7 ДЕМОКРАТИЯ И ОХЛОКРАТИЯ. ОТ ПЛАТОНА К ПОСТСОЦИАЛИЗМУ

57

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ем, посредством которого множественное отрывается от участи тяготения, увлекающей его и превращаю­щей в охлос, при непреложности его инкорпорации в образ целого. Демократия не есть ни саморегуля­ция посредством консенсуса множественных стра­стей множества индивидов, ни царство коллективно­сти, объединенной законом под сенью Декларации прав. В обществе имеется демократия постольку, по­скольку демос в нем существует как сила разделения охлоса. Эта сила разделения реализуется через слу­чайную историческую систему событий, дискурсов и практик, посредством которых какое угодно мно­жество провозглашается и проявляется как таковое, отрицая в то же время собственную инкорпорацию в Единое коллективности, распределяющей ранги, идентичности и полный отход от индивидуальных очагов наслаждения и страха26.27 Не бывает демокра­тии на одном том основании, что закон провозгла­шает индивидов равными, провозглашая коллектив­ность хозяйкой самой себя. Здесь необходима еще та мощь демоса, каковая не является ни сложением со­циальных партнеров, ни накоплением различий, но совсем наоборот — является способностью уничто­жать партнерство, накопление и отменять порядко-вость.

Эту мощь анонимного множественного как тако­вого гений Платона точно уразумел как бунт количе­ственного против порядкового. Разумеется, для не­го такой бунт не мог быть ничем иным, как только слепой манифестацией масс, беспорядочным сложе­нием беспорядочных очагов стремлений. Но утверж­дение современной демократии переворачивает по­стулат. Современная демократия противопоставляет себя всякой порядковости — всякому «геометриче-

58

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

скому» равенству, — полагая демос как возможность его самоотделения от охлоса, т. е. от животного цар­ства политики в ее смежных или разрозненных об­личьях: Единое коллективности, распределение со­циальных разновидностей личности или же изоля­ция индивидов. Это характерное свойство демоса, ускользающее от всякой власти законодателя, есть, в своей элементарной формуле, собирающая-разделя­ющая сила первого множественного, сила двух при разделении. Двоица разделения есть путь, по ко­торому идет Единое, относящееся уже не к коллек­тивной инкорпорации28, но к равенству чего угодно одного чему угодно иному.

Характерная черта равенства, по существу, не столько в том, чтобы объединять, сколько в том, что­бы деклассифицировать, разрушать предполагае­мую естественность порядков, заменяя ее полемиче­скими фигурами разделения. Это свойство непосле­довательного и всегда переигрываемого разделения, отрывающего политику от различных фигур живот­ности: от крупного коллективного тела, от зоологии порядков, обоснованной в кругу природы и функ­ции, от ненависти, зарождающейся среди озвере­лых людей. Непоследовательное разделение эгали­тарной полемики реализует эту гуманизаторскую потенцию через конкретные исторические формы. В современную демократическую эпоху деклассифи-цирующее разделение приобрело одну привилегиро­ванную форму, название которой сегодня вышло из моды, однако же надо отдать себе в этом отчет, что­бы знать, где мы находимся. Эта привилегированная форма называется классовой борьбой.

Против стародавней феодальной грезы о великом коллективном теле, разделенном на ордены — с ее

59

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

новыми учеными или популистскими вариантами; против новой «либеральной» грезы о весах и проти­вовесах в плюралистичном обществе, управляемом элитами, — классовая борьба провозгласила и поста­вила в центр демократического конфликта гумани­зирующую силу разделения.

60

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

рабочий класс одновременно и от животности корпо­раций, и от животности своры. Но в то же время эта работа зафиксировала в его субстантивности класс, проводящий деклассификацию, воскрешая тем са­мым химеру должного распределения социальных функций, т. е. — в конечном счете — новую фигуру химеры хорошо упорядоченного Единого.

В центре всевозможных конфликтов «рабочего движения» лежит то, что рабочий класс признается не-классом, а его субстанциальность — не субстан­циальной. Маркс полагал, что придал этому проти­воречию адекватную форму в фигуре партии, объ­единяющей пролетариев посредством разделения класса, чьей партией она является.

61

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ет конфликт; каждая наделяет другую своей культу­рой, каждая формирует и цивилизует другую лучше, нежели всевозможные «кроткие нравы», свободные услуги и свободный обмен телами и товарами. Тог­да забвение Маркса является забвением следующе­го простого вопроса: что — помимо классовой борь­бы — может сыграть роль стены, отделяющей демос от охлоса?

Подобно тому как чистый прогрессизм — чистая вера в благотворность времени — приходит на смену прогрессизму общества, движущегося к реализации своего telos'a, — на смену забытому марксизму при­ходит выродившееся гегельянство: мирная победа разума, одержанная правительством ученых на фоне потребительской и консенсусной демократии. Охло­кратия реализуется в форме правительства ученых, единственного способного управлять дисгармонич­ной гармонией множественных очагов наслаждения. Постдемократия — это, возможно, полное совпаде­ние охлократии с ее предполагаемой противопо­ложностью, эпистемократией: правительство са­мых умных, совершенно естественно возникающее из правил научной институции, чтобы как следует провести точно рассчитанное управление бесконеч­ным множеством больших и малых очагов наслажде­ния.

62

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

Единого, которое необходимо, чтобы умиротворить страсти бешеной своры и тем самым сохранить де­мос как вместилище двойственности.

Что позволяет возникнуть карикатурной фигуре демократического короля, тем самым приводя нас к постмодернизму без берегов, основанному на по­вторении архаических жестов, — так это новая фор­ма конфликта между демократией и охлократией. И недопонимание значения этого факта, наверное, выведет правителей конца политики на путь других форм возврата архаического. Но вопрос, поставлен­ный перед политиками, встает и в философии, в той начальной позиции, что поставила ее перед лицом демократии, как перед другим ее абсолютом — ког­да сама скандальность фактичности множественного превращается в закон. Возможно, карикатура демо­кратии на саму себя, ставшая сегодня общим местом, обязывает ее вновь — и более решительно — пере­осмысливать демократическую фактичность. Ибо, разумеется, чрезвычайным скандалом для филосо­фии, чрезмерной платой за высокомерие платони­ков по отношению к эмпирикам было бы предоста­вить единственно мудрости правительственной кух­ни не только ведение дел народа, но и, может быть, самое интимное дело народа: улаживание страха и ненависти.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

Современные размышления о демократии представ­ляют ее как бы на дистанции от нее самой, отделяя демократию от ее истины. Те, кто очень шумно по­здравляют друг друга с тем, что пользуются демо­кратией, охотно сводят ее к консенсусу относитель­но неэгалитарного порядка, наиболее подходящего для того, чтобы наделить менее зажиточные слои до­статочной долей власти и благополучия.

65

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ном мироздании, невидимой рукой, сочетающей од­ни интересы с другими. Сами по себе демократия и индивидуализм как будто бы движутся в противопо­ложных направлениях. А при наших нынешних ра­зочарованиях нам вряд ли остается что-либо, поми­мо выбора между двумя позициями. Первая из них заключается в том, чтобы, принимая к сведению ли­беральную демократию, надо вновь связать смысл демократии с коллективностью. Отсюда поиск «гу­манистических» дополнений демократии. Вторая: надо сказать начистоту, что то, что мы зовем демо­кратией, есть не что иное, как либерализм; что все грезы о блаженных городах всегда были всего лишь грезами, ложью для внутреннего употребления в об­ществе мелких и крупных капиталистов, в конечном счете являющихся сообщниками и работающих ради пришествия царства имущих.

Я задаюсь вопросом, не предполагают ли такие дилеммы каких-либо ложных, но в то же самое время кажущихся нам очевидными представлений о при­роде демократии. Центральную роль среди таких ложных, но кажущихся очевидными представлений играет странная идея о первоначальной демократии, о демократии античной — как если бы эта последняя была системой непрерывной самоявленности наро­да как субъекта, и как если бы этой разрушаемой из­нутри системе противоречило возникновение капи­талистического индивидуализма и порождение при­рученного этим индивидуализмом субъекта, пусть даже в обличье пролетария. В этом представлении революционная и романтическая ностальгия по пре­красной гражданской тотальности любопытным об­разом удостоверяет либеральную уверенность в том, что индивид был изобретен именно ею; тем самым

66

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДЕМОКРАТИИ

строится такой образ греческой демократии, в кото­ром ничто уже не напоминает о тех ее характерных чертах, в которых она действительно находила свое проявление.