§ 2. Ф. М. Достоевский в трудах скапдпнавских авторов

При всей сложности и многогранности наследия Достоевского можно все же различать две тенденции, которые красной нитью проходят через все его произведения. Это, с одной стороны, его иррационализм, его идеи «смирения» и религиозности — реакционная сторона творчества Достоевского, и, 'с другой стороны,— реалистические черты в творчестве Достоевского, сочувствие «бедным людям» России его времени. От Достоевского можно идти двумя путями: можно развивать и реакционные, и прогрессивные элементы наследия Достоевского.

Большинство монографий скандинавских авторов, посвященных Достоевскому, идут по первому пути. Ярким примером работ такого рода является книга норвежского литературоведа Сигурда Фастинга Якобсена «Достоевский и нигилизм»[295]. Эта книга содержит как бы свод аргументов всех тех, кто подхватывает именно момент иррационализма в творчестве Ф. М. Достоевского.

Бесспорно, что в творчестве Достоевского имеется элемент иррационализма. Разум, по Достоевскому,— только часть человеческой души. Сам разум должен подчиняться воле, а волю, желание, Достоевский ставит выше разума. Достоевский опасается, что если человек будет руководствоваться только разумом, то он станет чем-то вроде «фортепианной клавиши» или «органного штифтика». При помощи одного разума человек не может стать свободным. Уже здесь мы видим зачатки индивидуализма. Человек не должен быть фортепианной клавишей, он должен быть тем. кто играет на этом фортепиано. И он как человек, индивид, должен быть свободным, ему должно быть позволено проявлять свою душу в желаниях и капризах.

Эту черту индивидуализма Достоевского затем пропагандировал реакционный французский писатель Ан- дре Жид в своей книге о Достоевском К Он ' писал: «Личная жизнь здесь более важна, чем отношения между людьми.

Сигурд Фастинг Якобсен в основном разделяет взгляды А. Жида. Он начинает свою книгу с утверждения о том, что Достоевский решительно отличался от великих реалистов XIX в. Бальзака, Флобера, Тургенева, Диккенса, Толстого тем, что они описывали человека внешне, объясняли человека, исходя из социальных, общественных отношений, в то время как Достоевский исходит из внутренней сущности человека.

Все «реалисты», считает Якобсен, останавливаются у границ «метафизического», а Достоевский «метафизическое» кладет в основу своего творчества. Если другие реалисты описывают людей в социально-психологическом плане, пишет наш автор, то Достоевский описывает их в психологическо-метафизическом плане. И именно в этом Якобсен видит преимущество Достоевского перед другими великими писателями: он лучше всех показал метафизически иррациональную сущность человеческой души. Прежде всего за религиозные искания и иррационализм, а не за социальный протест, выраженный в художественном творчестве писателя, не за постановку вопроса — кто виноват в уродовании жизни «бедных людей», норвежский историк литературы считает Достоевского одним из самых великих гениев человечества.

Налицо в корне неправильная, ненаучная концепция.

В том, что Ф. М. Достоевский был великим писателем, никто не сомневается. Но стал ли он великим писателем в силу элементов иррационализма и реакцион- ности, присущих его творчеству? Отнюдь нет. Было бы правильнее сказать, что он был великим писателем, несмотря "на эти черты его творчества и вопреки им.

Присмотримся ближе к концепции «иррациональности души». Суть этой концепции в том, что человека нельзя объяснить, исходя из общественных отношений.

Все эти примеры из жизни самого Достоевского показывают, согласно Якобсену, иррациональную природу души человека. Признание того, что в душе борются силы добра и зла,— это логично, это рационально. Но при этом душа, согласно Якобсену, все-таки метафизического происхождения, индивидуум утверждает себя как человек только в своей вере в бога. Вот тут-то автор и выдает себя с головой. Вот для чего была нужна вся эта аргументация! Если признать человека существом, чья природа, сущность объясняется объективными, общественными законами, то получится, что человек, используя объективные законы общественного развития, в состоянии изменить социальную среду так, чтобы в .силу этих изменений обеспечить себе подлинную свободу. А этого-то Якобсен признать не может. По его мнению, человек — иррациональное существо. Свободен только религиозный человек. Внешняя среда не влияет на человека. Значит, незачем бороться за социализм.

Вот остов рассуждений С. Ф. Якобсена: рационалистическое воззрение на человека охватывает только одну двадцатую часть человеческой способности жить; освобождение человечества не имеет ничего общего с рационализмом. Свобода человека иррациональна, человек достигает свободы только «внутренними силами», силами своей души и в конечном счете преклонением перед величием господа бога. Эту точку зрения защищает и идеалист Штейнберг в своей книге «Идея свободы», посвященной творчеству Достоевского. «Свобода,— пишет он,— означает на самом деле только свободу самосознания, а именно независимость его от всего, что находится вне его»

Согласно Якобсену, добро и зло также не подчиняются разуму.

Якобсен подхватывает учение Достоевского о сострадании, смирении как пути к счастью, к религии. Он указывает на Соню Мармеладову в романе «Преступление и наказание» как на символ этого учения. Соня действительно воплощает идеи любви и страдания, она — образ сердца, чувства, в то время как атеист Раскольников—образ разума, рассудка. И судьба Раскольникова, как утверждает Якобсен, должна показать крах его идеалов, крушение его идеи о «сверхчеловеке», идеи о «разумной работе» в помощь человечеству. Он пойдет по пути, указанному Соней,— по пути смирения и христианской любви.

Но разве в этом разрешение проблемы? Разве в том решение, что «одного ума недостаточно», что надо идти по пути внутреннего возрождения в духе Иисуса Христа, в духе религии? С. Ф. Якобсен косвенно утверждает, что это именно так.

Здесь Якобсен явно искажает учение Достоевского. Ведь в романе «Братья Карамазовы» в главе «Бунт», где Иван и Алеша разговаривают о страданиях детей, Иван спрашивает, что нужно делать с генералом, который заставил псов растерзать мальчика: «Расстрелять?» И Алеша отвечает: «Расстрелять!» Значит, все-таки недостаточно указать генералу на путь сострадания и возрождения в Христе! Все-таки нужно наказать виновных, устранить реальные причины страдания детей! Все-таки нужно найти разумные причины вещей, а не отказываться от разума в духе Мити Карамазова и Сони Марме- ладовой!

Но на это Якобсен не обращает внимания. Именно путь иррационализма Якобсен пытается представить как единственно оправданный и возможный путь.

Этим как будто и доказано, что «нигилист» Иван Карамазов побежден, что нужно изменять не внешние материальные условия существования человека, а душу его, сердце его.

Слово «нигилист» Якобсен понимает в чрезвычайно широком смысле. Этим словом он объединяет материалистов всех направлений, включая «нигилистов» типа Базарова, революционеров — сторонников и последователей Чернышевского, анархистов и даже марксистов. Он считает Раскольникова «настоящим нигилистом», прообразом революционеров всех времен. «Раскольников признает только, одну двадцатую часть сущности человека— способность разума, про другие 19/20 части он ничего не знает»

* 5. Jaoobaen, Doetojeveklj og nihlltanen, p. 21.

Раскольников совершил убийство с разумной целью: он хотел сделать свою мать и свою сестру счастливыми. «Аргументация Раскольникова в сущности совпадает с аргументацией нигилистов и не только с их аргументацией — каждый революционер, независимо от времени и места, использовал и использует то же самое оправдание альтруистического убийства...»,— пишет Якобсен.

Образ Раскольникова здесь изображен в грубо извращенном виде. Да и кто, кроме отъявленных врагов общественного прогресса, может охарактеризовать всех тех, кто не принимает теорию смирения словом «революционер»? Мы встречаем здесь очевидную попытку использовать образ Раскольникова для клеветы на дело социальной революции.

Можно ли считать Раскольникова революционером? Нет, нельзя. Он — просто мелкобуржуазный анархист, индивидуалист, который не имеет ничего общего с социалистом или революционером. Это явствует из слов самого Раскольникова, да и сам Достоевский признал, что его герой не социалист (см. письмо Каткову, сентябрь 1865 г.).

Осуждать дело всякой революции на основе того, что «бунт» Раскольникова потерпел полный крах, — это гнусная клевета на революцию. Вполне понятно, что индивидуалистически-анархический бунт терпит крах. Но разве революция от этого страдает? Отнюдь нет. Революция — это дело трудящихся масс, а не отдельных социальных отщепенцев, которые так же далеки от революционной борьбы, как и Раскольников, как и сам С. Ф. Якобсен.

Отождествляя образ Раскольникова с образом «нигилиста», «революционера» вообще, Якобсен думает, что им доказана несостоятельность разумного разрешения общественных проблем (ведь разум — это только 1/20 человеческой души). Это означает, по мнению Якобсена, что революция подавляет 19/20 части человеческой души, что в странах, где происходила революция, короче в социалистических странах, человеку не дано знать о 19/20 части своего существа, он изведал только 1/20 часть его. Вот в чем заключается цель всей аргументации Якобсена! При капитализме все «свободны» знать о 20/20 своей души, а при социализме человеку ведома только 1/20 ее часть.

До убийства Раскольников знал только об 1/20 части своей души, а после он стал знать всю свою душу. И он нашел единственно «правильный» выход: добровольно признаться в своем преступлении и добровольно поехать на каторгу в Сибирь, «прихватив» с собой Соню Мармеладову.

С. Ф. Якобсен пытается убедить читателя, что истолкование судьбы Раскольникова означает: всякая революция — это преступление. Тот, кто на деле поддерживает революцию, должен потерпеть поражение и смириться со своим положением во имя Христа и религии.

Человек должен отрицать себя как разумное существо и смиренно принимать свою судьбу. Здесь Якобсен воскрешает ницшеанскую теорию о «морали рабов» и «морали господ». Он подхватывает самую реакционную сторону в творчестве Ф. М. Достоевского и развивает ее в еще худшем направлении.

Трагедия Достоевского заключается в том, что он отверг капитализм и буржуазию, а с ними и социализм и пролетариат как нечто неприемлемое. «Язва пролетари- атства» была для него так же противна, как сама буржуазия. Он сочувствовал «бедным людям», сострадал им, но не сумел встать на путь борьбы за их освобождение. Поэтому Достоевский прибегнул к мистике и религии, а на самом деле изменил своим «бедным людям».

Но все же мы не были бы вправе называть Достоевского великим писателем, если бы эта реакционная сторона была сущностью его творчества. При всей трагичности судеб героев Достоевского, безвыходности их положения, одно остается неизменным — это горячая любовь Достоевского к униженным и оскорбленным, реалистический анализ их общественной и духовной жизни. В этом величие Достоевского, в этом его гениальность.

На примере романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» можно видеть не только отрицательные стороны его творчества, но и силу того социального протеста, который свойственен ему. Ведь судьба каждого из персонажей этого романа осуждает именно то общество, которое обрекло их на суровую участь. Или подчиняйся, или подчиняй других! Будь или господином Лужиным или же Мармеладовым! Вот вывод, который прямо вытекает из содержания романа. Иного выхода нет. Единственный выход—идти на смерть. На такую судьбу обрек себя Мармеладов — но это не решение вопроса. Остаются те социальные условия, которые еще продолжяют обрекать всех обездоленных на нищету и смерть. В этом проявляется сила социального протеста романа.

Нет и выхода в подчинении буржуазному разуму г. Лужина. И понятно, что Достоевский ненавидит его всем сердцем. Это совершенно естественно. Но здесь он отождествляет буржуазный разум с разумом вообще. Из этого вовсе не следует вывод, который делает Достоевский, что лучше смириться, подчиниться, как бы отказаться от разума. «Приятнее быть обиженным, чем необиженным»,— говорит Ипполит в «Идиоте». Лучше быть осужденным на тяжкую судьбу, чем быть деловитым эгоистом типа г. Лужина. Достоевский не сумел сделать правильных выводов. Он пытается представить путь Сони Мармеладовой как единственно возможный выход. Реакционные идеологи типа С. Ф. Якобсена подхватывают эту попытку и истолковывают ее в том смысле, что Мармеладовым не нужно ничего, кроме спокойствия духа и веры в бога. И человек, который отказывается от этого пути,— скверный, жалкий, низкий, жестокий.

Буржуазные проповедники иррационализма восхваляют буржуазный разум, разум господина Лужина. Это и есть тот верховный, единственно верный разум божий, которому мы все должны повиноваться! Правда, чтобы аргументировать необходимость этого, приходится не принимать во внимание достижений науки, отбрасывать опыт исторического развития, приходится молчать об общественном положении Мармеладових и Раскольнн- ковых. Но видите ли, разглагольствуют иррационалисты, наша душа сложная, и наука не в состоянии все объяснить. Поэтому давайте не будем отыскивать неприятных фактов, а лучше обратим наши взоры к господу богу!

Во всей книге господина Якобсена господин Лужин не упоминается. И это понятно. Анализ его роли в романе «Преступление и наказание» мог бы выявить неприятные факты! И может быть, в результате этого анализа окажется, что нужно отказываться не от разума, а от неверия в разум, от враждебности к йауке.

Где же выход из того тупика, в который Достоевский заводит своих героев? Выход в революционной деятель- ности тех людей, которые вынуждены подчиняться господам Лужиным. Выход именно в уважении к разуму «бедных людей», в активном участии в революционной деятельности пролетариата, направленной на низвержение власти господ Лужиных, власти буржуазии.

В том-то и величие Ф. М. Достоевского, что судьбами своих героев он ведет нас прямо к таким выводам. Короче говоря, в реализме заключается великая жизненная сила произведений Достоевского, а не в его иррационализме и учении о нравственном самосовершенствовании.

Естественно, что Якобсен, который делает самые реакционные и иррационалистические выводы из творчества Ф. М. Достоевского, извращает также понятие материализма (Якобсен называет его «нигилизмом»). Он прямо отождествляет вульгарный материализм с материализмом вообще и в том числе с марксистским материализмом. «Общим для всех форм, которые принял нигилизм в течение XIX столетия вплоть до марксизма, является с некоторыми вариациями материалистическое воззрение на человека, которое мы находим у Базарова...» Далее Якобсен называет Белинского «первым нигилистом России». Н. Г. Чернышевскому также приклеивается ярлык «нигилиста». И, как уже было показано, Якобсен видит далее заслугу Достоевского в том, что в образах Раскольникова и Ивана Карамазова он отверг мировоззрение «нигилистов».

Между тем кому неведомо, что вульгарный материализм Бюхнера и диалектический материализм Маркса и Энгельса между собой не имеют ничего общего. Марксизм решительно отвергает вульгарный материализм, который объявляет мышление человека таким же материальным процессом, как выделение печенью желчи. На самом деле такой материализм является только идеализмом наизнанку. Такой материализм подвергали критике и революционные демократы—Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов и др. Они считали, что мышление — это продукт высокоразвитой материи; им во многом удалось преодолеть ограниченность и механистического материализма.

Тем более диалектический материализм не может согласиться как с вульгарным, так и с механистическим материализмом. Согласно диалектическому материализм му познание человеком объективных законов природы и общества осуществляется не ради одного лишь познания, а для того чтобы применить полученные знания на практике. Диалектический материализм стремится познать внешнюю действительность и проникнуть в сущность ее законов революционным путем.

Оценка романа Ф. Мgt; Достоевского «Преступление и наказание» зависит от того, насколько глубоко и верно критик вникает в сущность той общественной среды, в которой живут и действуют его герои. Всего этого не признает господин С. Ф. Якобсен. Он идет как раз по противоположному пути, не будучи заинтересованным в раскрытии самой сущности персонажей, а интересуясь лишь тем, насколько эти персонажи пригодны для доказательства необходимости подчинения и веры в бога. Но этот путь с неизбежностью приводит к мистицизму и отказу от революционной борьбы. В действительности же не тот обречен на гибель, кто старается объяснить явления природы и общества разумно, с помощью марксистского материализма, а именно тот, кто, веря в бога, отдает себя иррационалистической мистике уходящего класса буржуазии.

Но этого, главного, не понять Якобсену и его единомышленникам, которые истолковывают наследство Достоевского в том же духе, как и С. Ф. Якобсен.

Так, например, датский литературовед Вильгельм Грёнбех в своей книге «Достоевский и Россия его времени» (1948) всячески старается найти доводы в поддержку религиозных тенденций у Достоевского. По Грён- беху, Достоевский нашел настоящих людей лишь на каторге в Сибири. Из этого он сделал вывод, что зло — естественное состояние человека, от которого он отходит к добру, к освобождению своему через страдания. «Через него (т. е. страдание) освобождаются силы в центре души, а именно добро и сердечность» [296].

Освобожденный человек, по мнению Грёнбеха, достигает самого драгоценного—ему позволяется «делать то, что хотение и желание внушают ему, и все равно, причиняют ли действия его радость или страдание»[297]. И это потому, что такой человек видит действительность «во внутренней сущности самого себя», потому, что он «постиг бога».

Вот основной вывод, к которому приходит В. Грён- бех. Как видно, он в основном только повторяет доводы, приведенные С. Ф. Якобсеном: через внутреннее возрождение человек постигает бога и достигает внутренней свободы. Аргументы, выдвинутые выше против этой концепции, и здесь остаются в силе. Якобсен и Грёнбех стремятся утвердить мистическую сущность человека, необходимость для него подчиниться буржуазным общественным порядкам.

Норвежский литературовед Мартин Гран в своей книге о молодом Достоевском («Произведения молодого Достоевского») [298] отмечает присущее уже произведениям этого периода противоречие между горячей любовью Достоевского к своим «бедным людям», между ясно выраженными социальными причинами и безвыходностью их бедственного положения. Автор утверждает, что в тематике Достоевского проявляется непременная социалистическая тенденция, совпадающая с традициями Белинского. Он также отмечает отступление Достоевского от этой тенденции, когда в конце концов русский писатель стал «националистом и шовинистом». Но М. Гран довольствуется только тем, что отмечает это обстоятельство, утверждая от себя, что «через сердце мы сочетаемся мистическим образом с жизнью мира, законом существования»[299].

М. Гран не подвергает критике это противоречие между социальной тематикой романов Достоевского и решением проблем, поставленных им. Это — главный недостаток книги Грана. Ведь очень важно обстоятельно исследовать причины разрыва Достоевского с Белинским и его школой. Ответ на вопрос о причинах этого разрыва многое выясняет относительно дальнейшего развития Достоевского.

Достоевский сам говорил о том, что одно время принял всю теорию Белинского, и в одном определенном отношении он и впоследствии никогда не отступал от принципов, провозглашенных Белинским: никогда не оставлял своих «бедных людей», своих «униженных и оскорбленных».

И это верно. Однако, несмотря на сочувствие Достоевского «бедным людям», несмотря на его уважение к ним, он все же не понял социализма.

Об этом говорит датский критик и переводчик произведений Достоевского на датский язык Эйнар Томас- сен: «...главная и грубейшая ошибка Достоевского заключалась в его утверждении о том, что русский народ не может принять социализма, что социализм неизбежно остановится у границ России, в том, что он, стоя на антирационалистических и антиматериалистических позициях, не мог видеть тесной связи быстрого индустриального развития с социализмом, с классовой борьбой».

В этом трагедия Достоевского. Но ему «не суждено» было убедиться в историческом опровержении своих идей действительной практикой строительства социализма и коммунизма. Поэтому если читатель наших дней понимает социальную ограниченность творчества великого русского писателя и находит ей объяснение, то он не может простить современным фальсификаторам извращения лучших сторон и идей наследства автора «Бедных людей», «Записок из мертвого дома». «Униженных и оскорбленных», «Идиота», «Братьев Карамазовых» и «Преступления и наказания». Да, нельзя считать безобидным заблуждением идеи нынешних врагов социализма, перед которыми воочию блестящий образец — построенный социализм в СССР, строительство социалистической жизни в странах народной демократии.

Вот почему возникает естественная потребность отдать должное истинным друзьям прогресса, в чем бы их лицо ни проявлялось: в положительной ли оценке движения борцов за мир, или в комментариях по русской, европейской или американской литературе и философии. Столь же естественной является потребность решительно возражать против грубых извращений истории культуры, философии и искусства, встречающихся в трудах реакционных буржуазных историографов.