РОДСТВО ЯЗЫКОВ И СРАВНИТЕЛЬНЫЙ МЕТОД

Термин «родство» в приложении к языкам двусмыслен и часто вводит в заблуждение людей, мало знакомых с наукой о языке. Но даже некоторые лингвисты, что менее простительно, прини­мали иногда эту метафору всерьез и строили для языков генеало­гические таблицы.

Один язык не рождается от другого; ни один лингвист не смог бы указать момента, когда это «рождение» происходит. Говоря, что французский язык происходит от латинского, мы этим только хотим сказать, что французский язык — это форма, которую при­нял латинский язык в определенной стране в определенную эпоху. Во многих отношениях французский язык — тот же латинский язык. Как бы мы далеко ни проследили историю французского языка, мы найдем только различные его состояния, образующие ступени и приближающие нас мало-помалу к латинскому языку. Однако совершенно невозможно указать момент, где кончается латинский язык и где начинается французский. В истории фран­цузского языка есть пропуски; как раз те периоды этого языка, о которых у нас мало материала, играли решающую роль в обра­зовании французского языка. С другой стороны, развитие фран­цузского языка, уведшее его так далеко от латыни, не всегда шло равномерно. Но, несмотря на разнообразие перипетий развития, между латинским и французским языками существует историчес­кая преемственность, составляющая родство этих двух языков. Мы здесь касаемся той стороны языка, которую можно назвать «преемственностью».

Другая же сторона языка открывается перед нами, когда мы к нему подходим синхронически.

Пользуясь нашими выводами относительно естественного дроб­ления языков, мы легко можем применить термин «родство» к двум диалектам, происходящим из одного языка.

і

считать их все родственными между собой, если это родство дока­зывается исторически.

...Сравнительный метод есть только распространение истори­ческого метода на прошлое. Он заключается в применении к эпо­хам, от которых до нас не дошло никаких документов, метода, применяемого к эпохам историческим...

...Соединяя в одно общие черты всех этих языков, мы образуем то, что называется сравнительной грамматикой индоевропейских языков. Эта грамматика стоит над целым рядом сравнительных грамматик более ограниченного объема: сравнительной грамма­тикой романских языков, сравнительной грамматикой славянских языков, сравнительной грамматикой германских языков и т. д. Каждая из этих сравнительных грамматик восстанавливает часто чисто схематически языковое состояние, называемое, например, общегерманским или, скажем, общеславянским языком, и из которых каждое представляет аналогию с вульгарной латынью (или общероманским языком) — результатом реконструктивной работы сравнительной грамматики романских языков. Существо­вание латыни дает романистам особенно прочную основу для их выводов; славистам и германистам часто приходится жалеть, что нет праславянских и прагерманских текстов, какие дали бы их реконструкциям драгоценное подтверждение. Но не нужно пре­увеличивать невыгод положения германистов и славистов срав­нительно с романистами. Для последних латынь служит толь­ко контролем; они строят свои гипотезы, не заботясь о латыни, и иногда при проверке могут с удовлетворением констатировать свою правоту против латыни. Предполагаемый общий язык, вос­станавливаемый под именем народной латыни, часто имеет для романиста больше значения, чем классическая латынь, дошедшая до нас в книгах.

Лингвисты, восстанавливающие индоевропейский праязык, оперируя главным образом гипотетическими реконструирован­ными формами языков, осуждены на работу в крайней степени схематическую. Индоевропейский язык, восстанавливаемый уче­ными, лишен какой бы то ни было конкретной реальности; это, как было сказано, «только система соответствий». Отсюда следует, что самый глубокий знаток индоевропейского праязыка не сможет сказать на этом языке такую простую фразу, как лошадь бе­жит или дом большой. Самое большее, что мы знаем об этом языке, сводится к принципам его грамматического строя; никто не может говорить на этом языке, но всякий лингвист должен знать, какие были грамматические категории в этом языке, как они в нем выра­жались, каково было значение его суффиксов и окончаний.

А это основное, так как эти грамматические сведения дают нам возможность языковыми средствами восстанавливать историчес­кие связи, соединяющие языки друг с другом. Сравнительный метод, хотя он направлен в глубокое прошлое, имеет значение толь­ко для поздних эпох, объясняя детали языков, дошедших до нас в текстах. Наиболее ясная ценность сравнительной грамматики индоевропейских языков заключается в определении родственных связей этих языков между собой...

...Из всего этого вытекает как ценность сравнительного метода, так и присущие ему недостатки. Он опирается исключительно на языковые принципы и может рассчитывать только на слабую по­мощь смежных наук. Действительно, надо остерегаться смешивать родство диалектов, вытекающее из их сравнения, с родством рас и родством культур. Это три различные научные области...

...Сравнительная грамматика представляет собой систему, в которой языки классифицированы по своим характерным чертам и распределены по языковым семьям. Сопоставляя звуки и формы, ученые ясно очерчивают новые черты каждого языка, противопо­ставленные пережиткам более древнего периода.

...Предоставленный своим собственным силам, сравнительный метод иногда обнаруживает свое бессилие. Он предполагает, что развитие языков совершалось правильно, беспрерывно, без внешнего случайного вмешательства. Хотя сравнительный метод есть продолжение исторического исследования, он пренебрегает историей, так как он пользуется только теоретическими данными, беря исторический процесс упрощенным, сведенным к правильной последовательности причин и следствий, лишенным всего того, что составляет действительную сущность исторического процес­са,— сложности и разнообразия. Можно сказать, что сравнитель­ный метод подчиняется в этом роковой неизбежности, оставляя вне поля своего зрения политические и социальные условия, в ко­торых развился язык, он восстанавливает предысторию языка посредством лингвистических средств. На этой почве сравнитель­ный метод чувствует себя твердо, так как опыт доказывает непре­рывность языкового процесса, но отсутствие всяких точных данных об условиях исторического процесса в значительной мере умень­шает ценность выводов сравнительного метода относительно языко­вого родства. Приходится считать родственными языки похо­жие. Но этот метод опасен. Попадаются в природе иногда родст­венники, похожие настолько, что их принимают одного за другого, но не все двойники — родственники.

Особенно не следует доверять сходству в словаре. Этимология нас учит, что в языках, историю которых мы знаем, слова, близкие или даже вполне совпадающие по форме, могут иметь совпадающее значение, будучи совершенно разного происхождения...

...Но, даже ограничивая свое исследование грамматическими критериями, мы не можем уйти от трудностей, ибо и грамматика дает почву для различных толкований. Устанавливая родство диалектов между собой на основании сходства их грамматическо­го строя, мы предполагаем, что этот строй изменяется правильно и беспрерывно. Но что же доказывает нам эту беспрерывность?

Известно, как много внешних обстоятельств влияет на морфоло­гию. Пока морфология затронута только в своих поверхностных и второстепенных слоях, в ней сохраняются характерные черты, достаточные для определения языкового родства. Но можно себе представить такую крайнюю степень изменения языка, когда он под влиянием повторного воздействия объединит в себе почти в равной мере грамматические особенности двух соседних языковых семейств. Это, надо сказать, случай очень редкий, приведенный на­ми выше под названием гибридизации. Всем известно, насколько гибридизация затрудняет классификацию в естественных науках, нарушая ее порядок и единство. В случаях гибридизации грамма­тический критерий становится недействительным.

Этот же критерий становится совершенно недействительным в случаях, когда грамматические изменения происходили быстро или известны нам только с такими большими пробелами во време­ни, что в двух данных языках, хотя имеющих общего предка, уже нет ничего общего. Если бы мы знали французский язык только 3 его устной современной форме, если бы мы, кроме того, не знали других романских языков и латыни, то не так уже легко было бы доказать, что французский язык принадлежит к языкам индоевро­пейским. Несколько грамматических деталей, как противопостав­ление il est и ils sont (произносится ile, ison), или же форма числи­тельных или личных местоимений плюс несколько словарных фактов, как, например, термины родства,— вот и все, что сохрани­лось во французском языке от индоевропейского.

На земном шаре, быть может, существуют не открытые еще ин­доевропейские языки; лишенные истории и принадлежа бес­письменному населению, они могли потерять все признаки, могу­щие показать их происхождение. Применяя вполне правильно наш метод, мы не можем доказать, что эти языки родственны гре­ческому, латыни или санскриту. И точно так же на основании на­шего метода приходится утверждать, что в равной мере невоз­можно доказать, что данные два языка неродственны друг другу...

...На основании этих соображений следует признать, что опре­деление родства языков — вещь относительная. Оно зависит прежде всего от количества языковых свидетельств; эти свидетель­ства, подкрепляемые политической и социальной историей, и состав­ляют более или менее внушительную совокупность доказательств; когда же мы имеем дело с языками, история которых нам не­известна, то определение родства зависит также от богатства и разнообразия грамматических форм; наконец, внутри одной и той же языковой семьи родство языков часто затемняется взаимным воздействием одного языка (диалекта) на другой.

Некоторые лингвисты-теоретики могут сказать, что эта относи­тельность не важна. Для них родство языков и диалектов сущест­вует как абсолютная норма, вне зависимости от какого бы то ни было доказательства. Они выводят, действительно, это родство из сознания и желания говорящих пользоваться тем же языком, что и их отцы. И в самом деле, в большинстве случаев чувство язы­ковой непрерывности само по себе уже достаточно для установле­ния родства языков. Но следует учитывать возможность ошибки самих говорящих: раз возможна гибридизация, соединяющая в одном языке характерные черты двух языков, то может случиться, что говорящий перейдет с одного языка на другой незаметно для самого себя. Таким образом, поколение переменит язык, не замечая этого. Это, понятно, редкий случай, который невозможен у культур­ных народов, но вполне допустим при некоторых языковых и соци­альных условиях. Мы все же должны учесть и такую возможность. Эта возможность крайне неблагоприятна для определения родства языков. В этом случае уже не только доказательство родства ста­новится невозможным, но и самое понятие родства стирается и исчезает.

К счастью, родство большинства языков, особенно языков о хорошо известной нам историей, определено с большой точностью. Лингвистам удалось установить такие крупные языковые семьи, как индоевропейскую, семитскую, финно-угорскую, банту, малай­ско-полинезийскую и др. Родственные связи между языками этих семей в некоторых частностях еще неясны, но в общем не внушают сомнения. Нет никакого сомнения и в том, что прогресс сравни­тельного языковедения даст нам возможность увеличить число языковых семей, установленных вполне точно...

ПРОГРЕСС В ЯЗЫКЕ

...Прежде всего нужно уточнить значение выражения «прогресс в языке». Люди, употребляющие его, чаще всего переносят в лингвистику мысль, заимствованную из истории литературы. В течение долгого времени привыкли в науке о литературе рассма­тривать понятие прогресса как догму; эволюцию литературных жанров оценивали или как движение к прогрессу, или же как упадок. Это — классическое представление, согласно которому искусство, достигнув высшей точки, приходит в упадок, и начи­нается порча вкуса. Филологи-классики перенесли это представле­ние в науку о языке, полагая, что высшей точки развития после долгих усилий язык достиг в греческом и латинском и что затем он стал клониться к упадку...

...Эстетическая и утилитарная ценность языка не должны при­ниматься во внимание при оценке прогресса языка. Талант писа­телей в период высокой литературной продукции, национального расцвета и политической гегемонии может сделать язык как бы совершенным и тем самым создать ему славу на всем земном шаре.

Такова была судьба греческого языка в аттическую эпоху, латинского языка в век Августа, французского языка в XVII— XVIII вв. Но вопрос о прогрессе в языке надо ставить, отвлекаясь от преходящих достоинств того или иного языка. Достоинства язы­ка и степень его развития — вещи разные; на основании первых нельзя судить о второй, даже если ограничиться какой-либо од­ной стороной языка — звуками или грамматическими формами.

Есть языки более и менее мелодичные и плавные, есть языки более трудные для произношения. Однако фонетические измене­ния в языке не зависят от желания говорящих придать произноше­нию то или иное недостающее ему качество. Кроме того, оценка этих качеств языка в большей мере есть дело личного вкуса и, сле­довательно, вносит в обсуждение прогресса языка субъективный элемент, тем самым опорочивая его результаты.

В отношении морфологии тоже трудно оправдать идею прог­ресса, ограничивая свое рассмотрение грамматической структу­рой. Приблизительно сорок лет назад пользовалась большим успе­хом теория, учившая, что все языки неизбежно проходят через три стадии: изолирующую (корневую), агглютинирующую и флектив­ную. Согласно этой теории, каждый из известных языков находит­ся на одной из этих стадий в зависимости от его развития. Так на­мечался прогресс языка с грамматической точки зрения.

Сказанного нами раньше о морфологических изменениях и от­ношениях между словами и морфемами достаточно, чтобы понять ошибочность этого взгляда на историю языка. Нет никакого сомне­ния в том, что грамматические элементы часто возникают в резуль­тате снашивания ранее самостоятельных слов; можно иногда опре­делить по словарю происхождение некоторых суффиксов и даже окончаний, которые время сковало с определяемыми ими словами; так языки обновляют свою морфологию, агглютинируя самостоя­тельные первоначально элементы. Кроме того, фонетическое сна­шивание укорачивает слова, уничтожает флексии, и язык, стано­вясь из полисиллабического моносиллабическим, возвращается к изолирующей (корневой) стадии.

Но эти различные «стадии» — результат процессов, происходя­щих одновременно во всех языках, процессов, захватывающих мор­фологию языка во всех ее частях; их временный успех или неуспех всегда связан с особыми условиями, в которых находится данный язык. Помимо того, морфологическое изменение языка никогда не бывает полным; рядом с новыми формами продолжают существо­вать в языке старые формы; в языках с длительным развитием, как, например, французский или английский, можно наблюдать одновременно грамматические черты, относящиеся к различным «стадиям» и объединенные в одной системе...

...Никогда не нужно забывать, до какой степени всякий новый факт в языке непрочен. В языке нет прочных, окончательных при­обретений, обеспечивающих богатство усвоившего их языка. Вся­кое приобретение ненадежно и чаще всего уравновешивается убылью.

...Устанавливая, таким образом, баланс потерь и прибылей любого морфологического развития, мы никак не можем вывести из него идеи прогресса. Каждое из изменений, претерпеваемых языком, относится к какому-либо из отдельных фактов и не имеет общего значения.

Правда, один и тот же язык в различные периоды своей исто­рии выглядит по-разному; его элементы изменяются, восстанавли­ваются, перемещаются. Но в целом потери и прирост компенсируют друг друга. Мы уже объяснили, почему язык, развиваясь естест­венно, не может достичь логического совершенства, искусственно придаваемого выдуманным языкам. Различные стороны морфоло­гического развития напоминают калейдоскоп, встряхиваемый бес­конечное число раз. Мы каждый раз получаем новые сочетания его элементов, но ничего нового, кроме этих сочетаний. Все зави­сит, однако, от руки, которая встряхивает калейдоскоп.

Языковое развитие находится в тесной зависимости от истори­ческих условий; между языковым развитием и социальными усло­виями, в которых развивается язык, есть очевидная зависимость.

Развитие общества увлекает язык по какому-либо определенному пути. Следовательно, мы вправе задаться вопросом, нет ли в исто­рии языка как бы отражения истории культуры. Проблема прог­ресса в языке, рассматриваемая с этой точки зрения, предстает перед нами в совершенно новом свете; эту новую концепцию раз­вития языка нам теперь надо рассмотреть.

* *

*

Уже не раз указывали на то, что скорее развиваются те языки, которые больше перемещаются, на которых говорит большее число людей, более разнообразное по своему составу. Такие языки, рас­пространяясь на области, где они приходят в соприкосновение с другими языками, действительно теряют свои наиболее специфи­ческие черты, они быстро изменяются под влиянием различных языков...

...Даже наша умственная деятельность регулируется социаль­ными причинами. История языков, если она захватывает боль­шой период времени, дает нам возможность констатировать влия­ние социальной эволюции на склад ума говорящих на этих языках. Была отмечена общая тенденция языков освобождаться от мисти­ческих черт и становиться более интеллектуальными, а также за­менять конкретные выражения отвлеченными. Грамматический строй индоевропейских языков значительно более субъективен и конкретен в древних своих слоях сравнительно с более поздними. Категория времени выражается в нем в более субъективном ас­пекте длительности, но на протяжении веков понятие времени, как таковое, все более и более входит в языки и выражается ими.

Изучение языков дикарей подтверждает то, что дает нам исто­рия. В этих языках представлено лингвистическое состояние, на котором не отразилось почти совсем или в очень небольшой степе­ни то, что мы называем культурой. Они изобилуют конкретными и частными категориями и этим отличаются от языков культурных народов, в которых все меньше частных категорий и все больше категорий общих и абстрактных...

...Само собою разумеется, что, изучая в данном случае психи­ческие процессы, лежащие в основе языка, мы отвлекаемся от грам­матических условий, в которых этот язык осуществляется. Это две стороны, которые надо тщательно различать. Слабая способность к абстракции еще не исключает грамматической сложности. Невозможно установить никакого соотношения между природой категорий сознания и числом или сложностью грамматических ка­тегорий. Последняя зависит прежде всего от силы памяти, а у ди­карей память обыкновенно очень развита. Их жизненные нужды настоятельно требуют от них сильно развитой памяти. У них нет многочисленных приемов культурных народов, дающих этим пос­ледним возможность жить со слабой памятью. Как кажется, никто еще не изучал влияния состояния памяти на развитие языка. Однако же тот факт, что некоторые языки дикарей богаты различ­ными формами и на долгом пути развития сохраняют это,, иногда чрезвычайное, богатство сложнейших форм и словаря, очевидно, связан с особенным развитием памяти. Память есть по существу элемент консервативный. Следовательно, не в грамматической структуре надо искать отражения различия уровней культуры, а в том, насколько выражены в языке конкретные подробности. Есть определенное соотношение между степенью культуры, с одной сто­роны, и большей или меньшей конкретностью категорий мышле­ния — с другой.

При толковании приведенных выше примеров надо учитывать связь между движением языка к абстракции и развитием культуры. Мы знаем, что язык есть отражение человеческого сознания и что по языку мы можем судить о мышлении, создающем этот язык. Мышление культурного человека более способно к абстракции, чем мышление первобытного человека, так как условия культур­ной жизни направляют ум к отвлеченному за счет конкретного. Торговля предполагает подсчеты, т. е. рассуждение; развитие по­литической жизни также благоприятствует привычке и вкусу к общим понятиям; и вообще мысль развивается от конкретного к абстрактному. Мы можем судить по самим себе, сравнивая себя со своими ближними, как велико может быть различие, с точки зрения степени отвлеченности, между двумя мышлениями...

...Можно вообразить себе условия, при которых французский язык возвратится вспять и вновь проделает ту дорогу, по которой он пришел к своему нынешнему состоянию. От выражения отвле­ченной мысли он перейдет к конкретной. Он наполнится мисти­ческими и субъективными категориями. Будет ли это прогрессом или регрессом? Говоря с точки зрения науки о языке,— ни тем, ни другим. Мы в нашей оценке должны отвлечься от выгод и не­выгод, связанных с изменением культуры, даже от возвращения к тому, что называется варварством. Мы не имеем права считать отвлеченный и рассудочный язык более совершенным, чем язык конкретный и мистический, только потому, что первый принад­лежит нам. Это два различных мышления, каждое из которых мо­жет иметь свои достоинства. Ничем нельзя доказать, что в глазах обитателя Сириуса мышление культурного жителя Земли не есть вырождение.

Из всего этого видно, что надо понимать под гипотезой прогресс в языке. Об абсолютном прогрессе, очевидно, не может быть речи, так же как и об абсолютном прогрессе в морали. Есть различные состояния, которые сменяют друг друга и в каждом из которых господствуют определенные законы, являющиеся результатом равновесия действующих в них сил. Так дело обстоит и в языке. Некоторый относительный прогресс в истории языков все же мож­но отметить. Различные языки в различной степени приспособле­ны к различным состояниям культуры. Прогресс языка сводится к тому,.что данный язык по возможности лучше приспособляется к потребности говорящих на нем. Но как бы действителен ни был этот прогресс, он никогда не бывает окончательным. Характерные черты языка поддерживаются до тех пор, пока говорящие на нем сохраняют те же навыки мысли, но эти черты изменяются, изна­шиваются и исчезают. Неверно представление о языке как об идеальной сущности, развивающейся независимо от человека и преследующей свои собственные цели. Язык не существует вне тех, кто думает и говорит на нем. Он коренится в глубинах индивидуаль­ного сознания; оттуда он берет свою силу, чтобы воплотиться в звуках человеческой речи. Но индивидуальное сознание — толь­ко один из элементов коллективного сознания, диктующего свои законы индивидууму. Развитие языков, следовательно, есть толь­ко один из видов развития общества. В нем не следует видеть бес­прерывного движения к определенной цели. Дело лингвиста вы­полнено, когда он обнаружил в языке игру социально-истори­ческих сил и взаимодействий.

Теория языкового знака, в настоящее время принятая или, по крайней мере, подразумеваемая в большинстве работ по общей лингвистике, восходит к Ф. де Соссюру. И очевидной истиной, не сформулированной явно, но бесспорной, считается утверждение, что, по мнению Соссюра, языковой знак по своей природе произ­волен. Эта формула получила признание. И теперь всякое иссле­дование, посвященное сущности языка или различным свойствам речи, обязательно начинается с декларации о произвольности языкового знака. Этот принцип применяется настолько широко, что на него неминуемо наталкиваешься в любой области лингвис­тики. Тот факт, что этот принцип упоминается повсюду, и то, что он повсюду рассматривается как очевидный,— вот уже два доста­точных повода, чтобы попытаться выяснить, в каком смысле Сос­сюр говорил о произвольном характере знака и какова природа выдвинутых им доказательств.

Положение о произвольности знака в «Курсе общей лингвисти­ки» основано на весьма простых соображениях. Знаком назы­вается «целое — результат объединения означающего [=акусти­ческий образі и означаемого [=понятие]...». «Так, идея «сестра» никаким внутренним отношением не связана со сменой звуков s-o-r(soeur), служащей во французском языке ее «означающим»; она могла бы быть выражена любым другим сочетанием звуков; это может быть доказано различиями между языками и самим фактом существования различных языков; означаемое «бык» выражается означающим Ь-б-ї(фр. boeuf) по одну сторону лин­гвистической границы и o-k-s (нем. Ochs) по другую сторону. Отсюда делается вывод, что «связь между означающим и озна­чаемым щюизвольна» или, попросту, что «языковый знак произ­волен». |Под «произвольностью» знака Соссюр понимает его не- мотивированность: «означающее немотивировано, т. е. произ­вольно по отношению к означаемому, с которым у него нет в дей­ствительности никакой естественной связи».! Эта особенность должна объяснять тот факт, в котором она сама проявляется; обозначения для любого понятия изменяются во времени и в прост-

¹ Е. Benveniste, Nature du signe linguistique, «Acta linguistica», vol. I, fasc. 1 (1939). Перевод И. А. Мельчука.

ранстве и, следовательно, не имеют с понятием никакой необходи­мой связи.

Мы не собираемся оспаривать этот вывод с точки зрения дру­гих принципов или каких-либо иных определений. Речь идет о том, чтобы проверить, нет ли в этом выводе внутреннего противоре­чия и вытекает ли из него (если принять двусторонность знака,— а мы ее принимаем), что языковой знак следует считать произвольным.

Из приведенной выше цитаты видно, что Соссюр рассматри­вает языковой знак как состоящий из означающего и означаемого. Существенно, что под означаемым он имеет в виду понятие. Сос­сюр прямо пишет, что «языковой знак связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ». Несколько ниже Соссюр утвер­ждает, что знак произволен по своей природе, потому что у него нет никакой естественной связи с означающим.

В этом рассуждении содержится ошибка: неосознанное и неза­конное обращение к третьему члену, который не участвует в ис­ходных определениях. Этот третий член не что иное, как сама вещь, действительность. Утверждая, что понятие сестра не имеет необ­ходимой связи с означающим s-б-г, Соссюр не может не иметь в виду действительность, соответствующую этому понятию. Говоря о различии между b-o-f и o-k-s, он невольно обра­щается к тому факту, что эти оба термина относятся к одной и той же действительности. И, таким образом, вещь, нарочно исклю­ченная сначала из определения знака, проникает в него с заднего хода и порождает в нем противоречия. Ведь если мы справедливо примем, что язык — это форма, а не субстанция, мы должны будем принять — и Соссюр сформулировал это совершенно отчетливо,— что лингвистика является наукой, изучающей исключительно формы. А если так, то еще более настоятельной становится необ­ходимость полностью исключить «субстанцию» сестра (или бык) из рассмотрения знака. Ведь только если мыслить животное «бык» как нечто совершенно конкретное и «субстанциальное», приходит­ся считать «произвольным» соотнесение означающих bof, с одной стороны, и oks — с другой, с одной и той же действительностью. Иначе говоря, существует противоречие между подходом Соссюра к определению языкового знака и существенными свойствами, которые он приписывает знаку.

Подобная ошибка в строгом рассуждении Соссюра объясняет­ся, как мне кажется, не просто случайным ослаблением его вни­мания. Я скорее готов видеть в ней проявление отличительной черты «историчного» и релятивистского мышления конца XIX ве­ка, обычный экскурс в область философских рефлексий, которыми отличается сравнительный подход. Так, например, если рас-⁴ сматривать реакции, вызываемые одним и тем же явлением у представителей различных народов, то бесконечное разнообразие поведения и мнений приводит к выводу о том, что ничто не явля­ется необходимым. От всеобщего несходства реакций делается вывод о всеобщей случайности этих реакций.

Соссюровская концепция в известной мере близка такому об­разу мыслей. Решить, что языковой знак произволен потому, что то же самое животное называется в одной стране boeuf, а в другой —Ochs, это все равно, что считать понятие траура «произ­вольным», поскольку символом траура в Европе служит черный цвет, а в Китае — белый. Произвольность существует здесь толь­ко для бесстрастного наблюдателя с Сириуса или для того, кто ограничивается констатацией внешней связи между объективной действительностью и человеческим поведением, из-за чего он и не может увидеть чего-либо, кроме случайности. Конечно, по отношению к одной и той же действительности все наименования равноправны; самый факт их одновременного существования доказывает, что ни одно из них не может претендовать на роль «абсолютного» наименования. Это верно. Это даже слишком вер­но — и поэтому малопоучительно. Настоящая проблема гораздо глубже. Она состоит в том, что, наблюдая внешние проявления какого-либо феномена, мы должны вскрыть его внутреннюю структуру и описать соотношение между этой структурой и мно­жеством внешних проявлений данного феномена.

Все это относится и к языковому знаку. Один из компонентов знака, акустический образ,— это означающее; второй компонент, понятие,— означаемое. Связь между означающим и означаемым отнюдь не произвольна; напротив, она необходима. Понятие («означаемое») бык неизбежно ассоциируется, в языковом созна­нии француза, с последовательностью звуков — «означающим» bof. Как же может быть иначе? Ведь и понятие и соответствующая последовательность звуков вместе запечатлены в мозгу; в созна­нии они также возникают только вместе. Между ними существует столь тесный симбиоз, что понятие бык является как бы душой акустического образа bof. Разум не терпит пусгых форм и неоформ­ленных понятий. Соссюр сам писал: «В психологическом отноше­нии наше мышление, если отвлечься от его выражения словами, представляет собой аморфную и смутную массу. Философы и линг­висты всегда сходились в том, что без помощи знаков мы не умели бы с достаточной ясностью и постоянством отличать одно понятие от другого. Взятое само по себе мышление похоже на туманность, где ничто не разграничено. Нет предустановленных идей, и нет никаких различий до появления языка».

Верно и обратное: разум принимает только такие звуковые формы, которые служат носителями представлений, идентифици­руемых с помощью этих форм. В противном случае звуковые формы отбрасываются как чужие или неизвестные. Означающее и озна­чаемое, акустический образ и мысленное представление — это две стороны одного и того же. Означающее является звуковым воплощением понятия, а понятие — мысленным соответствием означающего. Отсюда вытекает структурное единство языкового знака. Здесь уместно еще раз напомнить слова самого Соссюра: «Язык можно также сравнить с листом бумаги: мысль — это лице­вая, а звук — оборотная сторона листа; мы не можем разрезать лицевую сторону, не разрезав в то же время и оборотной стороны. Точно так же в языке невозможно отделить ни звук от мысли, ни мысль от звука. Этого можно достигнуть лишь посредством абст­ракции, что неизбежно приведет либо к чистой психологии, либо к чистой фонологии». То, что Соссюр говорит здесь о языке, пол­ностью относится к языковому знаку, в котором, безусловно, за­печатлены существенные свойства языка.

Итак, мы видим, что зону «произвольного» можно ограничить. То, что именно этот, а не другой знак применяется для обозначе­ния того, а не другого элемента действительности,— это в самом деле произвольно. В этом, и только в этом, смысле можно говорить о случайности. Однако признание этого положения еще не позво­ляет решить нашу проблему. Вообще нам придется по крайней мере на время отказаться от ее рассмотрения. Ведь эта проблема — пресловутая проблема сроагі или Феоеі, и ее можно решить лишь путем декретирования. В самом деле, это переведенная на язык лингвистики метафизическая проблема соответствия между разумом и миром. Быть может, когда-нибудь лингвисты будут в состоянии успешно разрабатывать эту проблему, однако в данный момент для них лучше оставить ее в покое. Объявить отношение (между вещами и их знаками) произвольным — это способ лингвиста от­межеваться от указанной проблемы и одновременно от ее решения, которое бессознательно выдвигается говорящими. Для говорящих язык полностью адекватен действительности: знак покрывает собой действительность, доминирует над ней; более того, знак является действительностью (nomen omen, табу в языке, магическая сила слова и т. д.). По правде говоря, носитель языка и лингвист смот­рят на связь между вещами и знаками со столь различных точек зрения, что утверждение лингвиста о произвольности обозначений не отрицает прямо противоположных убеждений носителя языка. Однако все это нисколько не затрагивает природу языкового зна­ка, если определять его так, как это сделал де Соссюр: ведь суть этого определения именно в том, что во внимание принимается только отношение между означающим и означаемым. Тогда сфера произвольного оказывается за пределами языкового знака.

Поэтому вряд ли следует отстаивать принцип «произвольности знака» против возражений, которые делают, ссылаясь на ономато­поэтические и экспрессивные слова. Дело не только в том, что сфера употребления этих слов сравнительно ограничена, а экспрессивность — это по существу нечто неустойчивое, субъек­тивное, часто — вторичное. Гораздо важнее, что, какова бы ни была действительность, отражаемая в ономатопоэтическом или экспрессивном слове, связь с этой действительностью не является в большинстве случаев непосредственной; она существует лишь в силу обычной для символов условности аналогично тому, как свя­заны с действительностью обычные знаки системы. Таким обра­зом, оказывается, что наше определение и выделенные в нем свой­ства сохраняют силу для любого знака. Произвольность существует лишь по отношению к явлению, или к объекту действительности, но ей нет места в самом строении знака.

Теперь мы вкратце рассмотрим некоторые выводы, сделанные де Соссюром на основе принципа произвольности знака и имеющие большое значение для всех областей лингвистики. Например, он убедительно доказал, что можно говорить одновременно о неиз- менчивости и об изменчивости знака: о неизменчивости, поскольку знак, будучи произвольным, не может быть изменен в соответ­ствии с какой-либо разумной нормой; об изменчивости, поскольку знак, будучи произвольным, всегда подвержен изменениям. «Язык совершенно бессилен против факторов, все время смещаю­щих отношение между означаемым и означающим. Это одно из следствий произвольности знака». Ценность данного положения не только не уменьшится, а, напротив, повысится, если уточнить, какое именно отношение имеется в виду. Отношение, которое одновременно изменяется и остается неизменным,— это отношение не между означаемым и означающим, а между знаком и объектом; это, другими словами, объективная мотивация обозначения, под­верженная, как таковая, воздействию различных исторических факторов. То, что говорит Соссюр, верно, но относительно значе­ния, а не относительно знака.

Другая не менее важная проблема, с которой непосредствен­но связано определение знака,— это проблема значимости (va­leur). Обращаясь к значимости, Соссюр искал здесь подтверждение своего взгляда: «... Выбор данного звукового сегмента для дан­ного понятия совершенно произволен. Если бы это было иначе, понятие значимости утратило бы некую черту из своей характери­стики, так как в значимости появился бы привнесенный извне элемент. Однако в действительности языковые значимости пол­ностью относительны, и поэтому связь между понятием и звуча­нием абсолютно произвольна». Разберем это рассуждение шаг за шагом. Выбор, в силу которого определенный звуковой сегмент связывается с определенным понятием, отнюдь не произволен; этот звуковой сегмент не существовал бы без соотнесенности с соответствующим понятием, и обратно. На самом деле Соссюр, говоря о «понятии», всегда имеет в виду представление о реаль­ном объекте и явно необязательный, немотивированный характер связи, соединяющей знак и обозначаемую вещь. Это доказывает­ся следующим предложением, в котором я выделил наиболее по­казательную часть: «Если бы это было иначе, понятие значимости утратило бы некую черту из своей характеристики, так как в зна­чимости появился бы привнесенный извне элемент». Мы видим, что в своем рассуждении Соссюр опирается на «привнесенные извне элементы», т. е. на объективную реальность. Однако если рас­сматривать знак в самом себе как носитель значимости, произволь­ность, безусловно, оказывается исключенной. Последняя фраза приведенной выше цитаты очевидным образом опровергает сама

себя: верно, что значимости полностью «относительны», однако нужно знать, как именно и по отношению к чему они относитель­ны. Мы рассуждаем так: значимость есть элемент знака; если знак, взятый сам по себе, не является произвольным (а, как нам кажет­ся, это было доказано), то «относительный» характер значимости не может зависеть от «произвольного» характера знака. Посколь­ку от соотнесенности знака с действительностью необходимо аб­страгироваться, то тем больше оснований рассматривать значи­мость как атрибут формы, а не субстанции. Следовательно, когда мы говорим, что значимости «относительны», это означает, что они относительны по отношению друг к другу. Именно этим и до­казывается их необходимость. Здесь речь идет уже не об отдель­ном, изолированном знаке, а о языке как системе знаков, и имен­но Соссюр, быть может, глубже всех других исследователей осо­знал и описал сущность системности языка. Система предполагает взаимосвязанность и взаимообусловленность частей в рамках единой структуры, стоящей над отдельными элементами и объясня­ющей их?~В системе все необходимо настолько, что любые измене­ния целого ведут к изменению частей, и обратно. Относительность значимостей есть лучшее доказательство того, что они тесно зави­сят друг от друга в пределах синхронной системы, всегда находя­щейся под угрозой изменений и всегда самовосстанавливающейся. Все значимости противопоставлены друг другу и определяются только через отличия друг от друга. Участвуя в противопоставле­ниях, значимости взаимно необходимы друг для друга. Противо­поставление лежит в основе необходимости, а необходимость при­водит к оформлению противопоставлений. Если язык — это не просто хаотический конгломерат разрозненных понятий и случай­ных звуков, то это потому, что необходимость внутренне присуща его структуре, как, впрочем, любой структуре.

Итак, оказывается, что в той мере, в какой случайность находит себе место в языке, она затрагивает только наименование — зву­ковой символ действительности, точнее — его отношение к дей­ствительности. Что же касается связи между означающим и означаемым в составе знака, этого основного элемента языковой ситемы, то данную связь следуеТпризнать необходимой: оба компо­нента знака в равной мере необходимы друг для друга. Такое по­нимание абсолютного характера языкового знака влечет за собой признание диалектической необходимости значимостей, постоян­но находящихся в противопоставлении, и приводит к структураль­ному принципу в исследовании языка.

Быть может, лучшим доказательством плодотворности любого учения является наличие таких противоречий, разрешение которых способствует его развитию. Выяснив подлинную природу языко­вого знака в рамках внутренней обусловленности системы, мы тем самым, вопреки букве соссюровских формулировок, подтвердили сущность его глубоких идей.