Границы применения научных знаний

Общепризнано, что общественные науки, накапливающие эмпирические знания об общественных явлениях, должны обеспечивать нас проверенной информацией, которая может служить надежным основанием для принятия решений в нашей повседневной жизни1.

Такая обязанность создает в науках о политике немало сложностей, и некоторые из них стоит четко осознавать.

A. Siemianowski, Poznawcze і praktyczne funkcje nauk empirycznych, Warszawa 1976, s. 91; K. Szanlawskl, Prognoza a podejmowanie decyzji, K. Szanlawskl, О nauce, rozumowaniu I war- to&ciach, Warszawa 1994, s. 402-410.

образом, неизменно повторяемую дихотомию , противопоставляющую теоретические науки наукам практическим, следует признать ошибочной, поскольку все науки, в понимании оговариваемой тут модели, по своей сути должны обладать обоими этими свойствами .

В противном случае, следовало бы предположить возможность существования некой эмпирической дисциплины, в которой достигнутые знания не содержали бы ни одного утверждения, которое могло бы служить основанием для разъяснения и предвидения. Но в то же время эта дисциплина располагала бы утверждениями, позволяющими дать ответы на вопросы о том, как следует поступать, чтобы достичь определенной цели, выходящей за пределы процесса исследования. Более того, должен был бы существовать некий пласт эмпирических знаний, на основе которых можно было бы разъяснять и прогнозировать, но в то же время это должны быть знания, не содержащие никакой информации, имеющей практическое значение .

Таким образом, следует признать, что эмпирические науки, представляя результаты своих исследований в форме свободных теоретических структур, описывающих и одновременно разъясняющих, или же в форме кратких, упорядоченных логически теорий, предназначенных для исполнения функций разъясняющих и прогнозирования, приобретают тем самым способность выполнять роль информатора о том, как надлежит поступать для того, чтобы достичь определенных практических целей, то есть, целей, выходящих за пределы процесса познания.

Однако, то, как изучаются возможности практического применения знаний, зависит от того, как понимается «научность» общественных дисциплин.

Политика, если рассматривать ее в смысле «политических поступков», означает деятельность, осуществляемую через формальный центр принятия решений, использующую общественные технологии и направленную на то, чтобы группы людей, отличающиеся коли-чественным составом и различными интересами, реа-лизовывали цели, указанные этим центром . При этом выразительно просматривается потребность обращения к практическим научным знаниям об обществе. Но слишком уж часто этим знаниям сопутствуют надежды на то, что поступки политиков, и, прежде всего, используемые ими политические технологии управления государством должны, в свою очередь, базироваться на совершенно бесспорной технологии, использующей научные достижения.

Кроющееся в этом предположении ожидание всеобщей эффективности научного познания ссылается на свободную повторяемость научного эксперимента как свидетельство его истинности, однако, с точки зрения этого понятия, «истиной» можно назвать только то, что мы не в силах изменить, то, что должно случиться! Применение в этом случае науки фактически означает повторение хода уже известного нам эксперимента, подтверждающего существование некой причинно-следственной связи между явлениями. Ведь достижение поставленной цели путем применения соответствующей директивы технического характера — это функция точности утверждений, на которые она опирается, а также качества самого поступка . Непосредственным основанием для этих правил должны служить практические (прикладные) общественные науки (например, прикладная политология), определяющие комплекс разнообразных проектов организации общественно-политической жизни, среди которых воз-можно выбирать .

Иногда, в крайних случаях, эта претензия на истинность относится к обоснованию не только технологии рационального управления государством (прагматическая рациональность), но и целей, к которым должны быть устремлены деяния политиков (аксиологическая рациональность).

Такая модель взаимоотношений между общественными науками и политикой, называемая технократичной, ведет свою традицию со времен Френсиса Бэкона и Клода Генри де Сэн-Симона . Ее характерным недостатком являются не всегда явные, а в наше время уж довольно сомнительные с научной точки зрения принципы, касающиеся объективного общественного развития, крайнего натурализма (как в версии онтологической, так и в версии методологической), а также рациональности человеческих поступков.

В представляемой таким образом модели взаимодействия утрачивается фактическая ценность научных знаний, а также то, что составляет существенный сегмент политики, понимаемой как частная разновидность общественных явлений, а именно, неизбежное различие человеческих интересов и потребностей, различия в оценке окружающего нас мира, беспомощность в отноше-нии чувств и эмоций, которые ослабляют или полностью разрушают рациональность наших поступков.

Однако наиболее часто в наше время встречается решительная модель взаимоотношений между научными знаниями о политике и политической практикой, наследующая традицию, основанную Томасом Гоббсом, и продолженную Максом Вебером, опирающуюся на ис-следование выразительного отличия функций эксперта (распорядителя) и функций политика (политического руководителя). Эксперт обладает знаниями и на их основании может планировать различные версии бу-дущего, политик же умеет эти знания использовать, принимать решение относительно выбора проекта, от-вечающего той системе ценностей, которую он пред-ставляет, и способен его (проект) реализовать, претворяя в жизнь.

Взаимодействие в духе такой модели базируется на предположении о том, что невозможно в полной мере рационально обосновать политические поступки и, бок о бок с сугубо рациональными сферами политической практики, существует доступный только для политиков мир, в котором практические проблемы могут разрешаться при помощи актов политической воли, а не при помощи рационального знания.

Интерес государственных институтов или промышленных сфер к знаниям общественных дисциплин, вселяющим надежду на их практическое применение, вполне понятен. Однако осуществление этой надежды доставляет немало хлопот, вовлекает их в конфликт с теми сегментами сообщества, для которых верховное правление означает угрозу их основным ценностям и которые готовы отстаивать свои интересы и свой образ жизни. Общественные науки, помимо воли, становятся жертвой неразрешимых внутренних конфликтов, источником которых является создаваемый ими самими же проект рационализации современного, развитого общества, в момент реализации всегда демонстрирующий свой Янусов лик : для одних он создает надежду на осуществление ожидаемых перемен, для других же является суровой перспективой ближайшего будущего, согласиться с которой совершенно невозможно.

Замешательство усугубляет и тот факт, что в общественных дисциплинах, а особенно в политологии, разделение на науки теоретические и прикладные не вполне четко, не ясно выражено, так что они объединяют в себе свойства обеих этих эмпирических сфер научной деятельности .

В то же время теории общественных наук, служащие, насколько это возможно, истинному познанию, исследующие «вещи» такими, каковы они есть, описывающие и разъясняющие общественную реальность, иногда используют непосредственно в качестве основания для программы ее изменения, в качестве исходной точки для переустройства и создания новых реалий, которые будут состоять из пока еще не существующих об-щественных явлений, которые в настоящее время только замышляются.

При этом нам приходится иметь дело не с тем, что дано, не с вещами, как они есть, но с такими вещами, которые должны обладать требуемыми характеристиками. В этом случае от общественных наук ожидается, чтобы их знания были бы применимы на практике и позволяли бы формировать директивы, указывающие, как при помощи определенных действий достичь запланированных общественных перемен, соответствующих выбранным целям. То есть, как формировать поведение людей и общественные отношения, опираясь при этом на систему признанных ценностей, свойственную для данного общества или общественной группы. Эти особенности приводят к тому, что политолог участвует в политическом процессе дважды: когда является частью политического сообщества и когда исследует его и пишет о нем, что всегда является попыткой, часто помимо воли, влияния на его развитие.

А ведь мир знаний, с одной стороны, и мир их приме-нения, с другой, - это два совершенно разные мира! Забы-вание о существовании различий в мире общественных наук между теоретической наукой и наукой прикладной (практической, технологией, инженерией), лишний раз подтверждает тот факт, что в массовом сознании тер-минология этих различных типов эмпирических наук ничем не отличается . В то же время от теории разъяс-няющей и от теории прикладной ожидают разных ре-зультатов.

Ведь в науке истину иногда трактуют как ценность самодостаточную, саму в себе, категорическую, а иногда, как ценность инструментальную, то есть, как средство реализации иных ценностей, например, экономи-ческой мощи, военного превосходства, богатства и т. п. Две эти позиции представляют разные люди, различные общественные институты, для которых характерен раз-личный характер поведения и способ взаимодействия. Результат же различного подхода к определению истин-ного познания проявляется, между прочим, в степени свободы обмена полученными результатами, в моральной ответственности за последствия исследовательской деятельности, в оценке научных достижений, в конце концов, в выборе социальных слоев, которым адресуются результаты научной деятельности. В одном случае это будет компетентное сообщество ученых, заинтересован-ных экспериментальным идеалом науки, в другом же случае это будут люди и институты, не имеющие к науке непосредственного отношения, которых интересуют на-учные достижения лишь в качестве эффективного инс-трумента, то есть, наука их интересует лишь постольку, поскольку существует возможность ее практического применения, что в контексте политических наук означает заинтересованность в знаниях, позволяющих осуществлять эффективное влияние на поведение и поступ-ки значительных общественных групп . В этом случае использование научных знаний в ежедневной практике политической жизни означает всегда действия, несущие на себе отпечаток морального акта. В этих обстоятельствах наука перестает быть для всех самодостаточной ка-тегорией, а истинность знаний оценивается, прежде всего, по результативности их применения.

Однако же, возможность практического применения, в отличие от истины, является категорией относительной и зависит от точки зрения пользователя или ситуации , И даже если предположить, что лишь только знания, применимые на практике, могут быть истинными, не рассматривая ситуации, в которых прибегают к фальши, лжи, обману, а науку подчиняют узким, прагматичным политическим или идеологическим интересам, то для данной ситуации и для данного пользователя далеко не всякое истинное знание годится для применения . Вызывают интерес только те научные знания (теории), которые можно использовать как средства для реализации определенных, внешних по отношению к ним, целей. Ученый, который их формулирует, перестает быть независимым мыслителем, а превращается в эксперта, рекомендующего, как реализовать цели, которые были обозначены без его участия. Более того, в этой ситуации он беспомощен, поскольку то, как лучше поступить в данной ситуации, зависит от контекста самой ситуации, от того, как ее видят политики, заинтересованные в научной информации, и от того, чего они не замечают. Именно от состояния их сознания, а значит, от их знаний, системы ценностей, эмоций, воли, зависит, чему они придают зна- чение, а чему — нет, и, в конечном итоге, как они реализуют существующие возможности, которые в состоянии осознать1. Принимаемые ними политические решения окончательно определены не в результате непосредственного разъяснения, объективной оценки сложившихся условий, но лишь в результате их субъективных определений, всегда запутанных аксиологически.

В общественных науках, в том числе, и в политологии, где нам приходится иметь дело с постоянным взаимным проникновением теорий, имеющих характер познавательных (т. е., описательных и разъясняющих), и теорий практических (нормативных), возникает весьма парадоксальная ситуация. Ученые стремятся постичь знания, в равной мере удовлетворяющих требованиям, выдвигаемым одновременно этими двумя направлениями, познавательным и практическим, в то время как ре-ализация каждого из них требует иного подхода, иной организации труда, иного рода самосознания. Вряд ли можно представить себе виртуоза, который одновременно мог бы принимать участие в двух разных концертах, пос-вященных различным музыкальным направлениям, вы-ступать перед публикой, которая в каждом случае имеет совершенно иные художественные вкусы, и при этом на-деяться, что одно и то же исполнение удовлетворит совер-шенно разные ожидания.