НОВЫЙ ОБРАЗ МАРКСА В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ФИЛОСОФИИ 50-70-Х ГОЛОВ

Если давно зафиксирован (и, думается, преувеличен в его значении) факт господства марксизма-ленинизма не только в идеологии, но и в философии, в известной степени во всей отечественной гуманитарной культуре, то куда меньше признано и осознано, сколь различными были два типа усвоения и освоения самого марксизма, сложившиеся в нашей стране в 50-70-е годы XX в., и насколько один из них был созвучен марксизму, развивавшемуся тогда на Западе.

Небольшая ниша для исследований, правда, и здесь все же существовала. В Советском Союзе если не растили специально (и не уберегали от арестов), то не оставляли без работы группу «спецов», профессионально занимавшихся изданием сочинений Маркса, а значит, осведомленных, по крайней мере, в области фактографического марксоведения. В советские годы все же появлялись и философские марксоведческие работы, в которых, разумеется, никак нельзя было обойтись без идеологических вставок «да злобу дня», но в которые можно было включать исследовательский пласт. (Пример — книга В.Ф. Асмуса «Маркс и буржуазный историзм», 1933.)

В 50-60-е годы ниша эта значительно расширилась благодаря тому, что представители различных поколений, а особенно более молодые авторы, отчетливо поняли: произведения Маркса и развитие марксизма в случае соответствующего подхода к ним могут стать объектами исследования не в меньшей степени, чем другие исторические результаты мыслительной деятельности.

Есть еще один момент, который нам следует принять в расчет. Дело в том, что новое обращение к Марксу еще в предвоенные, а особенно в первые послевоенные десятилетии сделалось одним из центральных феноменов мирового философского развития. Через влияние обновленного марксизма прошли многие выдающиеся представители западной мысли, впоследствии признанные ее классиками. Вот почему у ряда влиятельных направлений философии Запада, зародившихся до Второй мировой войны, но особое влияние приобретших во время войны и после нее, четко просматривалась марксистская родословная (о чем в нашем исследовании еще будет идти речь). Для 40-60-х годов была характерной особая увлеченность достаточно крупных, популярных тогда западных авторов работами молодого Маркса, что не случайно объединялось с погружением в наследие Гегеля. Несколько позже к центру интереса придвинулся «Капитал». И вот ровно то же в 50-60-е годы стало происходить в стране за «железным занавесом»!

Марксоведческие работы молодых тогда, но быстро приобретавших известность отечественных авторов некоторое время находились в центре их исследовательского интереса — и интереса группировавшейся вокруг них творческой молодежи. Среди первых работ такого рода поистине знаковыми стали: упомянутая диссертация А. Зиновьева и книга Э. Ильенкова, обе посвященные «Капиталу», хотя и написанные по-разному; первые статьи М. Мамардашвили о проблемах сознания и «превращенных формах сознания» у Маркса; книга Ю. Давыдова «Труд и свобода»; исследование Н. Лапина «Молодой Маркс»; произведения М. Туровско-го, Г. Батищева и других авторов. М. Розов, один из заметных наших авторов, чей творческий путь также начался в 50-х годах, сравнительно недавно так написал об оригинальном отечественном методологе Г.

М. Розов последовательно доказал этот свой тезис, выявив в работах Щедровицкого «по крайней мере пять принципов марксизма», коими яви-лись: установка на поиск социальной субстанции; понимание социальной природы человека и человеческого познания; метод восхождения от абстрактного к конкретному; первый тезис о Фейербахе; толкование последнего, XI тезиса о Фейербахе как деятельностно-проективного принципа. Полагаю, что многие отечественные философы (все равно, считают ли они себя марксистами сегодня) прошли через восприятие, влияние, продумывание этих принципов, тем более что они увязывали такие исследовательские установки и максимы также и с совокупными достижениями философии Нового времени, а особенно — немецкой классической философии. (Что я, в частности, могу сказать о самой себе: поскольку один из плодотворных источников социологии познания в ее историческом варианте — идеи Маркса, моя собственная работа в социологии познания и науки пересекалась и до сих пор пересекается с этими идеями; поскольку истолкование Марксом Гегеля — один из важнейших феноменов истории философии, в гегелеведческой работе я принимала и принимаю это в расчет.)

Нельзя было не заметить, что наши авторы, в том числе и считающие себя марксистами, частенько вкладывали в толкование философии Маркса дорогие им самим идеи, сглаживая острые углы и прямо возводя марксизм, порой искусственно, на уровень самых современных проблем и требований. Казалось бы, в случае марксоведческих работ их объект мог считаться более чем «благонадежным». Однако философские догматики (с их удивительным идеологическим нюхом) постоянно держали под подозрением неугодное им новое отечественное «марксоведение». Со своей позиции они были правы. От названных сочинений, идей исходила опасность прежде всего для догматики, потому что по мотивации и содержанию эти работы, как сказано, были исследованиями, а не набором идеологических штампов.

Немалую угрозу для догматики несло в себе почти всегда заключенное в акцентировании Марксовой мысли противопоставление ее «ленинскому этапу».

Открыто высказывать, защищать такие максимы в нашей стране долгое время было невозможно.

Итак, благодаря возникновению неортодоксального сообщества в нашей стране именно из философского учения Маркса (отчасти при противопоставлении Энгельсу и Ленину) были заботливо вычленены, тщательно исследованы и творчески развиты лучшие его элементы, к которым можно отнести идеи и концепции гуманизма, отчуждения, превращенных форм сознания; учение о науке, например, о науке, пре-вращенной в непосредственную производительную силу; концепцию социально-исторической обусловленности познания и знания, критики идеологии, а также анализ философских идей и методов Гегеля, Фейер-баха и других мыслителей. Марксоведческий исследовательский потен-циал отечественной философии 50-60-х годов оказался столь сильным, что западные философы, марксисты по своему генезису или марксоведы по объекту исследований, — когда они стали встречаться на зарубеж-ных конференциях с учеными из СССР или бывать в нашей стране, — с удивлением констатировали очень высокий и именно исследовательский уровень работ о Марксе в тот же период, т. е. во временной исследова-тельской синхронности, появившиеся у нас на родине .

Нельзя забывать и том, что после 1956 года нашим исследователям можно было время от времени надеяться на непосредственные контакты с западными коллегами. Об одном из таких событий будет кратко расска-зано далее.