Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ (1821 — 1881)
Как мне здесь всё ненавистно. Какие подлые немцы...
...Эмс страшно дорогой городишко. Я очень много плачу и еслиб ты знала как всякий из этих немцев считает тебя за доходную статью, как безо всякого стыда приписывает на счёте то, что ты никогда не брал, надеясь, что ты не проверишь!..
Немцы до того грубо воспитаны (все), что если он стоит сзади кого бы там ни было в ряду и ждёт очереди, то, так как он держит *в руке стакан и от нетерпения беспрерывно подымает его, чтоб показать, что он ждёт, то, чтоб не держать стакан на весу, он кладёт обыкновенно свою руку с стаканом на плечо впереди стоящего, даже хоть на даму.
Я этого раз не позволил и прочёл одному немцу наставление, что он дурно воспитан. Немец вспыхнул и ответил мне, что здесь места нет для салонных вежливостей. Я ответил ему, что, чтоб быть вежливым для деликатного человека всегда найдётся место.Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской.
Вот господин Крафт... Вследствие весьма обыкновенного факта, пришёл к весьма необыкновенному
заключению, которым всех удивил. Он вывел, что русский народ есть народ второстепенный... которому предназначено послужить материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли в судьбах человечества.
«Подросток».
Второе обстоятельство, разозлившее меня и сделавшее несправедливым, был новый кельнский мост. Мост, конечно, превосходный, и город справедливо гордится им, но мне показалось, что уж слишком гордится. Разумеется, я тотчас же на это рассердился. При том же собирателю грошей при входе на чудесный мост вовсе не следовало брать с меня эту благоразумную пошлину с таким видом, как будто он берёт с меня штраф за какую-то неизвестную мне мою провинность. Я не знаю, но мне показалось, что немец куражится. «Верно догадался, что я иностранец, и именно русский», подумал я. По крайней мере, его глаза чуть не приговаривали: «Ты видишь наш мост, жалкий русский,—ну, так ты червь перед нашим мостом и перед всяки немецки человек, потому что у тебя нет такого моста».
Согласитесь сами, что это обидно. Немец, конечно, этого вовсе не говорил, даже, может, и на уме у него этого не было, но ведь это всё равно: я так был уверен тогда, что он именно это хочет сказать, что вскипел окончательно. «Чорт возьми, думал я, мы тоже изобрели самовар... У нас есть журналы... У нас делают офицерские вещи... у нас...» Одним словом, я рассердился и, купив склянку одеколону (от которой уж никак не мог отвертеться), немедленно ускакал в Париж, надеясь, что французы будут гораздо милее и занимательнее... Даже луч солнца, простой какой-нибудь луч солнца тут много значил... сияй он над собором, как и сиял он во второй мой приезд в город Кельн, и здание наверно бы ине показалось в настоящем своем свете, а не так, как в то пасмурное и даже несколько дождливое утро, которое способно было вызвать во мне одну только вспышку уязвлённого патриотизма.«Зимние заметки о летних впечатлениях>>.
Боже, что это за скучный, [за] ужасный город Берлин!..
Немцы в воскресение были все на улицах и в праздничном платье, народ грубый и неотё-санный...
В заключение об Эмсе—здесь давка, публика со всего мира, костюмы и блеск и всё-таки одна треть №№-в не заняты. Магазины подлейшие. Хотел было купить шляпу, нашёл только один магазинишка, где товар как у нас на толкучем. И всё это выставлено с гордостью, цены непомерные, а купцы рыло воротят.
Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской.
Немцы народ по преимуществу самодовольный и гордый собою. В пьяном же Немце эти основные черты народные вырастают в размерах выпитого пива. Пьяный немец несомненно^ счастливый человек и ни-когда не плачет: он поёт самохвальные песни и гордится собою. Приходит домой пьяный, как стелька, но гордый собою.
Ф. М. Достоевский — А. Г. Достоевской.
Возьмём сначала ближайшего соседа нашего, немца. Приезжают к нам немцы всякие: и без царя в голове, и такие, у которых есть король в Швабии, и учёные, с серьёзною целью узнать, описать и таким образом быть полезным науке России, и не- учёные простолюдины с более скромною, но добросовестною целью печь булки и коптить колбасы—• разные Веберы и Людекенсы.
Иные даже принимают себе «раз навсегда за правило даже за священ-ную обязанность» знакомить русскую публику с разными европейскими редкостями и потому являются разными великанами и великаншами, с учёным сурком или обезьяною, нарочно выдуманною немцами для русского удовольствия. Но какая бы ни была разница между учёным немцем и простолюдином в понятиях, в общественном значении, в образовании и в цели посещения России,—в России все эти немцы немедленно сходятся в своих впечатлениях. Какое-то больное чувство недоверчивости, какая-то боязнь примириться с тем, что он видит резко на себя не похожего, совершенная неспособность до-гадаться, что русский не может обратиться совершенно в немца и что' потому нельзя его мерить на свой аршин, и, наконец, явное или тайное, но во всяком случае беспредельное высокомерие перед русскими,—вот характеристика почти всякого немецкого человека во взгляде на Россию.<<Критические статьи». Как только въехали в немецкую землю, так тотчас же все шесть немцев нашего купе, чуть только заперли нас вместе, заговорили между собою о войне и о России. Мне это показалось любопытным, и хоть я знал, что в немецкой печати, именно теперь, огромный толк об России, но всё же не думал, что об этом у них и на площадях говорят. Это были далеко «не высшие» немцы; тут наверное не было ни одного барона и даже ни одного немецкого военного офицера. Да и говорили они не о «высшей» политике, а лишь об настоящих силах России, преиму-щественно военных, об силах лишь в данный момент, в настоящую минуту. С торжествующим и даже несколько надменным спокойствием они сообщили друг другу, что никогда ещё Россия не была в таком слабом состоянии по части вооружения и проч. Один важный и рослый немец, ехавший из Петер-бурга, сообщил самым компетентным тоном, что у пас, будто бы, не более двухсот семидесяти тысяч чуть-чуть порядочных скорострельных ружей, а остальное всё лишь переделка кое-как из старого и что гсех скоросгрельных ружей, вместе взятых, не доходит, будто бы, и до полумиллиона. Что металлических патронов у нас заготовлено пока ещё не более шестидесяти миллионов, т.
е. всего лишь по шести-десяти выстрелов на солдата, если считать всю армию во время войны в миллион, и, кроме того, утверждал, что и патроны-то эти дурно сделаны. Они, впрочем, толковали довольно весело. Надо заметить, что они знали про меня, что я русский, но по нескольким словам моим с кондуктором, очевидно, заключили, что я не знаю по-немецки. Но я хоть и дурно говорю по-немецки, за то понимаю. После не-которого времени я счёл «патриотическим долгом» возразить, но как можно менее горячась, чтоб попасть в их тон, что все их цифры и сведения преувеличены в дурную сторону, что ещё четыре года назад у нас вооружение войск доведено было до весьма удовлетворительного результата, но что с тех пор оно ещё увеличилось, так как дело вооружения продолжается беспрерывно, и что мы теперь никому не уступим. Они выслушали меня внимательно, не смотря на мой дурной немецкий раз-говор, и даже сами подсказывали мне всякий раз то немецкое слово, которое я забывал и на котором запинался в речи, ободрительно кивая головами в знак того, что меня понимают. (N. В. Если вы говорите дурно на немецком языке, то, чем выше по образова-нию немец—ваш слушатель, тем скорее он вас поймет; 60 с уличной же толпой, Или, например-, с прислугой, дело совсем другое: те понимают тупо, хотя бы вы забыли всего одно слово в целой фразе, и особенно, если, вместо общеупотребительного какого- нибудь слова, употребили другое, менее принятое; тут вас иногда даже совсем не поймут. Не знаю, так ли это с французами, с итальянцами, но вот про русских севастопольских солдат рассказывали и писали, что они разговаривали с пленными француз-скими солдатами в Крыму (разумеется, жестами!) и умели понимать их; стало быть, еслиб знали хотя только половину слов, которые говорил француз, то поняли бы его совсем. Немцы не сделали мне ни одного возражения, они лишь улыбались словам моим, но не высокомерно, а даже одобрительно, совершенно уверенные, что я, как русский, говорю лишь защищая -русскую честь, но по глазам их было видно, что не поверили мне ни капли и остались при своём.<<Дневник писатгля
Теперь, с разгромом Франции, передовой главнейшей и христианнейшей католической нации, пять лет назад, германец уверен уже в своём торжестве всецело и в том, что никто не может стать вместо него в главе мира и его возрождения.
Верит он этому гордо и неуклонно; верит, что выше германского духа и слова нет иного в мире и что Германия лишь одна может изречь его. Ему смешно даже предположить, что есть хоть что-нибудь а мире, даже в зародыше только, что могло бы заклю-чать в себе хоть что-нибудь такое, чего бы не могла заключать в себе предназначенная к руководству мира Германия. Между тем очень не лишнее было бы заметить, хотя бы только в скобках, что во все девятнадцать веков своего существования Германия, только и делавшая, что протестовавшая, сама своего нового слова совсем ещё не произнесла, а жила лишь всё время одним отрицанием и протестом против врага своего, так что, например, весьма и весьма может случиться такое странное обстоятельство, что когда Германия уже одержит победу окончательно и разрушит то, против чего девятнадцать веков протестовала, то вдруг и ей придётся умереть духовно самой, вслед за врагом своим, ибо не для чего будет ей жить, не будет против него протестовать...<<Дневник писателя Идею славянскую германец презирает так же, как и католическую, с тою только разницею, что последнюю он всегда ценил как сильного и могущественного врага, а славянскую идею не только ни во что не ценил, но и не признавал её даже вовсе до самой последней минуты. Но с недавних пор он уже начинает коситься на славян весьма подозрительно. Хоть ему и до сих пор смешно предположить, что у них могут быть тоже хоть какие-нибудь цель и идея, какая-то там надежда тоже «сказать что-то миру», но, однакоже, с самого разгрома Франции мнительные подозрения его усилились, а прошлогодние и текущие события уж, конечно, не могли облегчить его недоверчивости. Теперь положение Германии несколько хлопотливое: во всяком случае и прежде всяких восточных идей ей надо кончить своё дело на Западе. Кто станет отрицать, что Франция, недобитая Франция, не беспокоит и не беспокоила германца во все эти пять лет после своего погрома именно тем, что он не добил её. В семьдесят пятом году это беспокойство достигло в Берлине чрезвычайного даже предела, и Германия наверно ринулась бы, пока есть ещё время, добивать исконного своего врага, но помешали некоторые чрезвычайно сильные об- 62 стоятельства.
Теперь же, в этом году, сомнения нет, что Франция, усиливающаяся материально с каждым годом, ещё страшнее пугает Германию, чем два года назад. Германия знает, что враг не умрёт без борьбы, мало того, когда почувствует, что оправился совершенно, то сам задаст битву, так что черев три года, через пять лет может быть будет уже очень поздно для Германии. И вот, в виду того, что Восток Европы так всецело проникнут своей собственной, вдруг восставшей идеей, и что у него слишком много теперь дела и у себя самого, в видутого весьма и весьма может случиться, что Германия, почувствовав свои руки на время развязанными, бросится на западного врага окончательно, на страшный кошмар её мучающий и—всё это даже может случиться в слишком и слишком недалёком будущем. Вообще же можно так сказать, что если на Востоке дела натянуты, тяжелы, то чуть ли Германия не в худшем ещё положении. И чуть ли у ней ещё не более опасений и всяких страхов в виду, несмотря на весь её непомерно гордый тон,—и это по крайней мере нам можно взять в особое внимание.<'Дневник писатгля
Еще по теме Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ (1821 — 1881):
- Ф. М. Достоевский.
- 7. Ф.М. Достоевский
- Достоевский Ф.М. (к 155-летию со дня рождения)
- § 15. ОБЩИЙ АРХИТЕКТУРНЫЙ ПЛАН ТЮРЕМ 1821 ГОДА
- § 2. Ф. М. Достоевский в трудах скапдпнавских авторов
- Философия права 1821
- Ф. Достоевский о природе зла
- Польські голоси про панщину 1821 — 1845 p.
- Інтернат Воскресенців у Львові, 1881. p.
- Ощущение времени (весна 1881 года)
- Достоевски
- Англо-бурская война 1880— 1881 гг.