (по роду специализации и характеру ее яркого таланта, темперамента) выпал на долю Гальцевой, — это были отдельные вехи истории русской философии, до той поры обруганной, и статьи экзистенциального плана («Любовь», «Счастье» и т. д.). Забегая вперед, отмечу: эти и другие эк-зистенциальные статьи, которые раньше сочли бы просто излишними для ФЭ, являются, по моему мнению, изюминками в обсуждаемом «издательском предприятии». Соответственно сложился круг авторов, с которыми она непосредственно сотрудничала — о некоторых она написала тепло и ярко (С. Аверинцев, А. Похлебкин, Д. Ляликов и др.). Очень выразительно обрисована повседневная борьба (зря только она для хлесткости названа... Mein Kampf) вокруг статей того типа и плана, которые были в высшей степени нехарактерны для тогдашней кондовой истории русской философии (это, например, статьи «Флоренский» и «В. Соловьев»). Моя общая оценка того, каким вышел этот раздел в ФЭ, будет дана позже. Здесь скажу лишь о статье «В. Соловьев», к которой, кстати, сегодня я могла бы сделать немало замечаний. Но я лично вижу в ней ряд преимуществ по сравнению со статьями о Соловьеве в современных справочных изданиях — и преимущества отнюдь не случайные, если учесть имена авторов: В. Асмус, Е. Рашковский, И. Роднянская, С. Хоружий. И библиография к статье была образцовой для того времени, чего не скажешь о ряде справочных изданий последнего десятилетия. Трудно не признать: даже в свете нынешних требований, сегодняшнего уровня соловьевовед- ческих исследований это одна из лучших статей в ФЭ. О том времени и говорить нечего. Именно такие статьи означали настоящий прорыв в истории философии, прежде всего — в истории отечественной мысли.

Признавая все это и уважая мнения и суждения, высказанные Р. Галь- цевой, я хотела бы с сожалением отметить, что из ее воспоминаний досадным образом исчезли и очень многие собственно философские сюжеты, и даже упоминания о тогдашних философах-исследователях, без вклада которых первая «Философская энциклопедия» просто непредставима. Впрочем, сама Гальцева дает хорошее объяснение этому факту: в инте-ресовавшую ее «компанию», говорит она, входили филологи, историки, математики, а философы— «в виде исключения»(Указ. соч. С. 168). Но ведь так можно было делать, и успешно, лишь отдельные (подчас «маргинальные») статьи. В «Философской энциклопедии» в целом, если ожидать сколько-нибудь плодотворных профессиональных результатов, философы не могут участвовать «в виде исключения». Также не может быть заменен сколь угодно интересными частными темами магистральный философский материал. Речь идет, понятное дело, о статьях, посвященных коренным проблемам, категориям, фигурам, произведениям философской мысли, причем взятой в полноте ее мирового исторического опыта. Все это по существу «выпало» из воспоминаний Гальцевой (уж не знаю, из-за неизбежной ограниченности объема и самого жанра журнальной публикации, или из-за того, что ее оценка новизны и качества философского материала весьма низка). Но мне кажется: как бы ни оценивать тогдашнюю энциклопедическую «кухню», процесс изготовления «супа», роль надсмотрщиков и реальных «поваров», главным объектом анализа должен стать сам результат, то есть пять томов «Философской энциклопедии». Мы ранее уже начали этот конкретный анализ и теперь его продолжим.

* * *

Надо понять причины того, что обобщающее справочное издание, «Философская энциклопедия», именно в анализируемый период (в от-личие от предыдущих) все-таки должна была практически создаваться более профессиональной частью философского сообщества. Они просты и понятны. До ее выхода в свет писались относительно краткие идеологически ориентированные философские словари. Что касается пятитомной энциклопедии с огромным количеством самых разнообразных статей, то даже философские идеологи понимали: издание в какой-то мере приходилось доверить философам-профессионалам. Да и постраничную, построчную редакторскую работу «философские баре», привыкшие к использованию труда подчиненных им коллективов, тоже не собирались брать на себя. Более охотно, как свидетельствует З.А.Каменский, они исполняли функции партийно-идеологического контроля, надзора и раздачи соответствующих указаний. Но практически работавшие редакторы (например, А.Г.Спиркин, З.А.Каменский) брали на себя смелость убе-регать некоторые статьи от «всевидящего ока» и «указующего перста». Для доказательства мысли об исследовательском прорыве, совершенном в «Философской энциклопедии», достаточно обратить внимание на то, какие авторы написали в ней большинство статейК Нет сомнения в том, что их имена принадлежат философам нашей страны, теперь уже широко известным своим высоким профессионализмом. Среди них были, конечно, философы тогдашних старших поколений, но больше всего молодых — тех, кого читатели впервые узнавали как раз благодаря их публикациям в «Философской энциклопедии».

Среди самых качественных в «Энциклопедии» неслучайно оказался раздел логики, один из самых обширных. Настоящий союз логиков старшего и среднего поколений (С. Яновская, А. Марков, Б. Бирюков) и авторов, несколько лет назад окончивших университет или аспирантуру (А. Гастев, А. Субботин, В. Финн, Д. Лахути, М. Новоселов, И. Добронравов и др.) обеспечил этот успех. Здесь вряд ли можно было — по причинам вполне понятным — ожидать идеологического вмешательства. (Но даже здесь оно было.) Куда более сложной была изначальная расстановка сил в собственно философских областях. Авторам-труженикам было «милостиво позволено» написать множество статей об отдельных философах, знаменитых или малоизвестных, о чисто специальных понятиях. Например, А. Лосев и В. Асмус охватили своими статьями почти весь античный раздел, а Асмус внес заметный вклад также и в раздел по философии нового времени. З.А. Каменский сам написал — в новом исследовательском ключе — многие статьи по истории русской философии и привлек молодых, заведомо неортодоксальных авторов. А что получилось с теми статьями, которым — в силу их важности в официальной идеологии и философии — придавалось особое значение?

Статьи, которым полагалось быть «железобетонными», подчас и писались известными ортодоксами. (Сами они «творили» их или под их присмотром трудились помощники, оставшиеся в тени, — вопрос другой.)

Во всяком случае, статьи «Классы», «Классовая борьба» были написаны, причем в самом кондовом стиле, Г. Глезерманом, «Базис и надстройка» — Ф. Константиновым, «Формация общественная» — Д. Чесноковым. Ярким примером работы такого же рода явилась статья «Философская наука в СССР», написанная М. Иовчуком, В. Богдановым, В. Кагановым в худших ортодоксально-догматических традициях, хотя уже и с необходимым по тем временам упоминанием о критике партией культа и ошибок Сталина — однако же и с фактической реабилитацией репрессивных философских дискуссий 30-40-х годов. Всего этого следовало ожидать.

Но вот что стало просто удивительным — и настолько неожиданным, что ортодоксы, в том числе и непосредственно причастные к «Энциклопедии», осознали все это, скорее всего, после выхода в свет всех пяти томов: таких «железобетонных» статей было позорное для них меньшинство! А большинство статей по центральным проблемам, традиционно причисляемым к диамату и даже к истмату, были созданы относительно молодыми авторами или «неблагонадежными» представителями старших и средних поколений. Так, Э. Ильенков написал статьи «Идеальное», «Единичное», «Идеал», «Количество», «Действительность» и другие; их я лично отношу к самым значительным работам этого автора. Из-под пера А. Спиркина вышли статьи «Единство и борьба противоположностей», часть статей «Диалектический материализм», «Сознание», которые заметно отличались от диаматовской ортодоксии. В. Лекторский написал статьи «Субъект», «Субъективное», «Теория познания». В этическом разделе центральные темы «Справедливость», «Добро и зло», «Добродетель» осветил молодой автор О. Дробницкий, которому довелось написать и обобщающую статью «Этика». М. Мамардашвили опубликовал в «Философской энциклопедии» одну из лучших своих работ — «Превращенные формы сознания». Подобных примеров много.

Молодые авторы не только выполняли заказы редакции, но, по-ви-димому, и сами предлагали ряд категориальных, концептуальных тем, которые в прежних справочных изданиях не были возможны или, во всяком случае, не удостаивались подробных и притом неортодоксальных статей. Так, в «Энциклопедии» появились прекрасные статьи «Судьба», «Спасение», «Теодицея», «Теократия» (С. Аверинцев), «Существование», «Смерть» (П. Гайденко), «Сциентизм» (В. Швырев, Э. Юдин).

По счастливому стечению обстоятельств обширная и, быть может, самая главная статья «Философия», помещенная в V томе, создавалась на пике, взлете всей работы, так что ее и ее подразделы (философия анализа, жизни, истории, культуры и т. д.) вполне добротно написали

А. Спиркин, А. Огурцов, В. Швырев, П. Гайденко, Ю. Давыдов, Ю. Попов, В.Туманов.

Особо скажу об историко-философском разделе, который по понятным причинам оказался в «Философской энциклопедии» самым обширным. Уже упоминалось об активном участии в его написании прежде опального А. Лосева, для которого то был поистине звездный час нового появления на философском небосклоне, и В. Асмуса, которые сделали античный раздел одним из лучших в «Энциклопедии». (Правда, в связи с первоначально определенными объемами многие статьи по античности оказались досадно краткими.) Еще меньше повезло разделу о средневе-ковье — за исключением ряда блестящих публикаций С. Аверинцева. Но ведь и в мировой мысли философская медиевистика была в то время не самой яркой областью. (Прорыв, который произошел впоследствии в ней и в востоковедной философии, объективирован только в «Новой фило-софской энциклопедии».)

Западная философия нового и новейшего времени, на мой взгляд, получила в «Энциклопедии» неплохое освещение, хотя необходимость непременно следовать далеко не всегда верным оценкам Маркса, Энгельса, Ленина все же портила эти, по сути своей ценные, статьи. Но в целом можно говорить об определенном успехе историко-философского раздела, который объяснялся тем, что даже в предшествующую сталинскую эпоху так или иначе велась исследовательская историко-философская работа, что профессора философии В. Асмус, В. Соколов, Т. Ойзерман, Ю. Мельвиль, М. Овсянников были профессионалами в своих исследовательских областях, и этот профессионализм они принесли также и в «Энциклопедию».

Замечу попутно, что упоминавшийся ранее III том «Истории философии» или учебник Александрова попали под идеологический удар совсем не потому, что были худшими, совсем непрофессиональными философскими книгами. Как раз наоборот: историко-философский учебник, за цвет своей обложки шутливо названный «серой лошадью» (в противовес идеологизированным пяти томам иовчуковского издания, не случайно поименованным «красными ослами»), принадлежал к числу наиболее качественных учебных пособий советского времени. Вот почему профессора старшего и среднего поколений без особых проблем объединились на энциклопедической платформе с новым поколением философов. По-следнее, еще в годы учебы, многое почерпнуло от профессиональных историков философии и логиков.

Несомненным и во многом неожиданным достижением «Философской энциклопедии» стало, в основном, достойное по объему и содержанию освещение истории русской философии. Здесь надо было начинать не просто с нуля, а с результата со знаком «минус» — с очищения поля исследования от хотя бы наиболее злостных сорняков. Сейчас это может показаться неожиданным и парадоксальным, но факт остается фактом: из всех областей историко-философского знания кондовая марксистско- ленинская идеология всего больнее ударила... по истории отечественной философии! Так случилось, что в данную область устремились и заняли в ней прочные позиции наиболее ревностные философские идеологи. Ка-федра истории русской философии философского факультета МГУ (пом-ню по своим студенческим годам) в 50-60-х годах даже на факультете, нашпигованном марксистско-ленинскими догматиками, выделялась осо-бой философской малограмотностью, да и просто бездарностью, серо-стью преподавательского состава. В 60-х годах возникла идеологическая тенденция непременно «открыть» не менее чем выдающиеся философские достижения в истории любого народа СССР. И вот на фоне всего этого «Философская энциклопедия», ее статьи о российской философии выглядели не просто явным, но необъяснимым контрастом. Здесь надо вспомнить не только З.А. Каменского, профессионала высокого класса, и Р. Гальцеву, о прекрасных статьях которой уже шла речь, но и все более активно участвовавших в написании статей о русских философах молодых тогда авторов (И. Пантин, Е. Плимак, А. Поляков, И. Балакина и др.). Примечательно, что философские идеи всех сколько-нибудь заметных мыслителей России, включая идеалистов, получили в «Энциклопедии» достаточно подробное и объективное освещение. Дальнейший и еще более заметный сдвиг в изучении отечественной философии, порожденный перестройкой, был подготовлен всей этой энциклопедической работой. (А вот в обобщающей статье «История философии» «героями» исследования отечественной мысли по-прежнему объявлялись Иовчук, Васецкий, Кружков, Щипанов, Евграфов и др.; заметим, что одним из ав-торов статьи был сам М. Иовчук.)

Шаг вперед , как я полагаю, был сделан и в статьях раздела, который тогда и впоследствии, вплоть до 90-х годов, именовался «критикой современной буржуазной философии». Статьи П. Гайденко по экзистенциализму, С. Аверинцева по религиозной философии, В. Лекторского, В. Швырева, В. Садовского, И. Добронравова по философии неопозитивизма, А. Огурцова, В. Швырева по западной философии науки вводили в орбиту философской работы зарубежных авторов XX века, в то время не имевших в нашей стране сколько-нибудь широкой известности.

На этом моменте необходимо остановиться специально. Перед нами объективный, документально подтвержденный факт: уровень осведомленности авторов «Энциклопедии», а значит, и соответствующей области истории философии (носившей кондовое название «критика современной буржуазной философии») о зарубежной мысли конца XIX — первой половины XX века оказался, и тоже неожиданно, довольно высоким. Заслугу надо, прежде всего, приписать составителям словника, которые включили в него множество имен, то более, то менее известных в нашей стране, а то и вовсе неизвестных . Откуда же черпались знания и свёде- ния? Вопрос этот особый, и он рассматривается в нашей книге конкрет-но — применительно к главным областям философской работы. Здесь могу напомнить о некоторых фактах.

По своему опыту недолгой (1957-1958 гг.), но очень полезной для меня работы во Всесоюзной государственной библиотеке иностранной литературы знаю: превосходные библиографы, знатоки своего дела, делали все возможное (а с 1956 года возможности расширились), чтобы заказывать в библиотеки страны из-за рубежа различные, в том числе философские справочники, словари, специальные издания. Часть поступающей литературы, которую считали идеологически одиозной, оседала в спецхранах (получить доступ в которые, впрочем, было не так уж трудно), а часть — включая справочную литературу — была в откры-том доступе. Вопреки расхожему суждению о тотально эффективном железном занавесе, переводы зарубежных книг по философии так или иначе издавались даже в мрачные, в целом изоляционистские годы, что почти всегда было результатом чьих-либо конкретных усилий и требо-вало настойчивости, использования благоприятных моментов, а порою и практической сметки. Так, в издательстве иностранной литературы в 1947-1949 годах вышли три книги по логике — «Основы теоретической логики» Д. Гильберта и В. Аккермана, «Введение в логику и методоло-гию дедуктивных наук» А. Тарского. В.Ф. Асмус в 1948 году издал книгу Шарля Серрюса «Опыт исследования значения логики». А. Субботин связал также и с этим обстоятельством «перелом», наступивший в логи-ческом образовании и происшедший, в частности, на философском фа-культете МГУ: «Московских студентов начали знакомить с тем, что уже давно вошло в программы учебных заведений многих стран» .

Самых добрых слов заслуживает библиография к немалому числу статей «Философской энциклопедии». Ее, разумеется, готовили авторы. Одно из требований редакции состояло в том, чтобы в списки литературы включалась и зарубежная литература вопроса. Особая заслуга принадлежала, как отмечает З.А. Каменский (Указ. соч. С. 53), JI.C. Азарху, специ- алисту-библиографу, готовившему библиографию для отдельных статей.

Кому-то может показаться удивительным, но в этот период, который прочно ассоциируется с «железным занавесом» между нашей страной и Западом, в руки отечественных философов попадало немало зарубежных книг . (В дальнейшем при анализе различных областей исследования будут представлены более конкретные доказательства этого тезиса.)

Так и получилось, что, по крайней мере, по охвату главных направлений и отдельных фигур, подвизавшихся на арене философии в XX веке, отечественная «Философская энциклопедия» сопоставима с тогдашними западными аналогами . А как обстояло дело с качеством осмысления, подачи соответствующего материала? В ответ на этот вопрос я могу изложить свое мнение. Целый ряд статей о западных философах XX века оказался, я полагаю, вполне на уровне мировых исследовательских требований, так что их можно без скидок сопоставлять с тем, что о Хайдеггере, Сартре или Ясперсе писалось на Западе, и с тем, что авторы соответствующих статей продолжали писать и думать позже, когда давление идеологических стереотипов ослабло или сошло на нет. Вместе с тем нельзя не признать, что идеологические, ритуаль-ные фразы, скажем мягко, не украшали те статьи, в которых таких фраз было больше, чем исследовательского содержания. Дело самих авторов — критически оценить в свете требований сегодняшнего дня свои статьи, которые для некоторых из нас вообще были первыми печатными работами. (Например, я лично не считаю удачными некоторые свои статьи, опубликованные в «Философской энциклопедии». И не только из-за ритуальных фраз, которые редко, но все-таки вкрадывались, но и потому, что сложнейшее содержание ряда понятий, скажем, понятия «онтология», тогда, на начальной стадии нашей исследовательской философской работы, не удалось раскрыть так, как они того заслуживали.)

В самое трудное положение, понятное дело, попала социальная философия, которую полагалось излагать по канонам исторического материализма. (Я отвлекаюсь сейчас от вопроса о том, в каких тематических разделах истмата все-таки существовала пусть ограниченная, но возможность исследования общественного развития и его реалий.) Но даже в разделе по историческому материализму в статьях В. Келле, М. Ковальзона, А. Бутенко, А. Бовина, Ф. Бурлацкого и др. все-таки пробивалось стремление внести критические подходы, рожденные в период оттепели. Было еще одно — специальное — обстоятельство, способствующее обновлению анализа социальной проблематики в «Философской энциклопедии». Речь идет о трудном, болезненном, но перспективном и плодотворном процессе, в ходе которого отечественная социология постепенно отпочковывалась от философии и складывалась в самосто-ятельную дисциплину. Но в 50-60-х годах мы присутствуем в самом на-чале данного процесса. Ортодоксальная философия никак не хотела «отпустить» социологию и социологов в самостоятельное плавание. Необходимость оставаться в формально-дисциплинарных и институциональных рамках философии имела, правда, и свои позитивные следствия. Одно из них— участие социологов (которые тогда тоже по большей части рекрутировались из философского корпуса) в написании «Философской энциклопедии».

Следует заметить, что и через работы социологов в «Философскую энциклопедию», как и в философскую науку в целом, вторгся опыт ми-ровой социологической мысли, взятой ив ее истории, и в виде новейших тогда социологических разработок. Социологи сами должны сказать об этом свое слово, да и говорят его. Что же касается философии, остается несомненным: сотрудничество с обновленным социологическим знанием внесло в отечественную философию многие теоретико-ме-тодологические элементы, позволившие философам построить и развить новые тогда концепции. Социологи, в частности, способствовали тому, что раздел социальной философии приобрел — в явном противостоянии догматике — современные черты, например, в таких принципиально важных статьях, как «Социология», «Философия истории» (И. Кон), «Христианство», «Управление» (Ю. Левада), а также благодаря статьям

В. Ядова, А. Здравомыслова, Н. Ланды и других авторов. Но в эту тему, как бы она ни была близка и известна мне по личному опыту, я не могу углубляться — как не могу вдаваться в существенный вопрос о тогдашнем сотрудничестве философии и психологии (репрезентативно отразившемся в «Энциклопедии») и последующем отпочковании последней от философии.

Резюмируя сказанное, правомерно, как я думаю, сделать обобщающий вывод: к концу 50-х и началу 60-х годов в философии нашей страны наметился, а в 60-х годах уже развернулся, хотя и нелегкий, противоречивый, но в целом продуктивный процесс переоценки ценностей, преобразования ориентаций, изменения стиля, форм, методов философствования, результатом которого оказалось возникновение своего рода плацдармов для исследовательской деятельности в философии. И их оказалось столь немало, что началось формирование целой сети неформальных и именно исследовательских — а не идеологически ориентированных — творческих сообществ.

«Философская энциклопедия» объективно (и, возможно, неожиданно для ее редакции и ее авторов) выполнила — в этот трудный переходный период — роль своеобразного объединяющего центра, сплачивавшего, а отчасти и защищавшего еще слабое неформальное философское сообщество.

Ситуация 60-х годов оказалась благоприятной еще и потому, что этот центр оказался далеко не единственным. В те же годы одним из наиболее действенных инструментов обновления отечественной философии — и тоже в упорной борьбе, с ее победами и поражениями — стал достаточно молодой, но уже довольно активный журнал «Вопросы философии». И на его примере можно было бы провести «case studies», да они, собственно, уже имеются — в исторических исследованиях, воспоминаниях И. Фролова, JI. Митрохина, В. Садовского, И. Блауберга, В. Лекторского, Э. Соловьева и других авторов, знавших работу журнала изнутри . И в данном исследовании мы еще не раз обратимся к опыту, к истории нашего центрального — и многострадального! — журнала.

Принципиально важную тему формирования и развития целой сети неформальных исследовательских групп в 50-60-х годах XX века считаю необходимым рассмотреть особо.

Зарождение исследовательских центров и становление научных школ

Те сообщества философов, которые здесь громко названы «центрами», «школами», поначалу представляли собой совсем небольшие исследовательские группы. Лишь в 70-80-е годы, как мы увидим в следующем разделе, вырастут научные школы и центры в более строгом смысле этих слов. Однако нельзя забывать: влияние неформальных групп 50-60-х годов, особенно в молодой среде, значительно превосходило их численность. Отсутствие солидного официального статуса (ведь что это такое — «кружок аспирантов и студентов»?) только подогревало интерес философской молодежи к их заседаниям и семинарам.

Среди самых ранних по времени были малые неформальные группы исследователей, логиков и философов, которые возникли на философском факультете МГУ еще в первой половине 50-х годов. Это, например, Московский логический кружок, в котором главную роль играли А. Зиновьев, Б. Грушин, Г. Щедровицкий, М. Мамардашвили и в который потом влились, еще студентами, В. Швырев, Н. Алексеев, В. Садовский, И. Ладенко и другие. В дальнейшем (по самым разным причинам) неформальные исследовательские группы распадались — и возникали новые; менялись места их дислокации, причем ими становились различные, иногда самые неожиданные для философских, логических сообществ учреждения (например, в случае одного из самых значительных и, в перспективе, самых прочных объединений — ММК, т. е. Московского методологического кружка под руководством Г. Щедровицкого — это были Издательство АПН РСФСР или НИИ дошкольного воспитания АПН РСФСР и т. д.) .

Исследователей неортодоксального философского сообщества, мысль которых брала разгон в 50-х и которые заявили о себе особенно в 60-70-х годах (это и было поколение «шестидесятников» в философии), можно перечислять и характеризовать на многих страницах. Так, школа гносеологии, диалектики, истории философии сложилась вокруг Э. Иль-енкова, и она включала таких признанных сегодня философов, в даль-нейшем основателей собственных школ, как В. Лекторский, Г. Батищев, Ф. Михайлов, М. Туровский, А. Арсеньев и др. Немалое число универси-тетских учеников Ильенкова, формально не примыкая (по разным, иног-да существенным причинам) к его школе, тем не менее испытало, подоб-но мне самой, сильное влияние этого незаурядного философского ума.

Вокруг оригинального философа В. Библера сложился кружок учеников и последователей — это известные сегодня А. Ахутин, С. Нерети- на, Т. Длугач, В. Рабинович, JI. Маркова и др.

В философии естествознания наряду с исследователями старшего поколения Б. Кедровым, И. Кузнецовым, М. Омельяновским выдвинулись молодые тогда И. Фролов, Р. Карпинская, специализировавшиеся в области философии биологии.

Об историках философии молодых поколений уже говорилось в связи с «Философской энциклопедией». Существовали ли специальные историко-философские кружки и группы, мне неизвестно. Скорее, сообщества учеников, студентов и аспирантов группировались вокруг профессоров старшего поколения — кстати, в то время совсем не старых людей — В. Асмуса, М. Овсянникова, Т. Ойзермана, В. Соколова, Ю. Мельвиля и др.

К числу наиболее ранних неформальных групп принадлежала та, которая сложилась вокруг очень яркого, талантливого этика О. Дроб- ницкого (увы, слишком рано, в тридцатишестилетнем возрасте погибшего вместе с другим молодым этиком, Д. Средним, в авиационной катастрофе). И отечественная школа этики, у которой немало теоретических заслуг — это бывшие ученики, соратники О. Дробницкого (и Т. Кузьминой). В 70-е годы еще более молодым этикам довелось укреплять, а отчасти и заново строить отечественную школу этического исследования.

Пока мы говорили, в основном, о философах, живших и работавших в Москве. Однако первостепенной значимости историческое обстоятельство заключалось в том, что неожиданно сильный прорыв охарактеризо-ванных ранее тенденций (формирование неортодоксального сообщества, изменение установок, ориентаций и ценностей, возникновение все более заметного массива публикаций исследовательского типа) совершился не только в Москве. Конечно, философские учреждения Москвы и происходившие в них процессы сыграли немалую роль в обновлении отечественной философии. Но ведь неофициальное сообщество в конце 50-х и особенно в первой половине 60-х годов дружно возникало и прирастало по всей стране, причем не из-за какого-то предварительного сговора, а объективно, естественно — прежде всего в силу пока еще плохо осмысленной нами «спонтанной параллельности» исследовательских процессов и влияния на отдельных людей общих проблемно-теоретических векторов и интересов.

Понятное дело, ячейки сообщества складывались при официальных университетских, академических центрах (однако заметим, без всяких предписаний и велений начальства); рождались творческие группы с теми лидерами и исследователями, которые вскоре становились извест-ными в других звеньях неортодоксального сообщества.

В сегодняшних энциклопедиях и справочниках (например, в «Новой философской энциклопедии»), в исторических исследованиях справед-ливо отмечается, что из появившихся в анализируемое время небольших неортодоксальных (и часто неформальных, т. е. ни при каких институци-ях не состоявших) сообществ впоследствии выросли научные школы в логике, философии науки, истории философии, а потом этике, эстетике, социологии и в других дисциплинарных разделах философии. Среди них наибольшую известность приобрели: минская школа философии науки (под руководством В. Степина); киевская школа теории познания, логики, теории диалектики (П. Копнин, М. Попович, С. Крымский и др.); ленинградская школа логиков (В. Бранский, И. Бродский) и гносеологов, историков философии (М. Козлова, М. Киссель, JI. Микешина); новоси-бирская группа исследователей теории и истории науки (И. Алексеев, М. Розов, JI. Сычев); школа науковедов, историков и социологов науки в Ростове-на-Дону (М. Петров, Ю. Тищенко, Г Старк, Т. Матяш); томская школа логиков и методологов, из которой вышли наши крупнейшие логики В. и Е. Смирновы и др.

Нельзя забыть о формировании — тогда же или несколько позже — подобных достаточно консолидированных философских групп и ярких персонажей в республиках СССР. Иногда это происходило под влиянием московских ученых (школа Э. Ильенкова в Казахстане — А. Касым- жанов, Ж. Абдильдин), а иногда — при самостоятельной специализации исследователей. Это были, например, историко-философская школа в Тбилиси, акцентировавшая проблемы немецкого классического идеализ-ма, неокантианства, феноменологии, экзистенциализма — К. Бакрад- зе, Г. Тевзадзе, 3. Какабадзе и др.; эстетическая, культурологическая специализация философов, работавших в Эстонии — тартуская школа: JI. Столович, Я. Ребане, Ю. Лотман и др.; минская школа историков фи-лософии — А. Михайлов и др. При этом я не замечала в общении неор-тодоксальных сообществ москвичей и философов из республик, идет ли речь о Тбилиси или Риге, ни тени, ни единственного знака всего того, о чем сейчас как о «духовной оккупации», «русификации» твердят крик-ливые политические спекулянты в иных новых самостоятельных госу-дарствах.

Говоря о школах и сообществах, надобно отметить и то, что ряд наших первоклассных, мирового уровня философов по разным, в том числе по личностным, причинам и основаниям предпочитали работать если не обособленно от неортодоксального сообщества, в которое они объективно входили и которому субъективно симпатизировали, то, во всяком случае, не в рамках организованных групп с их дисциплиной, обязательствами и т. д. Пример — М. Мамардашвили, который именно в 60-70-х годах приобрел широкую известность в нашей стране (и отчасти за рубежом) и не столько благодаря публикациям, которые плохо пробивались даже через более либеральную тогдашнюю цензуру, сколько благодаря курсам лекций, собиравших огромную для философа аудиторию. (Сам Мамардашвили не раз доходчиво объяснял, почему не примыкает к кружкам, семинарам уважаемых коллег и друзей.)

4 Н. В. Мотрошилова

А. Зиновьев, впоследствии, как известно, объявивший себя «само-стоятельным государством», и в 60-е годы работал самостоятельно, обо-собленно. Я также не замечала, чтобы такие быстро набиравшие квали-фикацию и известность «шестидесятники», как П. Гайденко, Ю. Давыдов, Э. Соловьев, А. Огурцов в то время работали только в рамках сколько-нибудь консолидированных групп. (И я сама предпочитала такой же способ более обособленного существования в философии — возможно, еще и по той причине, что области моего тогдашнего преимущественно-го теоретического интереса — феноменология Э. Гуссерля и социология познания — в то время были известны у нас очень, очень немногим.) Од-нако и эти молодые тогда философы, предпочитавшие более индивиду-альные способы работы, бесспорно, ощущали свою духовную связь именно с неортодоксальными сообществом.

Как бы ни складывались способы работы у различных философов, вместе они составляли именно со-общество. Книги, статьи друг друга, тогда еще немногочисленные, они читали, живо обсуждали, судили работы друг друга и собственные сочинения по достаточно строгому счету. Все эти люди тянулись друг к другу; они знали, что в сложных случаях могут рассчитывать на поддержку коллег и сами готовы были ее оказать. Эти черты духовно-коммуникативной атмосферы 60-х годов давно уже осмысливают и обсуждают, говоря о так называемом шестидесятни-честве, о шестидесятниках. Не могу не привести пространную выписку из А. Гусейнова, взятую из его предисловия к моей книге «Работы разных лет»; он писал о шестидесятниках так:«Это были конкретные, известные по именам, в большинстве своем знавшие друг друга люди, которые исповедовали определенные ценности и были сплочены благодаря им... Шестидесятники не просто обозначили сдвиг от монументальности, самопожертвования, послушания к камерности, приватности, индивидуальной ответственности. Они были вдохновлены этим и вели себя как люди, которые знают очень великую тайну... Шестидесятники создали больше, чем особую атмосферу, они создали особое публичное пространство. По существу, это был «параллельный полис», если воспользоваться термином В. Гавела, но только по существу, ибо формально он не был отделен от основного (официального) полиса, а находился внутри него. Шестидесятники, используя наличные формы жизни, одновременно стремились преобразовать, трансформировать их, они были деятельны, активны, всюду, где могли и как могли навязывали свои критерии... Шестидесятничество... было воплощено в индивидах, их личных отношениях, поступках, функционировало так, как если бы представляло собой этическое состояние. Это единственное в своем роде сочетание социального и индивидуального, когда первое было скрыто, спрятано во втором, когда не общественные маски застывали на лицах, урезая, усредняя, омертвляя их, а напротив, живые трепетные лица просвечивали сквозь общественные маски, этот уникальный опыт неотчужденного существования в отчужденном и даже чуждом социуме составляет характерную черту шестидесятничества вообще, философского шестидесятничества в особенности» . Как человеку, принадлежащему к поколению шестидесятников, мне трудно объективно судить о том, верна ли или сколь верна эта характеристика. Ценно во всяком случае то, что она исходит от человека следующего поколения — принадлежащего, скажем так, к «семидесятникам».

Хотелось бы также напомнить, сколь оживилась в 50-60-х годах не-формальная, неофициальная коммуникативная деятельность. Конечно, будучи сотрудниками философских учреждений, представители неорто-доксального сообщества участвовали и в официальных конференциях, симпозиумах, подчас придавая им более свежее звучание. Но насколько более оживленными и содержательными были траектории коммуника-ции неофициальных сообществ, что было вполне понятным следствием зарождающейся плюральности, разнообразия возникающих новых центров и формирующихся школ. Как будто бы привычные слова «семинар», «конференция», «доклад», «дискуссия» наполнились новым и очень важным, поистине знаковым смыслом. По всей стране стали действовать как бы стихийно возникшие, никем сверху не навязанные, но регулярно работавшие творческие семинары. Сами их участники становились инициаторами конференций, дискуссий, потом регулярно проводившихся в Москве, Ленинграде, Минске, Киеве, Новосибирске, Томске, Екатеринбурге, Ростове-на-Дону, Риге, Тбилиси и других городах нашей страны. Не забудем, что на них охотно и быстро съезжались, слетались относительно молодые или очень молодые (приходило следующее новое поколение!) люди, легкие на подъем, динамичные, нередко честолюбивые, с немалыми научными амбициями и фундаментальными замыслами, для которых именно научные, исследовательские контакты становились важнейшими способами приращения информации, сообщения, проверки собственных гипотез. Это были дискуссии — именно содержательные споры, а не идеологические проработки, с которыми в совсем недавнее время ассоциировались слова «философская дискуссия»...