IДоказывать не то, что требуется доказать

Этот софизм называется у Аристотеля ignoratio elenchi69, т. е. незнание того, что пужно доказать для опровержения противника. Это обычный недостаток, который обнаруживают спорящие.

Было бы хорошо, если бы Аристотель позаботился пе только о том, чтобы предостеречь нас от этой ошибки, но и о том, чтобы самому ее избежать. Ибо невозможно скрыть, что он опровергал некоторых древних философов, неверно излагая их мнения. Он опровергает Парменида и Мелисса, допускавших только одно начало всех вещей, как если бы они понимали под этим началом то, из чего вещи состоят, тогда как они подразумевали одно-единственное начало, из которого все вещи произошли, каковое есть Бог70.

Он обвиняет всех древних в том, что они не признавали лишенность одним из начал природных вещей71, и считает их из-за этого невежественными и примитивными. Но кто же не ВИДИТ, что выдаваемое им за великую тайну, до него никем не познанную, было известно каждому, ибо невозможно не видеть, что материи, из которой делают стол, должна быть присуща лишенность формы стола, т. е. она не должна быть столом прежде, чем пз нее сделают стол. Правда, древним не приходило в голову воспользоваться подобным знанием для выявления начал природных вещей, так как в действитель-ности нет ничего, что способствовало бы этому в столь малой степени; ведь ясно, что нас не приближает к знанию того, как делаются часы, знание, что материя, из которой их деЛают, не была часами прежде, чем из нее сделали часы.

Следовательно, Аристотель несправедливо упрекал древпих философов, что они не знали того, чего просто невозможно не знать, и вменял им в вину, что при объяснении природы опи не прибегли к началу, которое ничего не объясняет. Заблуждение и софизм — измышлять начало лишенности, выдавая его за величайшую тайну, ибо, когда ставят перед собой цель открыть начала природы, ищут совсем другое. Предполагая известным, что вещь не существует до того, как она будет создана, хотят знать, из каких начал она состоит и какая причина ее произвела.

Не было на свете ваятеля, который, чтобы научить человека своему искусству, преподал бы ему в качестве первого наставления такой урок, коим, по мнению Аристотеля, надлежит начинать объяснение всех творений природы: «Друг мой, прежде всего ты должен знать следующее: для того чтобы изваять статую, надо выбрать мрамор, который бы еще не был той статуей, какую ты собираешься изваять».