5 ПОМЕХА КОНЦУ

47

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

называя, что противник стар, когда споришь с тем, кто занимает место отца. Все получается само со­бой. Отца выбирают не в речевых играх. В рассма­триваемых ситуациях надо плыть по волне не моло­дой предприимчивости, но старой ненависти. И тог­да мы увидим, как на улице вырисовывается черный силуэт отца — человека, которого следует уложить наповал.

Итак, мирный конец политического преобразовал­ся в его смертоносную предысторию. Тем самым на­рушилась очевидность, согласно которой общество свободного обмена товарами, телами и симулякрами совершенно изоморфно обществу плюрализма, осно­ванного на консенсусе. Конечно, после «Неудовлет­воренности культурой» в таком подозрении нет ни­чего нового. Но — благодаря любопытному стечению обстоятельств — пессимистический прогноз Фрейда, шестьдесят лет назад оспаривавшего марксистское обетование, капитулировал перед умиротвореннос­тью, появившейся благодаря краху прогноза марк­систского. И необходима жестокость события, чтобы напомнить счастливым социологам великого обще­ства вседозволенного и толерантного наслаждения: «расслабленность» и толерантность — возможно, от­нюдь не то, что характеризует экономику наслаж­дения. Последняя сталкивается, скорее, не с толе­рантностью, но с неуправляемостью первозданного ужаса, с неуправляемостью тревоги и ненависти, с чистым отвержением другого.

48

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

Правда, у неисправимого прекраснодушия реали­стов есть еще средство объяснить это отвержение, интерпретировав его как простую фрустрацию. Реа­листы считают, что ненависть рождается, когда про­сто оспаривают имущество или место — когда дру­гой обладает тем, чего нет у вас. К примеру, вы не­навидите арабов, потому что вы безработный, а у них есть работа. Опять-таки стечение обстоятельств, пусть даже неблагоприятных: в этой гипотезе вы не­навидите, потому что чего-то лишены; вы исключае­те, так как исключены. Вот почему все так и проис­ходит. Но тем не менее повседневный опыт учит нас, что удовольствия исключения едва ли проявляют тенденцию к ослаблению вместе с ростом комфорта и стабильности занимаемых мест.

И тогда время — в стремительном продвижении вперед — становится материей последней утопии. Достаточно, чтобы нам хватало времени; достаточ­но, чтобы у нас его было достаточно — и тогда по­литика приходит к благополучному концу. Мы при­тязаем на то, что век наивного прогрессизма и обе­щаний закончился. Но на самом деле преодолена не столько прогрессистская вера в могущество времени, сколько связь, которую она сохраняла с идеей меры, telos'a, служившего сразу и для того, чтобы судить о политическом положении, и чтобы придавать движе-

49

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

нию целенаправленность. Отныне, утратив меру и конец, вера в чистую форму времени занимает место последней утопии, той, что продолжает жить в обма­не, на который наталкивается всякое опространст-вливание утопии.

В этой утопии совпадают две характеристики вре­мени. С одной стороны, время есть форма бесконеч­ного, апейрона, с которым можно соотнести — как с их естественным местом — все проблемы меры без­мерного. С другой стороны, время — принцип роста, противостоящего единственному еще различимому злу — запозданию, источнику нехватки. И тогда еще больше, нежели идея технического господства над миром, начинает царствовать идея времени как чи­стой самоэкспансии. Новый милленаризм возвеща­ет нам, что в 2000 году мы вступим в непрерывное и гомогенное время, бессобытийное время, которому ни одно событие больше не сможет служить мерой. В связи с некрологическими двухсотлетиями20 эти даты возвещают конец той эпохи, когда даты пре­рывали время, а события запечатлевались в памя­ти. Вместо этого, не сходя с места, возвещается вре­мя, когда всякое политическое повеление принимает естественную форму некоего «Вперед! Марш!».

50

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

прямой смысл: дать обучающейся молодежи квали­фикацию, которая будет соответствовать требовани­ям рынка. В этом уравнении биологическое время созревания ребенка во взрослого утопически прирав­нивается ко времени торговой экспансии21. В послед­ний период секуляризации провидения вера в при­роду, в естественную продуктивность времени, отож­дествляется с верой в чудо.

Итак, на вызов известного возвращения архаи­ческого, на вызов какого-то переустройства «кон­ца» реалистическая утопия отвечает стремительным продвижением вперед, задающим себе собственную теорию. Чтобы противостоять беззаботности такого продвижения, необходимо перевернуть вопрос, при­нять всерьез архаическое переустройство, новое буй­ство ненависти к Другому и повторы оставленного в прошлом жеста умиротворения. Не свидетельству­ет ли все это о каком-то особом дрейфе, связанном с крахом конфликтной репрезентации политики? Мы видим, как бушует страсть исключающего Единого, там, где провозглашают, что с войной между бедня­ками и богачами, с социальным принципом разде­ления покончено. И тогда политическое искусство сталкивается с распрями, более радикальными, не­жели те, что рождаются из-за различий в богатстве и из-за столкновений в борьбе за должности: эти ра­спри — плод известной страсти к единству — то­му, что поддерживается сплачивающей мощью не­нависти.

6 ФИЛОСОФ И ПОЛИТИК

Это слепое пятно реалистов, возможно, располагает­ся и там, где философия подступает к политическо-

51

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

му; это слепое для философии пятно зачастую явля­ется более «реалистичным», чем о нем думают.

Это положение является странным — даже для то­го, кто больше нас привык к ходам и терминам этой игры22. Кроме того, это положение крепко привяза­но к своему доказательству. Оно идет вслед за оче­видностью (phaneron), которую мы только что про­демонстрировали, а именно — за тем, что человек по природе — животное политическое. И оно влечет за собой другую очевидность (delon), очевидность, ко­торая как будто бы если не вытекает полностью, то хотя бы укрепляется собственным аргументом — опять-таки тем, что человек — это политическое жи-

52

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

вотное, во всяком случае, явно более политическое, нежели пчелы и стадные животные.

Как же в контексте этих двух «очевидностей» по­нимать — несмотря ни на что — диковинное сужде­ние, что желание войны есть свойство изолирован­ного человека? Кому же тогда этот одиночка может объявить войну? Если, конечно, «состояние войны» не означает попросту «состояние одиночества»...

Итак, состояние одиночества или же коллектив­ный конфликт из-за того, чем обладает другая груп­па. Третье исключено, а промежуток немыслим — такова социализация ненависти, таково сообщество, формирующееся не для того, чтобы завладеть имуще­ством другого, но попросту ради ненависти и с помо­щью ненависти. Таково это arkhaioteron, с которым имеет дело arkhe — более древняя, чем все осталь­ное, но вечно молодая, — когда приближается новое тысячелетие, в котором классовая борьба останет-

53

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ся в прошлом: слепое пятно на краю политического, слепое пятно для философии, которая мыслит вой­ну как разделение, а ненависть как зависть; но ведь ненависть собирает и сплачивает, не имея другого основания, нежели сам факт, что каждый ненавидит без основания, даже перед возможностью вообразить разумную причину или основание; согласно приро­де, производящей знаки (semeia, природные знаки, посредством которых Аристотель демонстрирует по­литическое предназначение человеческого животно­го), это ни для чего не предназначено. Подобную не­нависть Спинозе довелось встретить по меньшей ме­ре в смертоносном буйстве ultimi barbarorum23, т. е. граждан купеческой нации, являющихся пионерами эпохи модерна без берегов. И все-таки разве не озна­чала оценка современного характера этого варвар­ства признания некоего пробела во власти природы: не смехотворную претензию на власть, свойствен­ную человеческой воле, но, наоборот, неукротимую область бедствий, противящихся познанию, превра­щающему печаль в радость?

Вот сюда-то философия в своем терпимом (Спино­за) или нетерпимом (Платон) отношении к невеже­ственной массе с трудом находит подход: точка, где порядок своры отличается от беспорядка народных собраний; стык единого и множественного, который не является ни собранием разлаженного множества, ни улаживанием тяжбы, но точкой, где страхи еди­ного встречаются со страхами множественного, где тревога отверженного субъекта, того самого субъек­та-дитяти, о котором рассказывает один текст Жан-Франсуа Лиотара24, набирает силу благодаря увлека­ющей ненависти, когда средство, препятствующее разделению, оборачивается радикальным злом. Не

54

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

является ли она еще и точкой, которой философия избегает даже там, где она выдвигает против самой себя наиболее тяжкое обвинение; где она превраща­ет свою измену по отношению к собственной задаче в сам принцип тоталитарной катастрофы?

Разве основное качество хайдеггерианской опе­рации по отношению к политике — не в том, чтобы потопить вопрос о сплачивающей ненависти в без­дне предполагаемых еще более радикальными ка­тастрофы и самонаказания философии? В ответ на страхи столетия философия не желает признать ни­какого принципа, кроме собственного первородного греха: стародавнее и всегда молодое предательство, называемое метафизикой, которая преобразует зада­чу раскрытия сущего в угрожаемом свете бытия — в складывание всемогущего субъекта, реализующего господство над миром объектов, предоставленных в его распоряжение; принцип всемогущества субъекта и опустошения мира, завершающийся властью тех­ники; принцип политического террора, предстающе­го в виде конкретного свершения (трупы в газовой камере, или же земля, опустошенная агропромыш­ленным комплексом).

Известно, насколько радикально эта мысль о принципе-бездне управляет подступами к политике. Определяющей единство эпохи эта мысль полагает сущность, слагаемую из господства, буйства разбу­шевавшейся техники и нормализации человека без корней. Из-за этого якобы исчезают сингулярность исключающих собраний и их сингулярная точка уничтожающей радикальности. Общий край бездны, по мнению некоторых политиков, оставляет место лишь для двух возможностей: для добровольного metanoia25, которая поворачивается спиной к морю и

55

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

противостоит общему дрейфу льдин с американски­ми и советскими гребцами, стремясь высадить здра­вых людей на сушу, на эту землю ценностей, про­тивостоящую земле, подверженной всевозможным омонимическим превращениям; или для перелицов­ки столетия, для света на дне бездны, мысль о кото­ром руководит ожиданием, расставляя все по местам и неустанно вычитая философское — при филосо­фии, которая подражает самовычитанию полити­ческого в диковинной страсти к самоумерщвлению. Это зрелищное искупление, по существу, оставляет практикам государственного дела заботу по конкрет­ному урегулированию ненависти, с целью провести соединяющую черту так, чтобы уменьшить диспер­сию, не заражая толпы ненавистью.

И все-таки вместо того, чтобы оставлять заботу об общем катарсисе страстей Единого и множествен­ного правому мнению правителей, не следовало ли вернуться к анализу той изначальной точки, где фи­лософия — чтобы заклясть беспорядочность охло-са и недуг разделения — изобрела для самой себя и для грядущих политиков политику конца политики? В этом отправном пункте философия в целом обма­нулась в радикальном зле, неправильно оценив под­линный облик охлоса. Ибо этот подлинный облик — не разнузданная неугомонность множественного, но злобная сплоченность вокруг страсти исключающе­го Единого. Не возвращается ли этот первоначаль­ный недочет, когда — вместо преодоленного разде­ления — заново слышится вопль бешеной своры? И, может быть, тогда следует вновь продумать смысл демократического разделения, предположив, что по­литическая война партий и социальная война меж­ду бедняками и богачами, с окончанием которой мы

56

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

поздравляли друг друга — и сама по себе, и в своем конфликтном переплетении — обладала плохо по­нятыми нами свойствами исцелять от радикального зла. Дело выглядит так, будто война между бедняка­ми и богачами на свой лад умиротворяла более арха­ическую войну. Как если бы двойное разделение по­литического и социального обладало регулятивной функцией по отношению к тем более радикальным распрям, которые провоцируются известной страс­тью к единству, так что возвращение архаичных умиротворяющих жестов и архаичной умиротворяю­щей харизмы связывается с самим устранением раз­деления.