1 ДЖОН СЁРЛЬ И РАЗЛИЧИТЕЛЬНАЯ СПОСОБНОСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

154

НЕДОПУСТИМОЕ

вить вопрос так означает, прежде всего, отграничи­вать сомнительное от несомненного, отделять то, что служит объектом вопроса, так как предъявляет нам различительные качества или свойства, от того, что из-за отсутствия таких качеств или свойств не тако­во.

Если вынести за скобки идею литературы и тек­стуру текста, то что остается для различительно­го суждения? Остаются намерения, условности, вы­боры. Писатель, по Сёрлю, пользуется намерением, заключающимся в том, что он делает вид, будто вы­двигает серьезные утверждения. Писатель и чита­тель вместе условливаются приостановить действие условностей, обыкновенно руководящих высказыва­нием и восприятием утверждений. А читатель, и осо­бенно известный тип «авторитетного» читателя, вы­бирает рассмотрение той или иной последователь­ности «несерьезных» утверждений этого типа как принадлежащих к семейству «литературы».

Здесь мы встречаемся с рассуждением, выдвига­ющим альтернативу: либо свойства есть, либо же их

155

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

нет. Это можно выразить иначе: либо имеется вну­тренняя обусловленность, и это свойство; либо же имеется обусловленность внешняя, и речь идет о суж­дении, об условности, об условной приостановке дей­ствия условности и т.

156

НЕДОПУСТИМОЕ

отношения между тремя группами говорящих, кото­рые совместно действуют согласно условностям: ав­тором, выдающим рецепт; актерами, поддержива­ющими вымысел своего телесного существования; и зрителями, собирающимися в определенное про­странство-время представления.

Такая перестановка, превращающая театр в бла­гое место, в место ясного различения между языко­выми операциями, не кажется мне случайной. Так, в книге «Царь-артист»3 Жан Боррей притязает на то, что он использует «Платона против Платона». Воз­можно, нашу философскую ситуацию следует пред­ставлять себе так: мы видим, что в ней противопо­ставляются друг другу различные способы избирать Платона против Платона.

157

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

масличным культурам. Эта утопия вписывает акт говорящего существа в рамки двоякой банальности: свойств вещей и общих или частных условий, вы­двигаемых говорящими субъектами как субъектами договаривающимися. Эта утопия консенсуса предпо­лагает решительную битву с другим «платонизмом против Платона»: с тем платонизмом, который — во время своей работы и сделок — стремится устано­вить отношения с идеей истины, как бы истина ни выглядела.

И как раз эта цель находится в сердцевине сёр-левского анализа вымысла, а также и весьма распро­страненных ныне речей, намеревающихся избавить искусство от его «подчинения» философии. Вспоми­ная заглавие одной работы Артура Данто6, я имею в виду не столько самого автора — мысль которого по этому вопросу зачастую остается весьма двойствен­ной, — сколько более обширное критическое тече­ние, эксплуатирующее эту тему. Существенный ар­гумент здесь состоит в том, что искусство якобы пе­регружено, обременено той «сущностью искусства», которую идеалистическая философия — с ее пол­зучим неоплатонизмом — назначила ей ради це­лей, подобающих одной лишь философии.

158

НЕДОПУСТИМОЕ

да и как произведений искусства. Это «освобожде­ние» искусства фактически замыкает «собственную» мысль в хорошо определенной общественной игре, где хранитель музея, критик и зритель, каждый в свою очередь, являются инстанциями, решающими: «вот это — произведение искусства», под двойствен­ным — одновременно исследующим и забавляющим­ся — взглядом аналитического философа и социоло­га культуры, которые неопределенно долго бросают друг другу мяч, символизирующий знание о разли­чении неразличимого.

2 ИЗЛИШНЕЕ МНОЖЕСТВЕННОЕ: ОТ МИШЕЛЯ РОКАРА ДО ШАРЛЯ ПАСКУА

Строгий анализ актов вымысла и нескончаемые гру­бые шутки о двойственной природе писсуаров могут предоставить нам некоторые данные, чтобы помыс­лить языковую ситуацию, характерную для выска­зывания второй анализируемой фразы, той, что го­ворит нам, что мы, французы, не в состоянии при­нять всю нищету мира; фразы, которая фактически выражает на литературном языке то, что, как пра­вило, выражается на хорошо определенном языке и в весьма определенном искусстве: в граффити обще­ственных туалетов. Это высказывание, безусловно, относится к совершенно иному типу, нежели первое. Это — фигуральное высказывание, и если в нем и работает какое-то различение, то в этом высказыва­нии не различается такое свойство, на присутствии или отсутствии которого это различение основано. А между тем, речь идет о том, чтобы сформировать нечто «собственное», прочертив линию разделения между тем, что можно и чего нельзя принять.

159

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

Так чего же нельзя принять? «Всю нищету ми­ра»? Наверное, можно довольствоваться тем, что­бы отослать эту фразу в логический ад неопределен­ных суждений. Но тогда нам попросту будет недо­ставать сути дела: силы исключения, связываемого с той «дурной партией» нищеты, которую обознача­ет выражение «всю нельзя». Разумеется, никто не знает, что это за «партия нищеты», которую мы не можем принять; каковы свойства, отличающие хо­рошую и дурную части целого. Итак, проблема про­тивоположна той, что только что нас занимала. Ана­лиз Сёрля полагал отсутствие объективных свойств именно там, где отличительные свойства обнаружи­ваются с достаточной очевидностью. Здесь же — на­оборот: речь идет о том, чтобы установить те неяв­ные свойства, что отличают партию нищеты, или нищету, образующую тотальность, которую мы не можем принять. Что проделывает эту операцию? За­кон, инстанция универсального, руководящая част­ным. Но делает она это весьма особенным способом: не различая свойств, но разрабатывая особую кате­горию множественного, как категорию Другого, ко­торого невозможно принять.

Чтобы уразуметь это, мы можем исходить из суж­дений, обычно выносимых по поводу законодатель­ного арсенала законов Паскуа-Меэньери об имми­грации и безопасности. Зачастую утверждают, что диспозитив законов Паскуа-Меэньери об иммигра­ции и безопасности всего лишь устанавливал гар­монию в дисперсии уже существующих диспозиций, чтобы подчинить их универсальности закона.

Но, в первую очередь, речь шла об ином: не столь­ко запечатлеть коллективную волю на эмпирических мероприятиях, диктуемых реальностью, сколько в

160

НЕДОПУСТИМОЕ

собственном смысле сформировать объект закона и переопределить его субъект. Диспозиции закона Па-скуа и кодекса национальности имели предметом, прежде всего, формирование самого объекта, к ко­торому применялся закон: это неопределимое «нель­зя принять всю» нищету, этого Другого, чьи свой­ства отличаются от наших и, следовательно, не мо­гут быть приняты концептом нашей идентичности.

Это можно выразить и иначе, назвав объективным законом то, что до сих пор было содержанием чув­ства, известного как «неуверенность». Это чувство

161

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

уже обладало свойством превращать в один и тот же объект страха множество групп и случаев, причиня­ющих на разных основаниях беспокойство или не­приятности в разных местах и разным частям на­селения: здесь и лицеисты с проблемами, и мелкие правонарушители, и наркоторговцы, и невостребо­ванная рабочая сила, и религиозные фундамента­листы и т. д. Но ведь закон есть то, что преобразует это Единое чувства в Единое понятия. И, наверное, именно это составляет принцип того, что называют консенсусом: взаимообратимость между объектом чувства и объектом закона и — совершенно конкрет­но — взаимообратимость между объектом страха и Другим, которого закон должен вначале идентифи­цировать, а затем — изгнать.

Но эта взаимообратимость работает также и для субъекта закона. Закон отождествляет группу сво­бодно дискутирующих, принимающих общие и част­ные условности, с группой тех, кто ощущает один и тот же страх, страх, который имеет, в конечном ито­ге, очень существенный объект: множественное, вос­производящееся при отсутствии закона. В амальгаме разнородных случаев, куда вместе попадают пресле­дуемые фиктивные браки, семейные перегруппиров­ки, мусульманская полигамия и пересечение Сре­диземного моря ради того, чтобы родить в Марселе, проявляется одна и та же фигура: фигура чрезмер­ного множественного. Эта связь иностранного (чуж­дого) с изобилующим множественным может быть прояснена в любопытном месте из Аммиана Мар-целлина, где, разумеется, речь идет совсем о другом случае, который, однако же, выставляет в многозна­чительном свете нашу злободневность. Перечисляя признаки упадка Рима IV в., латинский историк осо-

162

НЕДОПУСТИМОЕ

бо выделяет следующий: «Неоспоримо то, что когда Рим был пристанищем всех добродетелей, большин­ство знатных стремилось удержать свободнорожден­ных чужестранцев всевозможными знаками благово­ления подобно тому, как лотофаги Гомера удержива­ли их сладостью плодов. Но сегодня пустая гордыня некоторых побуждает с презрением относиться ко всему, что рождено за стенами города, за исключени­ем людей без потомства и холостяков, и невозможно поверить, сколь значительным снисхождением окру­жают в Риме людей бездетных».

Безусловно, фигура Другого, на которой строит­ся сегодня политика, основанная на консенсусе, от­личается от той, которую упоминает Аммиан Мар-целлин. Речь не идет о знатных чужестранцах, коим знатные античные семьи оказывали гостеприим­ство. Речь идет о гораздо более «подлой» и одновре­менно чистой фигуре другости: о том безымянном множественном, которое зовется на латыни proles и proletarius1 и которое современная эпоха выдели­ла в омонимии слова «пролетарий», сделав из не­го имя не столько общественной категории, сколь­ко некоего единственного-множественного числа, анализатора бытия-вместе, дистанционного опера­тора тел, производящих и воспроизводящих самих себя. Сегодня эта «дурная часть» целого изобилует при объявленном исчезновении сингулярной мно­жественности: множественного, которое воспроиз­водится непрестанно и беззаконно и поэтому долж­но исключаться из консенсуса, исключаться ради су­ществования консенсуса. Тогда помимо отсылки к закону и к универсальному завязывается странный узел между physis и nomos, когда первая определя­ется как способность со-чувствовать, а второй — как

163

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

способность уславливаться и договариваться. Кон­сенсус есть определенное отношение между приро­дой и законом, передающее закону задачу очертить территорию дурной природы, или противоестествен­ности. Необходимо попросту, чтобы от physis как си­лы произрастающего отделилось изобилующее мно­жественное, антиприрода, являющаяся силой того, что изобилует. Закон завершает, дополняет приро­ду, подавляя бескачественное «кишащее» множе­ственное. Тем самым закон гармонирует с условно­стями, которые отбрасывают способы существова­ния без свойств, пример которым — «литературное бытие». К обоим случаям подходит одно и то же зна­менитое изречение: Entia поп sunt praeter necessita-tem multiplicanda8. В одном случае речь идет о том, чтобы устранить слово и существование, «завися­щее» от слова без свойств. В другом — о том, чтобы определить посредством закона природу того друго­го, которого невозможно принять. Это расхожее из­речение служит для обоснования того, что можно на­звать ограниченным сообществом, употребляя сло­во «сообщество» как в логическом смысле софистов, так и в смысле политическом. Сообщество консенсу­са есть такое сообщество, где имеется ровно столько существ, сколько нужно — ив терминах индивидов, и в терминах понятий; сгущенное общество, где тел ровно столько, сколько нужно, а количество слов — необходимо и достаточно для того, чтобы обозначить и их, и различные способы, какими они пользуются, чтобы вместе принимать условности и чувствовать. Вторая по значимости польза закона, объединяю­щего разрозненные предрасположенности, состоит в том, чтобы создавать субъекта, который соглаша­ется, чувствует совместно, чувствует свое множество

164

НЕДОПУСТИМОЕ

учтенным в количестве, исключающем абсцесс ки­шащего множественного.