ВЫСТУПЛЕНИЕ НА 1-м МЕЖДУНАРОДНОМ СИМПОЗИУМЕ «ЗНАК И СИСТЕМА ЯЗЫКА» (ЭРФУРТ, ГДР, 1959)

Представляется весьма примечательным, что в ходе нашей дискуссии часто упоминался «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра. Создается впечатление, что выступавшие пытались определить, какие же, собственно, изменения претерпели основы общей лингвистики за те 50 лет, которые отделяют нас от лекций этого выдающегося ученого.

Что касается первого из двух основных принципов «Курса» (по Соссюру, les deux principes generaux) — принципа произволь­ности языкового знака (Tarbitraire du signe),— то этот принцип сам оказывается произвольным, как это было ясно показано в ряде выступлений. Впрочем, еще в 1939 г. Бенвенист («Acta linguistica», I) убедительно доказал, что, исходя из синхрониче­ской точки зрения говорящего коллектива, который использует данные языковые знаки, никоим образом нельзя приписывать этим знакам произвольный характер. Действительно, употребле­ние слова fromage во французском и слова cheese в английском языке для обозначения сыра является вовсе не произвольным, а строго обязательным. Мне представляется, что из всей дискус­сии по вопросу о так называемой «произвольности» и «немотиви­рованное™» знака вытекает, что «Tarbitraire»— это крайне не­удачный термин и что данный вопрос трактовался гораздо пра­вильнее еще в 80-х годах прошлого столетия в работах польского лингвиста Крушевского, который был современником Соссюра и которого этот последний высоко ценил. Крушевский различал два основных фактора в жизни языка — два типа ассоциаций: ассоциации по сходству и ассоциации по смежности.

Теперь мы перейдем ко второму основному принципу соссю- ровского «Курса» — к так называемой «линейности означающего», linearite du signifiant. Как мне кажется, мы можем смело утвер­ждать, что этот принцип является чрезмерным упрощением дей­ствительного положения вещей. В самом деле, нам приходится иметь дело с двумерными единицами не только в плане означаемого (signatum), как это показал Балли, но и в плане означающего (signans). Если мы признаем, что фонема не является минималь­ной единицей, а разлагается на различительные элементы, то очевидно, что мы должны и в фонологии говорить о двух измерени­ях, о следовании (Nacheinander) и одновременности (Miteinander); здесь уместна аналогия с аккордами в музыке.

Очевидно, что в лингвистике, как и во всех прочих современ­ных науках, мы сталкиваемся с важнейшей идеей — с идеей инвариантности. Мы говорим о комбинаторных, контекстно-обус­ловленных вариантах как на звуковом, так и на грамматическом уровне. Однако вряд ли можно говорить о вариантах, пока не выяснена сущность инвариантов, лежащих в их основе, т.

К основным принципам «Курса общей лингвистики» принадле­жит также противопоставление синхронии и диахронии. Однако за последние десятилетия в результате напряженной работы в обеих областях, а также в результате усовершенствования мето­дологии исследований стало ясно, сколь опасна непроходимая пропасть между этими областями и как велика необходимость заполнить эту пропасть. Соссюровское отождествление противо- поставлення «синхрония — диахрония» с противопоставлением «статика — динамика» оказалось ошибочным, поскольку в дей­ствительности синхрония отнюдь не статична: изменения совер­шаются непрерывно и входят составной частью в синхронию. Действительная синхрония динамична; статичная синхрония — это абстракция, необходимая лингвисту для определенных целей, а согласованное с фактами, исчерпывающее синхронное описание языка должно последовательно учитывать его динамику. В те­чение некоторого отрезка времени оба элемента любого изменения— его исходная точка и его окончательная фаза — одновременно наличествует в речи одного и того же языкового коллектива. Эти элементы сосуществуют как стилистические варианты, и если мы примем во внимание этот важный факт, то увидим, что пред­ставление о языке как о совершенно однородной, монолитной системе является слишком упрощенным.

Язык—это система систем, общий код (overall code), включающий различные частные коды (subcodes). Языковые стили образуют не случайное механическое нагромождение, а законо­мерную иерархию частных кодов. Хотя мы и можем указать, какой из этих частных кодов является основным, было бы опасным упрощенчеством игнорировать проблему остальных кодов. Если мы рассматриваем язык — langue — как совокупность языковых ус­ловностей (соглашений), принятых в данном языковом коллективе, мы должны действовать весьма осмотрительно и не оперировать фикциями.

Вообще, я полагаю, что в настоящее время наша основная задача, наш главный лозунг — быть реалистичными, создавать подлинно реалистичную лингвистику, бороться с любыми фикциями в ней.

Представители Лондонской школы математической теории информации отчетливо сформулировали основное различие и отде­лили проблему коммуникации от прочих проблем, связанных с информацией. Речь идет прежде всего о разграничении двух классов знаков — индексов и символов, как их называет Пирс. Индексы физик берет из внешнего мира; этот процесс необратим.

Затем физик преобразует данные ему извне индексы в свою соб­ственную систему научных символов. В лингвистике же мы встре­чаемся с принципиально иной ситуацией. Здесь символы даны непосредственно в языке. Вместо деятельности ученого, полу­чающего индексы из внешнего мира и превращающего их в символы, здесь мы наблюдаем обмен символами между участни­ками процесса коммуникации. Здесь отправитель и получатель могут меняться местами. Поэтому задача лингвистики отлична от задачи естественных наук. Мы стремимся перевести тот код, который объективно дан в актах коммуникации между членами данного языкового коллектива, в метаязык. Для естествоиспы­тателя символы — это инструмент исследования, а для лингвиста символы — это прежде всего объект исследова­ния. Физик Нильс Бор с глубокой проницательностью отметил, что именно такой взгляд лингвиста на вещи является подлинно реалистичным.

Упомянув Нильса Бора, я хотел бы также остановиться на его методологическом требовании, одинаково существенном как для физики, так и для лингвистики. Речь идет о том, что, осуществляя те или иные наблюдения, необходимо точно установить, каково отношение между наблюдателем и наблюдаемой вещью. В настоя­щее время это важнейшая предпосылка научного описания. Описание, в котором указанное требование не соблюдено, является неточным и с точки зрения современной физики, и с точки зрения современной лингвистики. Поэтому мы должны рассмотреть различные подходы исследователя к языку. Так называемый крип­тоаналитический подход — это точка зрения наблюдателя, кото­рый не знает данного языкового кода и которого можно сравнить с военным шифровальщиком, занятым расшифровкой вражеского закодированного сообщения. Внимательно обследуя текст сооб­щения, он пытается вскрыть вражеский код. Используемые им приемы, безусловно, могут дать хорошие результаты при изучении неизвестных языков. Однако это всего лишь первый этап иссле­дования, отнюдь не единственный, а один из многих методов* первое приближение.

Наблюдатель стремится перейти ко второму этапу, достичь более совершенного знания, стать квазиучастником процессов коммуникации в данном языковом коллективе. Он уже не движется от текста к коду, а усваивает код и старается правильно понимать текст с помощью этого кода.

Таков существеннейший принцип описательной лингвистики. При этом весьма важен еще следующий момент, который нередко упускают из виду. Код не следует гипостазировать; его нужно рассматривать в плане речевого общения. Две точки зрения — кодирующего и декодирующего, или, другими словами, роль от­правителя и роль получателя сообщений должны быть совершенно отчетливо разграничены. Разумеется, это утверждение — баналь­ность; однако именно о банальностях часто забывают. А между тем оба участника акта речевой коммуникации подходят к тексту совершенно по-разному. Путь слушателя проходит через разли­чительные элементы и распознаваемые им фонемы к грамматиче­ской форме и к пониманию смысла. Здесь важную роль играет вероятность; в особенности способствует пониманию текста ус­ловные вероятности: после определенных единиц одни единицы могут следовать с большей или меньшей вероятностью, другие же исключаются a priori. Для воспринимающего речь характерен неосознанный статистический подход, и омонимия представляет для него существенную трудность. Путь говорящего идет как раз в обратную сторону — от предложения через иерархию непо­средственно составляющих к морфологическим единицам и затем к звучаниям, посредством которых эти единицы реализуются в речи. В процессе общения наличествуют оба пути, и отношения между ними основываются, как сказал бы Бор, на принципе дополнительности. Оба аспекта языка существуют и для кодирую­щего и для декодирующего, однако каждый из этих аспектов является для одного из участников акта коммуникации первичным, а для другого — вторичным. Для говорящего как такового омо­нимия не существует, и, когда он произносит, например, англий­ское [блп], он точно знает, имеет ли он в виду «сына» (son) или «солнце» (sun), тогда как слушающий должен прибегнуть к ве­роятностным методам, чтобы ответить на этот вопрос. Оба назван­ных аспекта языка — порождение и восприятие речи — имеют равное право на внимание лингвистов, и было бы ошибкой сводить двустороннюю языковую действительность к одному из них. Описания этих обоих аспектов одинаково законны и целесооб­разны. Если же исследователь занимается одним из них и при; этом не отдает себе отчета в том, на какой точке зрения он стоит — говорящего или слушающего, то он оказывается в положении: Журдена, который говорит прозой, не подозревая об этом. Еще опаснее противозаконный компромисс между обеими точками зрения. Так, например, когда лингвист выбирает в качестве исходной точки для своего описания и анализа языка кодирова­ние и поэтому отказывается от статистики и теории вероятностей, осуществляет грамматический анализ по непосредственно со­ставляющим и соблюдает примат морфологии над фонологией, то он не должен — если он действует последовательно — исклю­чать значение. Значение можно исключить из рассмотрения, лишь встав на точку зрения декодирующего (слушающего), для которого значение возникает лишь в результате про­цесса декодирования. Для говорящего же значение является чем-то первичным. Говорящий идет de verbo ad vocem *, а слушающий — в обратном направлении, как это подчеркивал еще Св. Августин в своих рассуждениях, посвященных теории языка.

Многое в лингвистических описаниях и в теории языка может стать яснее, если провести отчетливую границу между подходами кодирующего и декодирующего, уделяя обоим подходам должное внимание. Однако этим еще не исчерпываются возможные под­ходы к языку. Необходимо также учитывать важнейший процесс «перекодирования»: здесь один язык интерпретируется в свете другого языка или один стиль речи — в свете другого стиля, один код или субкод переводится в другой код или субкод. Изучение этого процесса весьма поучительно, так как перевод представляет собой существенный и приобретающий все большее значение вид языковой деятельности. Изучение методологии перевода и после­довательный анализ процесса перевода стали на повестку дня современной теоретической и прикладной лингвистики.

Г лава I лингвистика, язык и языки

1 — 1. Лингвистика — наука без предписаний

Лингвистика представляет собой научное - исследо­вание языка человека.

Исследование называется научным, если исследователь осно­вывается на наблюдении фактов и воздерживается от предпочтения одних фактов другим во имя определенных эстетических или моральных принципов. Следовательно, понятие «научный» про­тивопоставляется понятию «предписывающий». Что касается лингвистики, то здесь особенно важно настаивать. на научном, не предписывающем характере исследования: ввиду того что предметом этой науки является человеческая деятельность, у лингвиста может возникнуть искушение вместо беспристрастного наблюдения заняться языковым регламентированием: перестать замечать, как и что говорится в действительности, с тем чтобы указать, как и что следует сказать. Трудности, стоящие на пути очищения научной лингвистики от нормативной грамматики, напоминают те, которые возникают при попытках отделить от морали подлинную науку о нравах. Как свидетельствует история, до самого последнего времени большинство тех, кто занимался вопросами языка вообще или конкретными языками, делали это с намерением создать предписания, о чем нередко специально сообщалось. Даже в наши дни большинство французов, в том числе весьма просвещенных, почти не знает о существовании науки о языке, отличной от грамматики, которую изучают в школе, а также и от нормирующей деятельности литераторов. Современ­ный лингвист, услышав обороты типа la lettre que j’ai ecrit, occasion a profiter, la femme que je lui ai parle ^[126], воздержится как

от целомудренного гнева пуриста, так и от ликования иконо­борца. Он увидит в этих сочетаниях лишь факты, которые следует принять к сведению и объяснить, почему они имеют место в данном случае. Он не выйдет из своей роли, если ответит должным образом на протесты или насмешки одних своих слушателей и безразличие других; однако в свою очередь он воздержится от того, чтобы принять чью-либо сторону.

1 — 2. Звуковой характер языка

Язык, изучаемый лингвистами, есть язык человека. Мы воз­держимся от уточнения этого понятия, ибо другие употребления слова «язык» почти всегда метафоричны: «язык животных» отно­сится к измышлениям баснописцев; «язык муравьев» представляет собой скорее гипотезу, чем факт; «язык цветов» является кодом и т. п. В обыденной речи слово «язык» означает собственно спо­собность людей устанавливать взаимопонимание с помощью звуковых знаков. Этст звуковой характер языка заслуживает того, чтобы на нем остановиться: в цивилизованных странах на протяжении нескольких тысячелетий пользуются ри­суночными или графическими знаками, соответствующими звуко­вым знакам языка. Речь идет о письме. Вплоть до изобретения фонографа любой звуковой знак либо немедленно воспринимался, либо утрачивался безвозвратно. Напротив, знак, однажды запи­санный, существует столь же долгое время, что и материал, на который он нанесен,— камень, пергамент или бумага; сохра­няются и следы, оставленные на этом материале зубилом, резцом или пером. Именно об этом говорится в выразительном изречении verba volant, scripta manent («слова улетают, написанное остается»). Понятно, что письменная речь всегда обладала значительными преимуществами. И в наши дни письменная форма речи служит для передачи литературных произведений (которые, кстати, и названы так в связи со способом их фиксации), составляющих основу нашей культуры. В буквенном письме каждому знаку соответствует определенная, принятая школой последователь­ность букв, имеющих в печатных текстах раздельное начертание: любой образованный француз знает, каковы составные элементы письменного знака temps («время»), однако он затруднится опре­делить составные элементы соответствующего звукового знака. В самом деле, все способствует тому, что в сознании образованного человека звуковой знак отождествляется со своим графическим эквивалентом, а этот последний рассматривается как единствен­ный полноправный представитель данного комплекса. И все же не следует забывать, что знаками человеческого языка являются прежде всего звуковые знаки: такими и только такими оставались эти знаки на протяжении десятков тысячелетий, и даже в наше время большинство людей, умея говорить, не умеют читать. Прежде чем научиться читать, учатся говорить: письмо лишь дублирует речь, но не наоборот. Наука о письме, хотя и пред­ставляет собой отличную от лингвистики дисциплину, тем не менее практически является ее придатком. Поэтому лингвист, как правило, отвлекается от фактов графики. Он рассматривает их, поскольку они оказывают влияние на облик звуковых знаков, что случается очень редко.

1—3. Язык как общественный институт

О языке часто говорят как о некоторой способности человека. Мы сами использовали выше этот термин, не уточняя, впрочем, его значения. Вполне возможно, что природа взаимоотношений человека и его языка слишком своеобразна, чтобы этот последний мог получить достаточно четкое определение через некоторую совокупность известных функций. Совершенно недопустимо ут­верждение, что язык человека возник в результате естественных отправлений какого-либо органа, подобно тому как дыхание или ходьба представляют собой, так сказать, естественные отправления легких или ног. Правда, часто говорят об органах речи, но, как правило, добавляют, что основная их функция совершенно иная: через рот вводится пища, через полость носа осуществляется дыхание и т. д. Извилины мозга, в которых пытались усмотреть местонахождение речевых центров, поскольку их повреждения часто были связаны с афазией, возможно, имеют прямое отноше­ние к существованию языка. Но ничто не доказывает, что именно это является их основной и наиболее существенной функцией.

В силу всех этих причин возникла тенденция рассматривать язык в качестве одного из общественных институ­тов, и эта точка зрения действительно обладает несомненными преимуществами: общественные институты порождены условиями жизни общества; в значительной степени это относится и к языку, возникшему главным образом из потребностей общения. Общест­венные институты обладают самыми разнообразными свойствами; они могут получать очень большое распространение и даже, подобно языку, становиться универсальными, но вместе с тем они не идентичны в разных человеческих коллективах. Так, семья, видимо, является одной из характерных форм человеческой общности, но конкретные формы ее существования различны. То же можно сказать и о языке, идентичном в отношении своих функций, но находящем настолько различные проявления в раз­ных человеческих коллективах, что его функционирование оказы­вается возможным лишь в пределах данной языковой общности. Возникшие под влиянием условий общественной жизни институты, не являясь изначальными, не являются и неизменными; они подвержены изменениям, которые могут объясняться разными потребностями, равно как и существованием других человече­ских коллективов. Далее мы увидим, что все это имеет место при различных проявлениях языка человека, представляющих собой отдельные конкретные языки.

1—4. Языковые функции

Однако утверждение, что язык человека является одним из общественных институтов, проливает лишь некоторый свет на природу этого явления. Метафоричное по своей сущности опре­деление языков как инструментов или орудий все же весьма полезно потому, что оно концентрирует внимание на особенно­стях, отличающих язык человека от других его институтов. Существенной функцией этого орудия, под которым здесь подразумевается язык, является коммуникативна я функция: так, французский язык прежде всего есть инстру­мент, посредством которого осуществляется взаимопонимание среди людей, говорящих по-французски. Далее мы увидим, что если все языки с течением времени изменяются, то это прежде всего означает, что они постоянно приспосабливаются к тому, чтобы наиболее экономичным образом удовлетворять потребности общения данного языкового коллектива.

В то же время не следует забывать, что язык не ограничи­вается выполнением функции, заключающейся в обеспечении всеобщего взаимопонимания. В первую очередь язык является, если можно так выразиться, основанием для мысли, причем правомерно поставить вопрос, заслуживает ли умственная дея­тельность, протекающая вне языка, право называться мышлением. Впрочем, высказывать суждения на этот счет — дело психолога, а не лингвиста. С другой стороны, человек часто обращается к языку с целью высказаться, выразить свое отношение к тому, что он ощущает, не особенно заботясь о реакции воз­можных слушателей. Тем самым он находит средство утвердиться в собственных глазах или в глазах других людей, отнюдь не преследуя цели действительно что-то сообщить. Равным образом можно было бы говорить и об эстетической функции языка, представляющей значительные трудности для анализа ввиду ее тесной связи с коммуникативной и экспрессивной функциями. Следует помнить, что именно коммуникация, т. е. всеобщее вза­имопонимание, представляет собой главную функцию того орудия, которое называется языком. Примечательно, что в этой связи разговор с самим собой, т. е. использование языка в сугубо экс­прессивных целях, встречает в обществе насмешливое отноше­ние. Тот, кто хочет выразить свои мысли без боязни натолкнуться на подобное отношение, должен подобрать себе такую аудиторию, перед которой он мог бы разыграть комедию языкового общения. Все это указывает на то, что лишь необходимость сделать свою речь понятной может уберечь наш яэык от искажений, которые не замедлили бы возникнуть, не будь такой необходимости. Именно эта постоянно действующая необходимость сохраняет языковой инструмент в хорошем рабочем состоянии.

1—5. Являются ли языки номенклатурами?

Согласно одной довольно наивной, но широко распространен­ной концепции, всякий язык представляет собой перечень слов, т. е. звуковых (или графических) образований, каждое из которых чему-то соответствует: так, в некотором перечне слов, известном под названием французского языка, определенному животному, например лошади, соответствует звуковое образование, пред­ставленное в графике в форме cheval; по этой концепции различия между языками сводятся к различиям в обозначениях: англи­чанин, говоря о лошади, употребит слово horse, а немец —слово Pferd; изучить новый язык — значит попросту зазубрить новую номенклатуру, во всех отношениях параллельную уже известной. Сравнительно немногие случаи, где этот параллелизм явно нару­шается, объявляются «идиоматизмами» («idiotismes»). Считается, далее, что для образования слов во всех языках используется, как правило, один и тот же набор звуков, так что единственное различие состоит в выборе этих звуков и их расположении в словах. Если речь идет не столько о звуках, сколько о графических терминах, такое мнение поддерживается использованием одного и того же алфавита для самых различных языков: в написаниях cheval, horse, Pferd действительно употреблены буквы одного и того же алфавита — во всех трех словах е\ в словах cheval и horse — Л; в horse и Pferd — г и т. д. Правда, когда речь идет о звуковой стороне языка, то обычно замечают, что не все сво­дится к различиям в выборе и расположении одних и тех же элементов; в таких случаях говорят об «акценте»; об «акценте» говорят как о чуждом явлении, которое наслаивается на обычную артикуляцию звуков речи и попытки имитации которого при изучении чужого языка выглядят довольно смешно и почти неприлично.

1—6. Язык — не калька действительности

Представление о языке как о своеобразном перечне осно­вывается на элементарнейшей идее, что весь окружающий нас мир представляет собой нечто априорно расчлененное на кате­гории весьма различных объектов, каждому из которых с необ­ходимостью свойственно соответствующее обозначение в любом языке; если это в какой-то степени и верно в отношении, например, живых существ, то в ряде других случаев положение вещей оказывается иным: так, мы можем считать естественным различие между текущей и нетекущей водой, однако в пределах каждой из этих категорий существует довольно-таки произвольное деление на океаны, моря, озера, пруды, на различные виды рек, потоки, ручьи. Общность цивилизации привела к тому, что для европейцев Мертвое море — это море, а Большое Соленое озеро — это озеро, но это отнюдь не мешает французам различать два вида рек — fleuves — реки, впадающие в море, rivieres — реки, впадающие в другие потоки. Если взять другую область, то, например, окажется, что француз посредством слова bois обо­значает лес как место, где растут деревья, как материал, как строевой лес и как дрова, не говоря уже о более специальном употреблении этого слова в сочетании bois de cerf «оленьи рога»; датчанин одним словом trae обозначает дерево как растение и дерево как материал, а также и строевой лес, для обозначения которого употребляется слово-конкурент tommer; но он не станет употреблять этого слова ни в значении «лес», ни в значении «дрова»; в первом случае он употребит слово skov, во втором — braende. Основным значениям французского bois в испанском языке соответствуют слова bosque, madera, lefia, в итальянском — bosco, legno, legna, legname, в немецком — Wald, Geholz, Holz, в русском — лес, дерево, дрова, причем каждое из этих слов может обозначать и то, чему во французском соответствуют другие слова, кроме bois; немецкое Wald чаще соответствует француз­скому forgt; русское дерево, как и датское trae, обычно соответст­вует французскому слову arbre «дерево». В солнечном спектре француз, как и большинство других европейцев, различает фио­летовый, синий, зеленый, желтый, оранжевый и красный цвета. Однако этих цветов как таковых в спектре нет, ибо последний представляет собой непрерывный переход от фиолетового к крас­ному. Эта непрерывность подвергается в разных языках различ­ному членению. В той же Европе бретонцы и галлы обозначают одним словом glas участок спектра, примерно соответствующий синему и зеленому цветам француза. Наш зеленый цвет часто оказывается поделенным между двумя единицами, одна из которых охватывает ту часть спектра, которую мы именуем синей, тогда как в состав другой входит существенная часть нашего желтого цвета. Наконец, существуют языки, которые удовлетворяются обозначением двух основных цветов, в общем соответствующих двум половинам спектра. Аналогичные выводы могут быть сделаны и в отношении наиболее абстрактных аспектов человеческого опыта. Как известно, слова типа английского wistful, немецкого gemutlich, русского ничего не имеют точного соответствия во французском языке. Но даже и такие считающиеся эквивалент­ными слова, как французское prendre, английское take, не­мецкое nehmen, русское брать, не всегда используются при одних и тех же обстоятельствах, т. е. их семантические сферы, как говорят в таких случаях, не полностью идентичны. Фактически каждому языку соответствует своя особая организа­ция данных опыта. Изучить чужой язык — не значит

привесить новые ярлычки к знакомым объектам. Овладеть язы­ком — значит научиться по-иному анализировать то, что состав­ляет предмет языковой коммуникации.

I — 7. В каждом языке есть свои особые звуки

То же можно сказать и о звуках языка: например, гласный звук в английском bait «приманка» не идентичен французскому ё, произнесенному на английский манер; гласный в английском bit «частица» не есть видоизмененное французское /. Необходимо усвоить, что французской зоне артикуляции с различением двух гласных, а именно і и в, в английском соответствует зона трех вокалических типов, представленных в словах beat «бить», bit «кусочек» и bait «наживка» и абсолютно не сводимых к француз­ским і и ё. Согласный, обозначаемый в испанской графике через s и произносимый в Кастилии подобно начальному звуку француз­ского слова chien «собака», на самом деле не является ни s, ни ch\ если наряду с другими звуками во французском различаются два типа согласных, например — в начале слов — sien и chien, то в испанском имеется лишь один подобный им звук, который, однако, не может быть отождествлен ни с одним из обоих началь­ных согласных в словах sien и chien. Причина так называемого иностранного «акцента» кроется в неправомерном отождествлении звуковых единиц двух различных языков. Видеть в начальных согласных французского слова tout «весь», английского tale «рассказ», немецкого Tat «дело», русского туз варианты одного и того же типа —значит впадать в то же опасное заблуждение, к которому ведет толкование французского prendre «брать», анг­лийского take «брать», немецкого nehmen «брать», русского брать как отражения одного и того же явления действительности, предшествующего этим обозначениям.

1—8. Двойное членение языка

Часто говорят о том, что речь человека членораздельна. Тот, кто высказывает подобные соображения, пожалуй, окажется в затруднении, если попытается дать точное определение тому, что он имеет в виду. И все же несомненно, что этот термин соот­ветствует некоторой особенности, действительно свойственной всем языкам. Поэтому следует уточнить данное понятие, а также учесть, что оно принадлежит двум различным планам: всякая единица, представляющая собой результат первого членения, с необходимостью подвергается в свою очередь членению на еди­ницы иного типа.

Первое членение языка человека состоит в том, что любой результат общественного опыта, сообщение о котором пред­ставляется желательным, любая необходимость, о которой хотят поставить в известность других, расчленяется на последователь­ные единицы, каждая из которых обладает звуковой формой и

значением. Если у меня болит голова, я смогу сообщить об этом, начав стонать. Эти стоны могут быть непроизвольными, в таком случае они обусловлены физическим состоянием организма. Если же они будут более или менее произвольными, это будет означать, что я хочу сообщить окружающим о моих страданиях, однако такое сообщение не может быть охарактеризовано как языковое. Стон нельзя разложить на элементы, он является отражением всякого ощущения боли. Иной будет ситуация, если я произнесу фразу j’ai mal a la tete «у меня болит голова». Эта фраза состоит из шести последовательных единиц: j’, ai, mal, a, la, tete, которые дают представление о характере мучаю­щей меня боли. Каждая из перечисленных единиц может встре­чаться в совершенно иных контекстах и сообщать об иных явле­ниях действительности. Так, mal «плохо» может встретиться в il fait le mal «он поступает плохо», tete «голова» — в il s’est mit a leur tete «он сел им на голову». На этом примере можно видеть, в чем состоит экономия первого членения: мы могли бы вообра­зить себе систему коммуникации, в которой каждой определяемой ситуации, каждому явлению действительности соответствует особый возглас. Достаточно только подумать о том, как бесконечно разнообразны подобные ситуации и явления действительности, чтобы понять, что, если бы такая система выступала в той же роли, что и наши языки, она должна была бы включать настолько боль­шое количество различных знаков, что память человека была бы не в состоянии их усвоить. Несколько тысяч знаков, вроде tete, mal, ai, la, обладающих широкими комбинационными возмож­ностями, позволяют нам делать и получать сообщения о таком огромном количестве явлений, для обозначения которых не хва­тило бы миллионов различных возгласов.

Первое членение — это способ группировки данных опыта, свойственного всем представителям определенной языковой общ­ности. Языковое общение происходит лишь в рамках этого опыта, с необходимостью ограниченного явлениями, общими для доста­точно большого количества индивидуумов. В этом смысле единственный способ проявления оригинальности мысли заклю­чается в неожиданно новом расположении единиц. Личный опыт, уникальный по своей специфике, может быть представлен в виде последовательности единиц с ослабленной спецификой, каждая из которых известна всем членам общности. Увеличение специ­фичности достигается лишь путем введения новых единиц, на­пример путем присоединения прилагательных к существительному* наречий к прилагательному, т. е. путем обычного соединения определяющего с определяемым.

В каждой из единиц первого членения представлены, как мы уже видели, значение и звуковая (или фоническая) форма. Ни одно из них нельзя разложить на более мелкие последова­тельные единицы, наделенные значением: некоторая совокуп­ность tete обладает значением «голова», причем единицы te- и -te не обладают какими-то осооыми значениями, сумма которых была бы эквивалентна значению «голова». Что же касается звуковой формы, то она может члениться на последовательные единицы, каждая из которых способна отличать одно слово, на­пример tete «голова», от других, например bete «животное», tante «тетка» или terre «земля». Эту особенность и называют вторым членением языка. В слове tete «голова» со­держатся три такие единицы; символически их можно изобразить в виде букв t е t, заключенных в косые скобки: /tet/. Нетрудно заметить, насколько экономичнее это второе членение: если предположить, что каждой минимальной значимой единице со­ответствует специфическое и неразложимое звуковое образова­ние, то тогда мы вынуждены будем различать тысячи подобных образований, что несовместимо с произносительными и слухо­выми возможностями человека. Благодаря существованию второго членения языки способны ограничиться несколькими десят­ками различных звуковых образований, сочетания которых соз­дают звуковой облик единиц первого членения: так, tete, например, содержит две одинаковые звуковые единицы, обозначаемые нами посредством It/, отделенные друг от друга отличной от них единицей, которую мы обозначаем через /е/.

1—9. Основные языковые единицы

Высказывание типа j’ai mal a la tete «у меня болит голова», как и наделенная значением часть подобного высказывания (типа j’ai mal или просто mal), называется языковым знаком. Любой языковой знак содержит означаемое, равное его значению или значимости (valeur), на что указывают кавычки («j’ai mal a la tete», «j’ai mal», «таї»), и означающее, посредством которого происходит манифестация знака; что речь идет именно об этой стороне знака, свидетельствуют косые скобки (/z е mal a la tet/, /z е mal/, /mal/). Именно означающее возво­дится обычно в ранг знака. Единицы первого членения с их оз­начающими и означаемыми представляют собой знаки, причем знаки минимальные, поскольку ни один из них не может тракто­ваться как последовательность знаков. Общепринятого термина для обозначения этих единиц не существует. В настоящей работе для обозначения этого понятия употребляется термин м о н е м а.

Как и любой другой знак, монема представляет собой дву­стороннюю единицу, значение или значимость которой выступает в качестве одной из ее сторон, идентичной означаемому, тогда как означающее находит свое проявление в звуковом облике, представляющем другую сторону знака и состоящем из единиц второго членения. Эти последние носят название фонем.

В состав высказывания, приведенного в качестве примера выше, входит шесть монем, совпадающих в данном случае с еди­ницами, которые в обиходной речи называются словами: j* (вместо je), ai, mal, a, la и tete. Отсюда, впрочем, отнюдь не следует, что «монема» есть не что иное, как свойственный ученому языку эквивалент понятия «слово». В таком слове, как travaillons «работаем», содержится две монемы: travaill- (travaj) — монема со значением некоторого действия и -ons (б) — монема, обозна­чающая говорящего вместе с еще одним или несколькими лицами. Существует традиционное различие между travaill- и -ons, со­стоящее в том, что первая единица является семантемой, а вто­рая — морфемой. Такая терминология неудобна, так как может создаться впечатление, что лишь семантема наделена значением, а морфема лишена его, что было бы неверно. В той степени, в какой подобное различение действительно полезно, следовало бы употреблять термин лексема для обозначения монем, отно­сящихся к области лексики, а не грамматики, сохранив термин морфема для обозначения единиц, подобных -ons и относящихся к грамматике. Следует также учесть, что лексемы типа travaili­no традиции фигурируют в словарях и справочниках в форме travailler, т. е. имеют здесь в виде привеска морфему инфини­тива -ег.

1 —10. Линейная форма и звуковой характер языка

Всякий язык находит свое проявление в линейно оформлен­ных высказываниях, представляющих собой то, что часто имену­ется речевой цепью. Эта линейная форма языка человека в конечном счете зависит от его звукового характера: высказывания, состоящие из звуков, с необходимостью разверты­ваются во времени и с необходимостью воспринимаются на слух как некоторая последовательность. Иным бывает положение, когда мы имеем дело с общением на основе живописи, когда вос­приятие является зрительным: правда, художник пишет свою картину по частям, т. е. в определенной последовательности, однако зритель воспринимает все сообщение в целом. И даже если он будет последовательно в том или ином порядке концентриро­вать свое внимание на отдельных участках сообщения, это нисколько не повлияет на значимость сообщения в целом. Системы зрительной коммуникации, например система дорожных знаков, обладают двумя измерениями и не являются линейными. Ли­нейный характер высказываний проявляется в следовании монем и фонем, в выборе той или иной фонемы из некоторого числа различных фонем; так, в знаке mal (mal) содержатся те же фо- иемы, что и в знаке lame (lam) «клинок, лезвие», однако эти знаки не смешиваются. Несколько иной будет ситуация, если мы обратимся к единицам первого членения: правда, сочетание 1е chasseur tue le lion «охотник убивает льва» по своему значению отличается от сочетания le lion tue le chasseur «лев убивает охотника», но нередко бывает так, что изменение местоположения знака, входящего в состав данного высказывания, не оказывает видимого влияния на смысл этого последнего: ср. например* il sera la, mardi «он будет там во вторник» и mardi, il sera la «во вторник он будет там»; с другой стороны, очень часто случается, что лексема притягивает морфему, которая позволяет ей выступать в разных позициях без влияния на смысл высказывания благодаря содержащемуся в этой морфеме указанию на функцию лексемы в данном высказывании, т. е. на соотношение с другими знаками. Подобные случаи нередки в латинском, где, например, падежная форма puerum, содержащая в качестве достаточно четкой объек­тной характеристики сегмент -urn, может, не меняя своего зна­чения, находиться по отношению к глаголу как в препозиции, так и постпозиции: puer-um uidet «мальчика видит (он)» или uidet puer-um «(он) видит мальчика».

1 —11. Двойное членение и принцип ЯЗЫКОВОЙ экономии

Тип организации, о которой пойдет речь, характерен для всех описанных языков, известных на сегодняшний день. Видимо* он импонирует человеческим коллективам, в наибольшей степени соответствуя потребностям и возможностям человека. Двойное членение создает предпосылки для реализации принципа эконо­мии, что позволяет выковать орудие общения, пригодное к всеобщему употреблению и делающее возможным передачу очень большого количества информации при незначительной затрате средств. Кроме дополнительной экономии, которую создает второе членение, оно обладает еще'тем преимуществом, что делает форму означающего независимой от значения соответствующего означаемого, благодаря чему языковая форма приобретает большую устойчивость. Дей­ствительно, если бы в каком-либо языке всякому слову соответ­ствовал особый вид хрюканья, которое нельзя было бы разложить на составные части, ничто не мешало бы людям видоизменить это хрюканье, если бы у них возникла мысль, что в новом виде оно более соответствует описываемому объекту. Однако, поскольку поддерживать единство общения подобным образом было бы невозможно, вся система пришла бы в конце концов в состояние хронической неустойчивости, малоблагоприятное для сохранения взаимопонимания. Наличие второго членения дает возможность сохранить взаимопонимание, связывая каждую из составных частей означающего, каждый из звуковых отрезков, например /ш/, /а/, /1/ в mal, не только со смыслом соответствующего озна­чающего, в данном случае слова «таї», но и с другими элементами языка, например с /т/ в masse «масса», с /а/ в chat «кот», с /1/ в sale «зал» и т. д. Это не значит, что, например, /т/ или /1/ в mal не может с течением времени измениться, однако отсюда следует* что если такое изменение произойдет, то в том же направлении и в то же самое время с необходимостью изменятся /т/ в masse или /1/ в sale.

1—12. Каждому языку свойственно особое членение

Если сходство всех языков состоит в том, что всем им присуще двойное членение, то различия между ними состоят в приемах, которыми пользуются носители разных языков при членении данных своего опыта, а также в способах реализации возможно­стей, присущих органам речи. Другими словами, каждому языку свойственно особое членение, при­чем это относится как к высказываниям, так и к означающим. Когда француз в одной из ситуаций говорит j’ai mal a la tgte, итальянец употребляет выражение mi duole il capo. В первом случае субъектом высказывания является произносящий его человек, во втором — субъектом высказывания оказывается больная голова; для выражения болевого ощущения во француз­ском примере употреблено имя, в итальянском — глагол, причем в первом случае это ощущение приписывается голове, во втором — человеку, который нездоров.Неважно, что и француз мог бы сказать la tete me fait mal «у меня болит голова». Решающим является то, что данной ситуации во французском и итальянском языках могут соответствовать два совершенно различных вида членения. Точно так же можно провести сравнение следующих эквивален­тов: латинского poenas dabant с французским ils etaient punis «они были наказаны»; английского smoking prohibited с русским курить воспрещается и с французским defense de fumer; немец­кого er ist zuverlassig с французским on peut compter sur lui «на него можно рассчитывать».

Мы уже, знаем, что слова одного языка не имеют точных эквивалентов в другом языке. Таково естественное следствие того многообразия, которое характерно для членения данных опыта. Случается, что различия в членении обусловливают раз­личный подход к оценке данного явления или, наоборот, разли­чие в оценке явления влечет за собой различие в членении. Провести разграничение между обоими случаями оказывается невозможным.

Что касается членения означающих, то здесь следует воз­держиваться от оценки фактов, основанной на графических данных, даже если речь идет о транскрипции, а не об орфографии. Сопоставляя контексты \ъ е mal a la tet/ и /mi duole il каро/, не следует думать, что /а/ в /каро/ соответствует той же физи­ческой реальности, что и /а/ в /mal/; во французском языке, где различаются /а/ в словах типа mal и /а/ в male, глубина арти­куляции первого звука оказывается весьма ограниченной; в итальянском языке /а/ в capo, будучи в этом языке единственным открытым гласным, обладает гораздо ботьшей областью рассеи­вания. Идентичность же графического изображения фонем двух различных языков объясняется прежде всего соображениями экономии.

1—13. Число монем и число фонем

Количество высказываний, возможных в данном языке, тео­ретически безгранично, ибо не существует ограничений для по­следовательностей монем, составляющих высказывание. В самом деле, список монем данного языка может быть охарактеризован как открытый список: невозможно точно определить, сколько различных монем содержится в данном языке, так как в любом обществе каждое мгновение обнаруживаются новые по­требности, вызывающие к жизни новые обозначения. Количество слов, которые способен употребить в речи или понять современный образованный человек, исчисляется десятками тысяч. Однако большинство этих слов составлено из монем, либо способных выступать в качестве самостоятельных слов (ср., например, timbre-poste «почтовая марка», autoroute «шоссе»), либо харак­теризующихся композиционными ограничениями (например, thermostat «термостат», telegraphe «телеграф»). Отсюда следует, что монемы, в том числе сложные, образованные при помощи окончаний, например -ons, или суффиксов, например -atre, в количественном отношении все же значительно уступают словам.

Что касается списка фонем того или иного языка, то его можно назвать закрытым списком. Например, житель Кастилии различает 24 фонемы, ни на одну больше и ни на одну меньше. Ответ на вопрос «Каково количество фонем в данном язы­ке?» часто оказывается, впрочем, затруднительным ввиду того, что языки великих цивилизаций, имеющие широкое распространение, не представляют совершенного единства, а варьируются от мест­ности к местности, от одного слоя общества к другому, от по­коления к поколению. Это варьирование в принципе не затрудняет общения, но может вызвать изменения как в инвентаре различных единиц (фонем), так и в инвентаре единиц, обладающих значением (монем или знаков в более широком понимании). Этим объясняется, например, почему в ряде районов Америки местные носители испанского языка различают 22 фонемы вместо 24. Автор настоя­щих строк различает в своем родном языке 34 фонемы. С другой стороны, многие парижане, родившиеся после 1940 г., проводят различия только между 31 фонемой. Эту систему, наиболее про­стую, мы и будем использовать в транскрипции примеров из французского языка.

мами; это звуковое выражение членится в свою очередь на последовательные различительные единицы — фонемы, опреде­ленным числом которых характеризуется каждый язык и природа и взаимоотношения ^которых варьируются от языка к языку. Отсюда следует, во-первых, что мы используем понятие «язык» для обозначения орудия общения, обладающего двойным членением и звуковым выражением, во-вторых, что, кроме этой общей основы, не существует собственно зву­ковых явлений, которые не изменялись бы от языка к языку; именно в этом смысле следует понимать утверждение, что явления языка «произвольны» или «условны».

1 —15. За пределами двойного членения

Всякий язык представляет собой тип организации, соответ­ствующий только что приведенному определению. Это отнюдь не значит, что языкам чужды явления, выходящие за пределы двойного членения. Так, во французском часты случаи, когда вопросительный характер высказывания отмечается лишь мело­дическим повышением голоса на последнем слове. Существует четкое различие между утверждением il pleut «идет дождь» и вопросом il pleut? «идет дождь?». Эквивалентом этого послед­него служит est-ce qu’il pleut?, что свидетельствует о том, что повышение голоса в il pleut и знак /esk/ (в графике est-ce que) выступают в одной и той же роли. Можно сказать, таким обра­зом, что это мелодическое повышение представляет собой такой же знак, что и est-ce que, которому соответствует означаемое «вопрос» и означающее, воспринимаемое как повышение голоса. Но если означающее знака est-ce que, представленное тремя последовательными фонемами /е s к/, занимая определенное место в последовательности монем, сообразуется с принципами второго членения, то об обозначающем, представляющем собой мелодическое повышение, этого сказать нельзя. Действительно, это означающее не имеет особой позиции в речевой цепи, а рас­полагается, так сказать, над единицами обоих членений, и его нельзя рассматривать в последовательности фонем. Языковые явления, которые нельзя расчленить на последовательные фо­немы, называются иногда «супрасегментными» и относятся к области просодии, отличной отфонематики, в рамках которой трактуются единицы второго членения.

правило, повышение голоса в начале высказывания, что соот­ветствует возрастающему напряжению органов речи, и пониже­ние голоса в конце его, что соответствует их постепенному ослаблению. Если бы это понижение не имело места, слушатель пришел бы к выводу о незаконченности высказывания, возможно требующего завершения в форме ответа на вопрос. Выше гово­рилось о соотношении форм il pleut? и est-ce qu’il pleut?. Все это, однако, не означает, что повышение голоса в конце выска­зывания обладает четко определенной значимостью и противо­поставляется обладающему столь же четкой значимостью по­нижению голоса: дело в том, что точное значение высказывания обусловливается степенью высоты и глубины артикуляции, так что низкий тон соответствует утверждению, сделанному в резкой форме; чем более пологой является нисходящая мелодическая кривая, тем менее категоричным оказывается утверждение; в случае же повышения тона высказывание будет воспринято как утверждение, содержащее оттенок сомнения, и чем значительнее будет это повышение, тем отчетливее будет слышаться сомнение, теперь уже в высказывании, имеющем значение вопроса. Речь здесь идет не о скачкообразных повышениях, при которых выбор определенного уровня имеет своим результатом принципиально иное высказывание, а о такой ситуации, при которой любая мо­дификация мелодической кривой предполагает параллельное и пропорциональное изменение смысла высказывания.

1—17. Дискретные единицы

Если речь идет не о двух различных положениях интона­ционной кривой, а о двух фонемах, ситуация оказывается со­вершенно иной. Различие между словами pierre /ріег/ «камень» и Ьіеге /Ьіег/ «пиво» обусловлено лишь тем, что в одном случае употреблена фонема /р/, а в другом — /Ь/. Возможен бессозна­тельный переход от артикуляции, характерной для /Ь/, к арти­куляции /р/, вызванный постепенным затуханием колебаний голосовых связок. С физиологической точки зрения это последо­вательное непрерывное изменение сопоставимо с непрерывным изменением высоты тона, о котором говорилось выше. Но если любое изменение высоты с необходимостью влечет за собой пусть минимальную, но тем не менее реальную модификацию сообще­ния, то ничего подобного не происходит, когда речь идет о виб­рации голосовых связок, присущих /Ь/ в отличие от /р/. До тех пор пока эта вибрация доступна восприятию, произносимое слово имеет для слушателя значение «Ьіеге» «пиво». Если же эта вибра­ция больше не воспринимается, на что определенное влияние оказывают контекст и ситуация, данное слово интерпретируется слушателем как «ріегге» «камень», другими словами, начальный согласный воспринимается уже не как /Ь/, но как /р/. Таким образом, имеет место скачкообразное изменение смысла сообще­ния. Если у говорящего имеются дефекты в произношении или если пониманию препятствует шум, а ситуация не облегчает понимания, то я как слушатель могу попасть в затруднительное положение, поскольку не буду в состоянии решить, как мне интерпретировать услышанное — как c’est une bonne biere «это хорошее пиво» или как c’est une bonne pierre «это хороший ка­мень». Тем не менее мне придется выбирать между обеими интер­претациями, ибо говорить о компромиссном решении не имеет никакого смысла. Насколько бессмысленно утверждение, что существует нечто меньшее, чем «Ыёге», или нечто большее, чем «ріегге», настолько же невозможно говорить о языковой реаль­ности, что она «не совсем /Ь/» или «почти /р/»; любой сегмент высказывания, допустимого нормами французского языка, с необходимостью должен быть идентифицирован либо как /Ь/, либо как /р/, либо как одна из остальных 32 фонем этого языка. Из сказанного следует общий вывод, что фонемы представ­ляют собой дискретные единицы. Тезис о дискретном характере фонем имплицитно содержится в положении, приведен­ном выше, согласно которому в любом языке имеется строго опре­деленное число фонем. Наша алфавитная графика, по происхож­дению являющаяся калькой фонематической артикуляции, со­храняет этот свой дискретный характер: так, при разборе руко­писного текста не всегда бывает ясно, что представляет собой данная буква — и или п; однако несомненно, что речь идет именно об одной из этих двух букв. При чтении производится иденти­фикация каждой буквы как одной из определенного числа еди­ниц, имеющих соответствующие клетки в типографском наборе, а не субъективная интерпретация формальных особенностей каждой отдельной буквы. Четко напечатанный текст отличается тем, что различия между отдельными а настолько незначительны, что они нисколько не затрудняют индентификации всех этих а как одной и той же графической единицы. Данное положение действительно также и для высказываний, и для отдельных фонем: наиболее отчетливым оказывается то высказывание, в котором для идентификации последовательных реализаций одной и той же фонемы в качестве определенной звуковой единицы требуются наименьшие усилия. Здесь мы возвращаемся к тому, что уже было сказано относительно взаимозависимости /ш/ в слове masse и /т/ в mal. Речь идет здесь действительно об одной и той же единице — на что указывает и идентичность транскрип­ции,— в сохранении тождества которой заинтересованы носи­тели языка, ибо они стремятся облегчить понимание того, что говорят.

Таким образом, характерной особенностью дискретных еди­ниц оказывается их независимость от варьирования деталей, обусловленных контекстом или иными обстоятельствами. Единицы эти являются необходимой предпосылкой существования любого языка. К дискретным единицам относятся фонемы. К ним не принадлежат явления просодии, в частности те интонационные особенности, о которых было сказано выше. Однако существуют просодические явления, не поддающиеся фонематической сег­ментации, которые столь же дискретны, что и фонемы: речь идет о тонах, число которых в некоторых языках вполне опреде­ленно; их нет во французском, как нет и в большинстве других европейских языков; в шведском насчитывается два тона, в диа­лектах Северного Китая — четыре, во вьетнамском — шесть.

1—18. Язык и речь, код и сообщение

Когда утверждают, что данный язык содержит 34 фонемы, то имеют в виду, что говорящий при построении своего выска­зывания постоянно должен делать выбор между 34 единицами второго членения, чтобы образовать означающее, соответству­ющее сообщению, передать которое и является ёго целью: так, если я хочу сказать c’est une bonne Ыёге,, я употребляю в начале слова Ыёге именно /Ь/, а не /р/, или /t/, или какую-либо иную из фонем, имеющихся во французском языке. Однако когда го­ворят, что высказывание состоит из 34 фонем, то имеют в виду, что это высказывание разложимо на 34 последовательных элемента, каждый из которых может быть идентифицирован в качестве определенной фонемы; однако это вовсе не означает, что все 34 последовательные единицы различаются между собой: высказывание c’est une bonne Ыёге /s et tin bon bier/ «это хорошее пиво» включает' 12 фонем в том смысле, что оно состоит из двенад­цати последовательных элементов, каждый из которых можно идентифицировать как ту или иную фонему; но в этом высказы­вании фонема /п/ употреблена дважды, то же относится и к фоне­мам /Ь/ и /е/, и, таким образом, в целом здесь использованы только девять различных фонем. Сказанное в отношении фонем справед­ливо и в отношении сложных единиц с той лишь разницей, что невозможно установить, сколько монем или сколько слов содер­жится в данном языке: так, в предположении le gargon a pris le verre «мальчик взял стакан» насчитывается шесть последова­тельных монем, но только пять различных.

Необходимо тщательно отличать языковые явления различ­ных уровней, участвующие в высказывании, от языковых явлений, составляющих своего рода инвентарь, имеющийся в распоряжении лица, которое собирается вступить в общение. В задачу лингви­ста не входит ни выяснение того, где сосредоточен у говорящего указанный инвентарь, ни объяснение явлений; способствующих тому, что говорящий производит четкий отбор, отвечающий потребностям общения. Однако лингвист с необходимостью пред­полагает существование некоторой организации психофизиоло­гического порядка, которая в период усвоения ребенком родного языка или позднее, в процессе обучения второму языку, обуслов­ливается сообразно с нормами того или иного языка возможностями членения данных опыта, а также возможностями коммуникации и отбора тех или иных единиц для данного отрезка высказывания. Эта обусловленность, собственно, и представляет собой язык. Язык же находит свое единственное проявление в речи или, если угодно, в речевых актах. Но речь, речевые акты не составляют языка. Традиционное противопоставление языка и речи может быть выражено также и противопоставлением между кодом и сообщением, причем код понимается как организация, на основе которой возможно составление сообщения и путем сравнения с которой всех единиц сообщения распознается смысл послед­него.

Такое различие языка и речи, в целом чрезвычайно полезное, может навести на мысль о том, что речь и язык обладают неза­висимыми организациями, в связи с чем можно, например, предположить существование лингвистики речи наряду с лингви­стикой языка. Однако нетрудно убедиться в том, что речь пред­ставляет собой лишь конкретизацию языковой организации. Только в результате изучения фактов речи, как и существующей реакции слушателей, мы можем изучить язык. Для этого необ­ходимо отвлечься от таких моментов, как тембр голоса говоря­щего, который, будучи фактом речи, не составляет языка, т. е. не относится к тем коллективным навыкам, которые приобре­таются в процессе усвоения языка. ,

1—19. Каждая единица предполагает отбор

Одни языковые явления обнаруживаются в результате ис­следования данного высказывания, другие же — путем сравне­ния различных высказываний. Как те, так и другие относятся к фактам языка. Возьмем, например, высказывание c’est une bonne bi ere /s et iin bon bier / «это хорошее пиво». Предположим, что членение этого высказывания на монемы и фонемы произ­ведено и отражено в транскрипции; далее можно приступить к выявлению фактов языковой структуры и констатировать, в частности, что /Ьоп/ может встречаться после /ип/ и перед /Ыег/, что фонема /г/ может находиться в конце высказывания, а фонема /п/ — в конце монемы и т. д. Все эти моменты составляют часть правил, в соответствии с которыми производится членение данных общественного опыта во французском языке, и эти правила при­надлежат языку. Лингвист в этом случае на основе весьма про­стого исследования распределения единиц в звуковой цепи данного высказывания может выявить целый ряд языковых особенностей. И если мы в состоянии сказать кое-что в отношении комбинаторных возможностей единицы /Ьоп/, то это обусловлено лишь выводом об автономности данного сегмента, отличного от /ип/ и /bier'. Предварительно необходимо было констатировать, что /Ьоп/ в данном контексте представляет собой одну из единиц отбора из некоторого числа допустимых определений; сопоставление с другими высказываниями, имеющими место во французском языке, показало, что в тех контекстах, где фигурирует /Ьоп/, встре­чаются также /ekselat/ (excellente «отличное»), /movez/ (mauvaise «плохое») и т. п. Отсюда следует, что процесс отбора, результатом которого явилось устранение возможных в этом же контексте (т. е. между /Ап/ и /bier/), но в данном случае нежелательных слов- конкурентов, был до некоторой степени осознанным. Когда слу­шатель говорит, что он понимает по-французски, это, в частности, означает, что он в состоянии на основании своего опыта иденти­фицировать последовательные единицы отбора, произведенного говорящим, что он распознает в звучании /Ьоп/ единицу отбора, отличную от /йп/ н /Ьіег/, н что он не исключает, что употребление единицы отбора /Ьоп/ вместо /movez/ оказывает влияние на его реакцию.

Аналогичные выводы могут быть сделаны также и в отно­шении фонем: мы можем сказать нечто о комбинаторных возмож­ностях /п/, входящего в состав комплекса /Ьоп/, а именно что /п/ интерпретируется как особая различительная единица, отличная от /о/, предшествующего этому /п/ в указанном комплексе. Далее констатируется, что /п/ соответствует особой единице отбора, произведенного говорящим независимо от его сознания, ибо на месте /п/ могло бы стоять /t/ в /bot/, например в слове botte со значением «удар», или же /s/ в /bos/, например в слове bosse «шишка», как и /1/ в /Ьо1/ или /f/ в бессмысленном, хотя и отве­чающем орфоэпическим нормам звучании /bof/.

Не вызывает сомнения, что отбор, производимый говорящим в любое мгновение речи, является мотивированным. Очевидно, характер опыта, накопленного в результате общения, делает более вероятным обращение говорящего к слову /Ьоп/, чем к слову /movez/, и к слову /Ьіег/, чем к слову /limonad/; именно потому, что по смыслу в данном случае подходит звучание /Ьоп/, говорящий избирает конечное /п/, но не /t/, /s/ или /1/. Впрочем, разве может быть немотивированным отбор? Не следует также думать, что при отборе монем проявляется большая «свобода», чем при отборе фонем.

в одном и том же контексте, но которые по крайней мере в этом контексте являются взаимоисключающими; такие отношения называются парадигматическими и определяются как оппозиции; так, слова bonne, excellente, mauvaise, способные фигурировать в параллельных контекстах, находятся в оппозиции по отношению друг к другу; то же можно сказать, например, о прилагательных со значением цвета, каждое из которых может находиться между комплексами le livre и ... а disparu «книга... исчезла». Отношения оппозиции существуют между /п/, /t/, /s/ и /1/, каждое из которых может находиться в конце звучания после комплекса /Ьо-/.

Термин «семантика» вопреки своей этимологии обычно при­меняется к науке, которая занимается значениями (смыслом) только языковых форм ^[127]. Ф. де Соссюр, который ощущал необхо­димость в новом термине для названия общей теории знака, предложил термин «семиология» ^[128]. По отношению к лингвистике и к другим социологическим наукам семиология должна занимать такое же место, какое занимает физика по отношению к естествен­ным наукам. Различные теоремы лингвистики должны представ* лять собой результат применения семиологии к конкретному частному случаю знаковой системы — к человеческому языку.

Чтобы обнаружить основной слой, относящийся к общей теории знака, следовало бы сопоставить семантику с другими на­уками, которые занимаются любыми функциями (а не только сим­волическими). Однако при современном состоянии исследований такие сопоставления оказались бы бесплодными. Даже лингвис­тика, эта наиболее систематичная наука среди социальных наук, еще не имеет, несмотря на усилия К- Бюлера, Ю. Лазициуша, Ломана и других, отчетливой иерархии своих аксиом. С первых же шагов всякой попытке сопоставления препятствуют различия не только в методах, применяемых специальными науками, но и в анализируемом материале — то глобальном и непрерывном, то фрагментарном и дискретном.

Наблюдающийся в последние двадцать лет прогресс в фоно­логии продвинул развитие теории знака вперед. Основная заслуга фонологии в этом отношении состоит в том, что она ввела понятия противопоставления (оппозиции) и корреля­ции. Эти понятия идентичны понятиям, которые уже давно используются в области семантики (морфологии). Заметим только, что термин деривация, обозначающий отношение н е й-

трально-негативное: позитивное, используется в пределах одной оппозиции (например, chateau: chatelet «замок»: «маленький замок») и, таким образом, точно соответствует термину корреляция, употребляемому в фонологии (например, 1р] глухое: [Ь] звонкое).

Другая важная черта, общая для обеих областей — семанти­ческой и звуковой,— отношение между элементами одной и той же структуры (=комплекса), или синтаксис в широком смысле слова. Эта черта сначала не привлекала внимания лингви­стов, что объясняется невниманием к ней фонологии. Однако уже Л. Ельмслев и Ульдалль, которые в своем докладе на лингвистическом конгрессе в Копенгагене (1936) дали общий очерк глоссематики, подчеркнули глубокий параллелизм обеих областей (названных ими «плерематикой» и «кенематикой»), касающийся главным образом структур.

Впрочем, обычно не отмечалось, по крайней мере в явной форме, что общая теория знака, лежащая в основе теории язы­кового знака, не нуждается в том, чтобы выходить за пределы языка. Дело в том, что и звуковая область и семантическая область независимо от связывающего их отношения, составля­ющего самую сущность языка, представляют собой каждая в отдельности знаковую систему и, более того, систему гетеро­генную в отношении формы, содержания и функции знака.

В области звучания имеются элементарные подтипы, форма которых может быть исследована и описана методами, относя­щимися к физике и к физиологии. Функция этих подтипов не является ни в коей мере (и на этом следует настаивать) функцией семантического порядка, т. е. данные подтипы непосредственно не служат символами. Они служат для построения семантических единиц: корней, аффиксов и т. д. Именно эти единицы функцио­нируют в области семантики в качестве отдельных элементов внутри структур с семантической функцией: слов и более сложных структур (словосочетаний и предложений). Иначе говоря, звуко­вые элементы служат для построения семантических единиц, которые в свою очередь входят в качестве элементов в семанти­ческие структуры. Между расчленением семантической структуры на семантические единицы (элементы) и звуковым анализом последних лежит пропасть, которая дает возможность осознать, насколько глубоки различия между фонологией и семантикой.

Расстояние, разделяющее их, столь же велико, сколь и то, которое лежит между элементами архитектурного стиля и физико­химическими свойствами материала, использованного для какого- либо сооружения. И если, несмотря на это, звуковые и семанти­ческие системы обладают в области структуры рядом общих особенностей или даже идентичных черт, то приходится признать существование законов, справедливых не для какой-либо одной определенной системы, а вообще для систем, удовлетворяющих некоторым общим условиям.

Чтобы проиллюстрировать эти общие особенности, мы укажем на один закон, который действует в обеих областях,— звуковой и семантической. Этот хорошо известный (из элементарной логики) закон касается содержания и употребления (функции) понятий: чем уже сфера употребления, тем богаче содержание (смысл) понятия; чем шире употребление, тем беднее содержание понятия. Закон этот знаком и лигвистам. Обобщение и специализация зна­чения слова, суффикса и т. д. тесно связаны с расширением и сужением его употребления. Аналог этого закона существует в звуковой системе; мы пытались проиллюстрировать это в статье «О понятии передвижения согласных».

Еще Н. Трубецкой показал, что так называемое привативное противопоставление фонем (т. е. противопоставление, которое нейтрализуется в известных условиях) создает тесную связь между двумя фонемами, одна из которых — позитивная — вы­ступает только в противопоставлении, а другая, негативно­нейтральная, выступает либо в противопоставлении (не­гативно), либо вне его (нейтрально). Наиболее известный пример — противопоставление [р] : [b], [t] : Id] и т. д., которое во многих языках функционирует как противопоставление глухих звонким. В отличие от [t], [р] и т. д. фонемы Id], [b] и т. д. обладают звонкостью, которая отсутствует у [t], [р| и т. д. Глухость последних воспринимается не как положительное качество, а как отсутствие звонкости: [р] определяется как губной взрывной, а [Ь] — как звонкий губной взрывной. Содержание, т. е. сумма важнейших характеристик, у [Ь] богаче, чем у [р]. Это различие отражается в употреблении указанных фонем. Так, в ряде языков (русском, польском, немецком) про­тивопоставление [р] : [b], [t] : [d] и т. д. в конце слова нейтра­лизуется и бывает представлено глухой фонемой. В начале слога это противопоставление, напротив, всегда сохраняется. Следова­тельно, имеются позиции, общие для глухих и звонких, и позиции, где допускаются только глухие. Отсюда следует, что сфера упот­ребления глухих превосходит сферу употребления звонких и что упомянутое отношение между содержанием и употреблением (фун­кцией) имеет место не только в области значений, но и в области звуков. Старая формула, применявшаяся ранее только к поня­тиям или к семантическим единицам, отныне применяется и к другим знакам — к фонемам.

Логический (семантический) закон соотношения между со­держанием и употреблением понятий становится семио- логическим законом, относящимся к содержанию и упот­реблению знаков. Возникает вопрос, на какие существенные сходства обеих систем опирается этот закон, действующий как в фонологии, так и в семантике (морфологии).

Приведем таблицу, в которой обобщим сказанное выше.

Сводная таблица обеих (изоморфных) систем

Область

Форма

Содержание

Употребление

(функция)

Структуры

Классы

Семантическая Звуковая

Фонема Звуки

Смысл Фонема

Противопоставление внутри структуры или класса

Предложения, слово- Слоги

сочетания

Части речи, группы Гласные и согласные

дериватов с их подразделениями

Наиболее важная общая черта — двойная группировка эле­ментов: с одной стороны* в структуры, с другой — в классы. В области семантики предложения состоят из слов, а эти последние принадлежат к классам, называемым «части речи». Семантика использует два ряда терминов: синтаксические — на­пример, с к а з у е м о е, подлежащее, определение, обстоятельство, и собственно семантические — гла­гол, существительное, прилагательное, наречие.

Термины первого ряда относятся к функциям элементов внутри структур, т. е. предложений и словосочетаний; термины второго ряда связаны с семантическим содержанием (действия или со­стояния, объекты, качества, обстоятельства) и, таким образом, служат основанием для разделения на классы. Причем наиболее важен тот факт, что это содержание отражает прежде всего син­таксические функции, а также некоторые специальные семанти­ческие функции. Глагол обозначает действие именно потому, что он выступает в роли сказуемого, т. е. определения in statu nascendi *; прилагательное обозначает качество, поскольку оно тоже употребляется как определение, но только определение, данное заранее; существительное обозначает объект, так как оно обычно является определяемым, и т. д. Основные черты семанти­ческой системы языка могут быть определены следующим образом: на базе синтаксических функций строятся классы, характеризуе­мые общностью семантического содержания; внутри класса имеются группы и подгруппы, члены которых объединены более специаль­ным значением (например, во французском языке уменьшительные на -et в классе существительных).

В настоящем очерке нам придется обойти молчанием неко­торые вопросы, имеющие вообще большое значение для лингви­стики; мы имеем в виду прежде всего проблему деривации (сло­вопроизводства), стоявшую на повестке дня VI Международного лингвистического конгресса (Париж, июль 1948), где обсуждали синтаксические основания деривации и, кроме того, проблему семантических элементов и структур. Если у нас эти понятия эквивалентны соответственно понятиям «слов а» и «п р е д л о ж е н и я», то это всего лишь одно из возможных решений, хотя и наиболее важное. Слово само по себе является сложной структурой, состоящей из корневой (автосемантической) части и аффиксальных (семантических) частей; функциональные отношения этих частей также ставят вопросы «синтаксического» и семантического порядка. Однако, переходя от наиболее сложной структуры — от предложения — к элементарным семантемам — к корням и аффиксам, нельзя миновать промежуточный этап — слово.

Что касается звуков, то прежде всего отметим, что различным классификациям, принятым как в традиционной фонетике, так и в фонологии, не хватает единства общих принципов. Разделение звуков на гласные и согласные основано на «син­таксической» функции этих элементов внутри слога, с чем всегда молча соглашались. Последовательное применение этого функцио­нального принципа позволяет продолжить классификацию и выделить подгруппы изофункциональных согласных; содержание этих согласных частично перекрывается (имеется в виду идентич­ность некоторых артикуляционных признаков).

Отвлекаясь от содержания и обращая внимание только на функ­цию, мы можем построить для наглядности следующую таблицу соответствий:

предложение слог

сказуемое гласная

подлежащее начальная группа согласных

обстоятельство конечная группа согласных и т. д.

В обеих системах — семантической и звуковой — элементы или, скорее, классы элементов основаны на структурах. Этот важнейший факт объясняется непосредственными данными речи. Язык всегда реализуется в форме высказываний (предложение — частный случай высказывания) и в форме слогов. Короче говоря, данные, получаемые из наблюдения,— это структуры, а не эле­менты.

Существенной чертой, общей для звуковой и семантической систем, является то, что классы изофункциональных элементов основаны на структурах. Если наука движется в обратном направ­лении — от элементов (например, фонем) к структурам (например, слогам), то это возможно постольку, поскольку в результате пред­варительного анализа, хотя ив неявной форме, элементы были выделены из структур. От современной лингвистики мы ждем именно строгого и явного анализа структур, в результате ко­торого будут получены классы, основанные по своим синтакси­ческим функциям на структурах. , .

Следует отличать элементы, входящие в один класс, между ко­торыми возможна коммутация (например, два сущест­вительных), от элементов, входящих в одну структуру (на­пример, существительное + гл агол, образующие предложение). Если в первом случае между обоими элементами су­ществует отношение, то это отношение логического подчинения, например, chateau «замок»: Chatelet «маленький замок»; oiseau «птица»: rossignol «соловей».

Существует, как было показано выше, нейтральный (негативный) член и позитивный член, причем первый может всегда быть подставлен вместо второго, тогда как обрат­ное невозможно. Между членами фразы, например l’oiseau chante «птица поет», существует отношение совсем другого плана. Сказуе­мое здесь— конституирующий член (центральный, по Ельмслеву и Ульдаллю), а подлежащее — комплемен­тарный (периферийный — у тех же авторов) член, поскольку сказуемое само по себе выполняет ту же синтаксическую роль, что и целое предложение^[129]. В звуковой области гласный яв­ляется конституирующей частью слога, поскольку он один может составлять слог; группы согласных — это комплементарные части.

Существуют противопоставления двух видов: между членами одного класса и между членами одной структуры. Как позитивный член класса определяется нейтральным (негативным) членом, т. е. нейтральный (негативный) член является определяющим (defi- niens), а позитивный — определяемым (definiendum), так и ком­плементарный член структуры (например, подлежащее предложения или группа согласных в слоге) определяется противопоставлением (на этот раз — синтаксическим) конституирующему члену.

Семантический закон содержания и сферы употребления ока­зывается частным случаем семиологического закона. Этот закон касается взаимозаменяемых элементов, противопоставленных друг другу внутри одного и того же класса; одни из этих элементов являются более общими, другие, подчиненные первым,— более частными. Возникает вопрос, существует ли соответствующий семиологический закон, касающийся элементов — частей струк­туры.

В статье «О природе так называемых «аналогических» процессов» мы попытались определить пути, по которым происходит распрост­ранение языковых инноваций, приписываемых «аналогии». Эм­пирические данные указывают два таких пути. Один — развитие от общего к частному; например, то, что верно для исходного слова, верно также и для производного (принцип II). Другой путь — от полной структуры к ее конституирующему члену (принцип III);

например, в ряде индоевропейских языков простой глагол прини­мает акцентуацию сложного глагола. Если во в се х сложных гла­голах в результате слияния приставки с глаголом, какова бы эта приставка ни была, глагольная основа оказывается под ударением (или не под ударением), простой глагол, не имеющий приставки, получает ту же акцентуацию (или также лишается ударения). Не­функциональные структуры (здесь — глаголы) выступают то в пол­ной, развернутой форме (пристав ка + основ а), то в форме, сведенной к одной конституирующей части (=основа). Так как эти формы изофункциональны, одна и та же глагольная функция распространяется как на соединение приставка + осно ва, так и на одну основу. Можно сказать, что в последнем случае эта функция имеет более узкую сферу употребления, чем в первом случае, однако здесь сферы употребления измеряются совсем ина­че, чем в предшествующей логической теореме.

Оба пути, по которым распространяются языковые инновации, называемые аналогическими (т. е. от общего к частному и от полных структур к сокращенным структурам), показывают нам структуру обеих систем — звуковой и семантической. Приба­вим, что эти пути соответствуют двум основным путям челове­ческого мышления: первый—это дедукция, ведущая от общего к частному (то, что верно для общего понятия А, верно и для частного понятия а); второй — это индукция, ведущая от частного к общему (то, что верно для консти­туирующего члена плюс дополнительный член a_t, а₂, а₈, . . . а_п, где я исчерпывает все возмож­ности, верно и для конституирующего чле­на плюс нуль).

В системе языка и в звуковой, и в семантической области взаим­ные отношения между членами системы подчинены двойной иерар­хии. Одна иерархия идентична логическому закону подчинения частного целому. Вторая, до сих пор не рассматривавшаяся, но являющаяся точным аналогом первой, состоит в подчинении со­кращенных структур изофункциональным полным структурам. Несомненно, ошибочное мнение, будто предложения строятся из изолированных слов, явилось причиной того, что традиционная логика, возникшая из грамматики, не замечала общего закона структур.

Современная грамматика также не признает этого закона, что влечет за собой тяжкие последствия как для фонологии, так и для морфологии и синтаксиса. Так, например, иногда безличные предложения типа лат. pluit «идет дождь» рассматриваются как прототип личных предложений или как элементарные формы, от которых происходят полные формы. Однако в соответствии с указанной теоремой как раз сокращенные мотивированные формы являются производными от полных двучленных предложе­ний типа подлежащее (группа подлежащего) + ска­зуемое (группа сказуемого). Вопрос об историче­ском происхождении различных типов предложений здесь нами не рассматривается.

Семиология, о которой идет речь, не будет общей теорией знака. Она будет основываться на двух разнородных областях, которые, однако, обнаруживают поразительное сходство в струк­туре,, особенно в том, что касается классов знаков, основанных на «синтаксических» функциях. Но если грамматика породила логи­ку, то теперь необходимо пересмотреть труд Аристотеля, чтобы получить семиологию, где были бы исправлены два основных не­достатка его логики.

Первый недостаток состоит в том, что содержание тра­диционно рассматривается как данное заранее. Однако содержание элемента, например сумма артикуляционных признаков фонемы или семантическое содержание морфемы, является лишь как бы конденсацией употреблений этого элемента, т. е. вытекает соответ­ственно из звуковых или семантических противопоставлений, в которых участвует фонема или морфема. Содержание обусловлено сферой употребления, но не наоборот. Это подтверждается приве­денным выше фонологическим аргументом (относительно нейтраль­но-негативного и позитивного членов фонологической корреля­ции). Теорема о содержании и употреблении на­поминает нам знаменитую теорему о массе и энергии.

Другой серьезный недостаток — это то, что традиционная логика рассматривает понятия как нечто существующее д о суж­дений, т. е. считает, что предложения строятся просто из слов. Однако тот факт, что семантические классы определяются синтак­сическими функциями, и теорема о том, что сокращенные структу­ры основаны на полных, говорят в пользу обратной точки зрения.

Мы оставляем в стороне вопрос о хронологических изменениях системы. В статье «О природе гак называемых «аналогических» процессов» мы использовали некоторые понятия, относящиеся к диахронии, например понятия «дифференциация» и «поляризация». Здесь же наиболее важно рассмотреть иерархию и взаимозависимость структур и элементов, удерживаю­щиеся и сохраняющиеся, несмотря на все изменения. При этом мы не можем подробно разбирать понятия «первичная фун­кция» (или «значимость» — valeur) и «вторичные функции», хотя эти понятия имеют капитальное значение как для диахронического, так и для синхронического аспекта иссле­дований.

Это еще не все. Социальный фактор, который с первого взгляда кажется внешним по отношению к системе языка, в дей­ствительности органически связан с ней. Расширение употребле­ния знака внутри системы является лишь отражением расширения его употребления в языковом коллективе *. Это отношение характе­ризуется не только динамической стороной, но и статическим ас­пектом. Сфера употребления знака внутри системы соответствует сфере его употребления в языковом коллективе. Иначе говоря, чем обобщеннее (беднее) содержание знака, тем шире сфера его употреб­ления говорящими; чем специальнее (богаче) содержание, тем уже сфера употребления не только внутреннего (=внутри систе­мы), но и внешнего (в языковом коллективе).

В области семантики эта зависимость между сис­темой и социальным фактором уже давно была указана Мейе^[130]. С другой стороны, Тводл^[131] подчеркивал социальную природу фонемы. Но социальный характер, внутренне присущий рас­сматриваемым здесь системам, а следовательно, и семиологической системе, которая лежит в их основе, вытекает прежде всего из общих соображений. Различные исследования, ставящие себе целью обнаружение системы языка в ее реализациях, всегда исхо­дили из той гипотезы (более или менее предположительной, но справедливой), что единственная функция языка, заслуживающая внимания — это функция репрезентации, или символическая функция («Darstellungsfunktion» по Бюлеру *. Именно в этой функ­ции сосредоточена социальная сторона речевой деятельности, т. е. язык как система (langue). Что же касается экспрессивной и апеллятивной функций^[132], то эти функции в той мере, в какой они носят спонтанный, не канонизованный характер, выступают толь­ко в речи (parole) и относятся скорее к теории человеческой дея­тельности, нежели к теории знаков. И все то, что справедливо по отношению к социальной природе символов, сохраняет силу и при­менительно к звуковым элементам, из которых строятся эти симво­лы, т. е. к фонемам, социальный характер которых не менее оче­виден.