СЛОВОТВОРЧЕСТВО: ЭКСПРЕССИЯ ФОРМЫ И ЭКСПРЕССИЯ СМЫСЛА[15]

Окказиональное слово (OK) - традиционный объект изучения в лингвистике и в поэтике. Сложилась устойчивая проблематика в изучении ОК, написано великое множество работ по образованию, употреблению и функциям ОК у разных поэтов.

Теоретические аспекты изучения ОК. От окказионального слова

к поэтическому окказионализму

Напомним, что термин «окказиональный» едва ли не первым использовал немецкий ученый Г. Пауль в своем фундаментальном труде «Принципы истории языка» (1880), при этом его основной интерес состоял в различении узуальных и окказиональных значений слов и в «первотворчестве». В лингвистике ОК стали частью более общей проблемы - производство новых слов, так что ОК числятся по преимуществу по ведомству словообразования и отчасти лексикологии. Основные коллизии, связанные с понятием ОК в словобразовании, состоят в следующем.

1.

Из сказанного ясно, что в противопоставлении «неологизм - окказиональное слово» происходит своеобразная подмена понятия: главным является, собственно говоря, не просто авторство, а функциональное назначение и характер бытования нового слова. ОК в поэтическом языке имеют настолько специфичное бытование, что по отношению к ним уместно использовать особый термин - поэтические окказионализмы.

2. ОК - потенциальное слово. «В каждом языке, наряду с употребляющимися в повседневной практике словами, существуют, кроме того, своего рода “потенциальные слова”, то есть слова, которых фактически нет, но которые могли бы быть, если бы того захотела историческая случайность»1, - писал в 1943 году Г.О. Винокур в своей чудесной книжке «Маяковский - новатор языка». В дальнейшем рядом исследователей (Е.А. Земская, Э.И. Хан-Пира) понятие потенциального слова было связано с продуктивностью словообразовательной модели. По Земской, потенциальные слова «заполняют пустые клетки словообразовательных парадигм», отличаясь от узуальных слов отсутствием добавочных значений. Вместе с тем ОК, как их определяет Э.И. Хан-Пира, - это неизвестное языку слово, образованное по языковой малопродуктивной или непродуктивной либо окказиональной модели и созданное как с целью обычного сообщения, обычной номинации, так и с художественной целью. Для ОК, таким образом, самым главным является экспрессия формы, как у ОК журчеек («журчащий ручеек») или впчамъ у И. Северянина. Как полагает Е.А. Земская, именно формальный признак (словообразовательная модель), а не авторство важны для окказионализмов, ибо одни и те же закономерности наблюдаются в этом плане и в детской, и в разговорной, и в поэтической речи. О значении авторства ОК как естественного следствия принадлежности к определенной поэтической системе означивания было сказано выше. Но существенно задуматься и над «экспрессией формы». По логике различения потенциальных слов и ОК такие цветаевские имена, как заочность, питость, бритостъ, лысость, та же молитвенность, простоволосость, размино- вение, являются потенциальными словами, а не ОК, ибо образуются по продуктивным моделям и никакой экспрессией формы не обладают.

ОК приписывают признаки творимости, ненормативности, словообразовательной производности, номинативной факультативности, в связь с функциональной одноразовостью ставят зависимость от контекста и непредсказуемость, то есть невозможность предугадать появление ОК в тексте (в отличие от стационарного слова, которое детерминируется синтаксически и семантически). Действительно, по большей части производство новых слов не есть производство новых корней («корнесловие» - привилегия немногих поэтов, сразу же приходит на память В. Хлебников), и поэтические ОК чаще функционально одноразовы, хотя это и необязательно. Но номинативная факультативность вряд ли может быть приписана поэтическому окказионализму. Вот цветаевские строки:

В простоволосости сна В гулкий оконный пролет Ты, гордецу своему Не махнувшая следом...

(П, 22)

Простоволосый - моносемантичное прилагательное, означающее «с непокрытой головой», и, следовательно, простоволосость должна прочитываться как название признака, отвлеченного от его носителя: «быть простоволосым». Однако нельзя сказать «простоволосый сон» в отличие от простоволосости сна. Простоволосость прочитывается не по прямому значению прилагательного, а по коннотации, связанной с ситуацией сна: «раскованность, открытость, беззащитность, бесконтрольность». Привлечение прилагательного простоволосый позволяет создать зрительный рисунок сна, косвенно дает полемическую социальную характеристику (ср.

Кажется оправданным опираться на следующее понимание поэтического окказионализма. Поэтический окказионализм - единица поэтического языка, создаваемая поэтом - творцом поэтического идиолекта в соответствии с его художественным мышлением и его эстетическими установками и воплощающая эстетическое отношение к языку. Поэтический окказионализм всегда сохраняет свое авторство. Поэтические окказионализмы могут создаваться по продуктивным, малопродуктивным и непродуктивным словообразовательным моделям, а также по конкретным образцам. Поэтические окказионализмы вскрывают потенции словообразовательной системы, формируют область словообразовательного эксперимента. Главное в поэтическом окказионализме - его особая предназначенность: стать носителем определенных художественных смыслов, существенных для конкретного текста и для поэтического мира в целом. Поэтические окказионализмы связаны друг с другом и с другими явлениями в поэтическом идиолекте. Поэтические окказионализмы могут развивать индивидуально-авторскую семантику. Поэтические окказионализмы сохраняют новизну на протяжении всего своего существования. Будучи глубоко обдуманными, поэтические окказионализмы функционируют в составе поэтического идиолекта как необходимые и неустранимые единицы. Поэтические окказионализмы всегда экспрессивны, им свойственны как экспрессия формы, так и экспрессия смысла, равно как то и другое вместе. Использование поэтических окказионализмов - это форма новаторства, и именно эту черту отмечает Г.О. Винокур: «Быть новатором в языке - значит сознательно и намеренно употреблять в своей речи такие средства языка, которые представляются не существующими в данной языковой традиции, в данных условиях общения через язык, и, следовательно, новыми, небывалыми... языковым новаторством следует называть именно изобретение таких языковых средств, которые не даны непосредственной наличной традицией и вводятся как нечто совершенно новое в общий запас возможностей языкового выражения»2.

ОК как художественно-мыслительная языковая форма

Представление о том, что ОК возникает как результат номинативной потребности, должно быть подвергнуто уточнению. В принципе даже для названия реалии всегда может быть в качестве альтернативы предъявлена описательная форма: «соковыжималка» - «машинка для выжимания сока». «Непереводимость» содержания поэтического высказывания, в том числе содержащего поэтический окказионализм, также относительна. Дело скорее в том, что в таких случаях требуется достаточно объемный текст, и следует стремиться к передаче всех задействованных смыслов, ср. третье стихотворение М. Цветаевой из цикла «Деревья»:

В закинутости лбов и рук,

- Свиток развитый! - В пляске кончающейся вдруг Взмахом защиты...

(II, 143)

В этом стихотворении речь идет о деревьях, и тот смысл, который передается поэтическим окказионализмом закинутость, мог бы быть передан таким описанием: «Деревья чем-то похожи на людей. Их кроны напоминают человеческие головы (ср. в других цветаевских «Деревьях»: Курчавых голов отворотом - II, 336), их ветви напоминают руки. Колеблемые ветром, деревья отклоняются от устойчивого вертикального положения, и это напоминает по зрительному рисунку позу человека, откидывающегося назад; при этом и все дерево напоминает такую позу, и его части: закинутая голова, закинутые плечи, закинутые лбы, закинутые руки». Так вот: В закинутости лбов и рук... Следовательно, важна не просто потребность в означивании и вербальном выражении какого- то содержания, а в том, что для этого избирается форма слова в отличие от высказывания, словосочетания, совокупности высказываний. Чтобы понять, что представляют собой поэтические окказионализмы как художественно-мыслительные формы, мы должны обратить внимание не на то, что их отличает от узуальных слов, а как раз напротив на то, что их объединяет. Только в этом случае мы можем нащупать ту «сверхсемантику», которая побуждает поэта обратиться к поэтическим окказионализмам. То есть вопрос стоит о свойствах слова как единицы языка в его противоположении словосочетанию и тем более высказыванию.

Что главное в слове? Оно полагается основной структурно-семантической единицей языковой системы и главной психолингвистической реальностью для носителей языка3. Наличие слова как единицы означивания сигнализирует о том, что «смысловой сгусток» - мыслительное содержание - представляется носителям языка как некое устойчивое автономное, «оконтуренное» образование, и внешним, «иконическим» выражением этого становятся такие свойства слова, как его цельность, выделимость и автономность. Именно в этом состоит «сверхсемантика» поэтического окказионализма: создавая поэтический окказионализм, поэт-творец заявляет о том, что в его видении мира определенный «смысловой сгусток» является автономным, оконтуренным и цельным - таким же, как получившие оконтуренность «смысловые сгустки», ставшие значением слов естественного языка. И, будучи творимым по отношению к словам естественного языка, в поэтическом идиолекте ОК является уже не творимым, а сотворенным, воспроизводимым. Не случайно одни и те же поэтические окказионализмы могут появиться у одного и того же поэта в разных контекстах (ср. душность, глушизн у М. Цветаевой). Доказательством того, что первосмыслами окказионального слова являются цельность, выделимость и автономность «мыслительного содержания», служат такие поэтические окказионализмы, которые по значению абсолютно эквивалентны породившим их словосочетаниям, и все различие - именно в слове. Так, у И. Северянина лесоозеро, зеркалозеро, альпорозы, белороза, белолилия, ядоцветы по своему значению соврешенно идентичны словосочетаниям «лесное озеро», «зекркальное озеро», «альпийские розы», «белая роза», «белая лилия», «ядовитые цветы». Но теперь уже «лесное озеро» мыслится не как один из видов озер, а как автономная сущность. И скорее узуальное слово нарушит свою цельность (ср. у М. Цветаевой: Бурго-же-мистр, Величав и льдист... - III, 92), чем поэтический окказионализм: ведь свойства слова как языковой единицы являются основой всех тех возможностей, которые он приобретает как знак.

И именно те качества, которые поддерживают в поэтическом окказионализме статус слова, поэтические окказионализмы особенно «блюдут», выступая здесь «больше королями, чем сам король». Поэтический окказионализм имеет устойчивый звуковой облик (без вариантов), графическую выделимость (от пробела до пробела), он не развивает орфоэпических, грамматических, лексико-сематических вариантов, как это свойственно слову естественного языка (ср. разные произношения слова «дождь» или формы «сахару - сахара»). Внутренние механизмы здесь вполне понятны: чтобы пользоваться правами, нужно не подвергать сомнению собственное право на эти «права». А какие же права и какие возможности приобретает поэтический окказионализм, подтвердив свой «словесный» статус? Здесь пора вспомнить, что слово - это структурносемантическая единица языка. А это означает, что слово является элементом грамматической, словообразовательной, синтаксической, лексической системы. Здесь каждый признак приобретает особое значение для поэтического окказионализма, ибо за ним стоит развитие «сверхсемантики»: «выделив данный смысловой сгусток как оконтуренный, я полагаю его именем, признаком, процессуальным признаком, то есть существительным, прилагательным, глаголом, наречием. Придав знаку, оконтурившему смысловой сгусток, категориальный статус существительного, я тем самым заявляю о мышлении о нем в терминах грамматических категорий, о значении предметности (субстанциональности), о приобретении валентностей за счет распространения атрибутом, о возможности вступить в предикативную связь, о сочетаемости и т.д.». И в этом свете те признаки поэтического окказионализма, которые при сложившемся подходе получают вполне определенный смысл, переосмысляются, приобретают альтернативное значение. Например, высокопродуктивность словообразовательной модели расценивается как слабая экспрессия формы, и таким именам Е.А. Земская, как мы помним, вовсе отказывает в статусе окказионализма. Но эта же характеристика может быть рассмотрена и иначе: здесь важна авторитетность словообразовательной модели, укорененность ее в языковом сознании. Поэт как бы заявляет: «Я не только придаю этому “смысловому сгустку” оконтурен- ность, но я еще и подчеркиваю, что его оязыковление является для языкового сознания абсолютно естественным, оно способно отлиться в привычные формы и тем самым уже свидетельствует о “предсуществовании”, то есть о готовности перейти из латентной в явную форму бытия». Вот пример из цветаевских «Заводских»:

Какая на-смерть осужденность

В той жалобе последних труб!

Какая заживо-зарытость И выведенность на убой!

(II, 150)

Экспрессия формы здесь выражается в выборе производящей основы, в качестве которой выступает идиоматическое выражение (или устойчивое выражение): «осужден на смерть», «вывести на убой», «зарыть заживо». Но продуктивный суффикс отвлеченного признака сразу выводит поэтические окказионализмы в разряд слов внутренне оправданных - так сказать, вызревших в языковом менталитете. И два поэтических окказионализма, пройдя этап отвлечения от конкретных ситуаций («осудить на смерть» можно ведь и преступника), зафиксировав переносное значение («выводят на убой» прежде всего скот, и в прямом значении нет оценки), сливаются в статусе качественной характеризации с заживо-зарытостью, давая окончательную и глобальную оценку. Другой пример переосмысления: многие поэтические окказионализмы появляются сразу как грамматические словоформы, например, обанана- ся, огимнив, оцаръся у И. Северянина или глушизн, тоск (от тоска) у Цветаевой. В таких случаях поэтическое окказиональное слово выглядит как бы дефектным, требуется восстановление словообразовательной цепи. Но эта же реконструкция происходит ведь не только при лингвистическом анализе. Понимание поэтических окказионализмов у любого читателя предполагает ту же мыслительную работу. Следовательно, внешняя дефектность оборачивается глубиной языковой памяти поэтического окказионализма: здесь подспудно утверждаются в правах не только представленная грамматическая словоформа, но и те промежуточные реконструированные поэтические окказионализмы, которые составляют звенья в словообразовательной цепи данного окказионального слова: оцарься означает и латентное «оцариться», огимнив означает, что помыслен как самостоятельный глагол «огимнить», и т.д. Еще пример альтернативных решений по отношению к принятым в лингвистической поэтике. При выделении конкретных окказионализмов всегда встает вопрос о проверке на окказиональность: действительно ли данное слово образовано именно этим поэтом или оно уже где-то было зафиксировано, скажем, в прошлых языковых состояниях, в диалектах, представлено в словаре Даля? Например, цветаевские воркот, вжим, сшиб, сплев, переступ, переверт, передерг, лежь, отврат, сверк, сквоженье мы находим как раз у Даля, а явственность, седость, пустоголовость - в 17-томном словаре с пометами устаревшего слова. Перестают ли эти слова быть окказиональными в поэтическом идиолекте М. Цветаевой? Они созданы ею заново и должны восприниматься именно как поэтические окказионализмы, ибо не являются узуальными в современном литературном языке. Тот факт, что это «дважды» (а может быть и больше? - этого никто не проверял) рожденные слова, свидетельствует о том, что соответствующие «смысловые сгустки» уже взывали к устойчивой оконтуренности, получали ее и нуждаются именно в этой форме, раз она возникает заново в языковом сознании другой эпохи.

Продолжая тему прав ОК как единицы поэтического языка, подчеркнем еще такие моменты: способность поэтического окказионализма (потенциальная) к переносному употреблению (если он рождается первоначально как прямая номинация), включение в тропы, различная референциальная соотнесенность, способность стать названием текста. В отношении синтаксических и семантических свойств поэтический окказионализм демонстрирует те же качества, которые мы отмечали, когда речь шла о свойствах окказионализма именно как проецирующегося на концепт идеального слова. Так, если говорить о синтаксисе, можно отметить, что поэтический окказионализм стремится выступить исходно как раз в той позиции, которая является вполне нормативной для данной части речи. Поэтический окказионализм оберегает свою автономность и в том, что не стремится к распространению (за счет атрибутов, если речь идет о существительном, если же поэтический окказионализм - глагол, при нем представлено минимальное количество распространителей). Окказиональное поэтическое слово не входит в синтаксически сложные и «осложненные» конструкции, где оно могло бы «потеряться», предпочитает те структурные схемы, где бы оно ясно звучало, проявлялось (например, для существительного - односоставные именные схемы). А с другой стороны, в поэтическом тексте окказиональные слова вполне способны сразу включиться в характерные поэтические текстовые структуры, выступить в анафоре, в повторе, в локальной или в дистанцированной перекличке с другими поэтическими окказионализмами той же модели, взяв на себя развитие темы, основного «голоса». Здесь авторитетности поэтического окказионализма способствует и его своеобразная «серийность», рождающаяся в подобных случаях (групповая поддержка), и вместе с тем здесь-то и происходит проверка окказионализма на его семантический потенциал.

Итак, исходно поэтическому окказионализму и узуальному слову предоставляются одни и те же права: эти права возникают именно из того, что «смысловой сгусток» получает оконтуренность. Но вместе с «правами» рождаются и «обязанности». Мы видели по ходу дела, что одни и те же свойства поэтических окказионализмов (например, продуктивность модели) могут давать знак плюс и знак минус и как бы присоединять к себе разные стороны восприятия концепта поэтического окказионализма в языковом сознании. Поэтический окказионализм должен подтвердить свое право быть словом, свою неслучайность и свою серьезность. А подтверждение это определяется уже поэтом - творцом поэтического окказионализма. Как дети одинаковы в том, что они рождаются на свет, и различны в том, какими они становятся, так и поэтические окказионализмы различаются своей оправданностью, значительностью того генетического смыслового кода, которым их наделяет поэт. На долгую жизнь, на реализацию своих возможностей «благословлены» те окказионализмы в поэтическом идиолекте, с которыми связана эвристика, то есть новое знание, когда речь идет не об обозначении чего-то уже существующего (как, например, название вещи) и не о переназывании (хотя в этом случае роль поэтических окказионализмов повышается), но именно о том, что поэтический окказионализм фиксирует результат ментальной деятельности - познания и эмоционального отношения. Такое окказиональное слово может быть соположено с открытием, и именно таковы поэтические окказионализмы Марины Цветаевой.

Лексикон окказиональных слов М. Цветаевой

М. Цветаева - «поэт с историей», ее творчество проходит несколько этапов развития, и обращение к ОК происходит на третьем этапе, то есть после 1917 года, и достигает своего пика в 20-е годы. Многие исследователи отмечают влияние октябрьских событий на весь поэтический язык и поэтический мир М. Цветаевой. Она не удерживается более в рамках литературного и традиционно-поэтического языка - происходит выплеск в сферу сниженных стилистических пластов, начинаются мощные эксперименты с грамматикой и синтаксисом, рождается сложная метафорика М. Цветаевой, слово начинает выступать в обволакивающем слое коннотаций. На этом фоне цветаевское словотворчество предстает как вполне естественная и оправданная компонента нового поэтического языка, обращенного к глубинным возможностям системы, - языка, долженствующего выразить глубинные онтологические смыслы.

Окказиональное словообразование М. Цветаевой исключительно разнообразно, оно представлено в сфере существительного, глагола, прилагательного, в меньшей степени наречия. Цветаевские ОК наделяются как экспрессией формы, так и, особенно, экспрессией смысла, они входят в текст точечно, локально и интегрально, причем наиболее показательны серийные вхождения, когда одна и та же словообразовательная модель служит основой для построения целой серии ОК, так что сама эта модель наделяется специфической семантикой, соотносясь с центральной темой произведения. Такой способ систематически представлен в поэмах, причем OK-репрезентантом становятся каждый раз новые модели, ср., с одной стороны, «Поэму Лестницы» (1926), где, переплетаясь со стационарными словами, следуют друг за другом ОК- существительные с суффиксом -к-а {ласка, схватка, сиіибка, встрепка, спевка, сплёвка, склёвка, сбежка) и, с другой стороны, смешанный ряд - неизменно в рифменной позиции - в поэме «С моря» (1926): обглодки, окуски, огрызки, осколки, отрывки, обноски. Это вообще очень характерно для Цветаевой — предоставить поэтическим окказионализмам обширную текстовую площадь, дать стационарное слово с используемой в ОК словообразовательной моделью, затем представить целый веер ОК с этой моделью - и попутно включить в текстовый диалог, в своеобразное соревнование между окказиональным и стационарным словом другие слова (например, в «Поэме Лестницы» это замазка, сказка, шутка и др.), в которых происходит актуализация внутренней формы, так что словообразовательная модель охватывает все текстовое поле. Этому способствуют и отношения звукового подобия, включая, в частности, глубокую рифму, так что и в словах других частей речи проступает некое преломление словообразовательной модели (ср.: Короткая ласка На лестнице тряской. Короткая краска Лица под замазкой - III, 120). При этом в большинстве случаев окказиональное словообразование М. Цветаевой проецируется на словообразовательные модели, которые активно представлены в языковом сознании, предлагая тем самым читателю вступить в увлекательную языковую игру, активизировать его собственные возможности и при этом проникнуть в глубины рождающегося на его глазах художественного смысла.

Окказиональные существительные в словаре Цветаевой составляют значительную группу. Среди них представлены имена со значением отвлеченного признака, имена со значением отвлеченного процессуального признака, имена со значением лица, места, предметная лексика. М. Цветаева образует окказиональные существительные от слов разных частей речи: прилагательного, причастия, существительного, глагола. Широко представлено суффиксальное словообразование: суффиксы -ость (оставленность, зарытость, пустоголовость, слепость, закину- тость, заочность, осужденность, выведенность, питость, бритость, штампованность, душность, обессыновленность, молитвенность, ло- манность, глухонемость, сельскость, простоволосость, жаркость, глухость, прямость, тусклость, лысость и др.); -ни]- (оттолкновение, представание, сквожение, пересверкивание, перетрагивание, струенье, подкрадывание, задыхание, рденье, забарматывание и др.); суффиксы -ств- (разводство, рьянство, роскошество, приютство, скрытничест- во, девчончество), -изн- {тишизн, глубизн, прямизн, первоголубизн, глу- шизн), -у- (заоблачье, бессолье)\ ОК с нулевым суффиксом (взбег, сплев, сшиб, вжим, вмах, вымах, пропад, отврат, сплев, взрыд, переступ, пересеет, переверт, передерг, перещуп, лёжь, ков, бормот, воркот, сверк, сложные водобежь, скоробежь, скородышь, междометные перх, клёк, чес, крехт и др., ср. также одышь, оглядь, рдянь, седь, ржавь, теснь, сутолочь, хвалынь, перелынь), с суффиксами -к-a (взбежка, склевка, голосовка), -н-я (докучня, разлучня, трясня, жарня), -еж (шопотеж, топотеж, крутеж), -6-а (звоньба, урчьба). В сфере ОК со значением отвлеченного действия и признака поэт использует как продуктивные словообразовательные способы (образования с суффиксами -ость, -ни/-), так и малопродуктивные (звоньба, урчьба), а также способы, обнаруживающие свою продуктивность в сфере разговорной речи: образования с суффиксами -к-a, -еж, -н-я, с нулевым суффиксом (сутолочь, теснь). Иногда окказиональным является само исполнение языковой модели: так, снимается языковой запрет на словообразование с помощью отвлеченных суффиксов -остъ от относительных прилагательных (селъ- скость). При образовании окказиональных форм типа глушизн происходит снятие фонетического запрета на образование существительных с суффиксом -изн- от основ, оканчивающихся на шипящий звук.

Словарь окказиональных существительных содержит значительную группу имен, называющих лиц мужского и женского пола. Здесь представлены суффиксальные образования с суффиксами -шелъ {хвататель, глотатель, горячитель, жеватель, чесателъ, высасыватель, заглаты- ватель), -ник (хитростник), -ор {.молотер, колотер), с суффиксом -л- (полодралы, пролеталы), названия лиц женского пола с суффиксами -ниц-а (упокоительница, всеутолительница, разъярительница, насыла- тельница, цикорница), -щиц-а {метельщица), -к-a (добросердка, горлодерка)', префиксальные с префиксом со- {сопреступники, соубийцы)', префиксально-суффиксальные {бессахарник), образованные по способу сложения {тоскомер, бредовар, окохват, окодер, окорыв, тяжелоступ, чехолоненавистник, футлярокол, звездохват, сердцелов, крысодав, кры- солюб, богоотвод, лысолоб).

Новое слово представляет собой соединение морфем, неизвестное литературному языку, обращает на себя внимание новизной фонетического облика и всегда значимо. Принципиально важным становится наполнение словообразовательной модели. Как более самостоятельная, нежели в узуальном слове, в окказиональном словообразовании выступает такая языковая единица, как морфема. Окказиональное слово вступает в отношения парадигматики с однокоренными словами и со словами, обнаруживающими в своем морфемном членении тот же словообразовательный формант. Значение окказионального слова формируется: а) в сопоставлении с узуальными словами того же корня; б) под влиянием контекста. Многочисленные примеры показывают, что в каждом конкретном случае перед М. Цветаевой стояла вполне определенная задача, которую она решала с помощью ОК. Вот ее строки из стихотворения «Поезд жизни»:

О как естественно в третий класс Из душности дамских комнат!

Хотя бы в фонарный сток От этой фатальной фальши:

Сушек, подушек, матрон, нянь, Душности бонн, бань.

(11,230-231)

«Душный» - о спертом, несвежем воздухе, и «духота» - «спертый, несвежий воздух, затрудняющий дыхание». Душность включает это значение, соотносясь с обозначением целостной ситуации (ср.: «в комнате душно»), но «душность» имеет и второе, переносное значение: «невозможность находиться в чужом мире богатства и косности». Это значение подтверждается вторым употреблением данного ОК в этом контексте: нельзя сказать «душные бонны», но душность бонн возможна, ибо это не физическая, но психическая характеристика.

Другой пример покажет обращение к ОК в целях образования нового понятия, важного для поэтического мира М. Цветаевой:

Заочность: за оком Лежащая, вящая явь.

(«Заочность», 1923; II, 216)

«Заочный» - «происходящий в отсутствие лица, имеющего отношение к делу, к действию, к явлению», ср.: «заочные советы», «любить заочно». Цветаевская заочность не есть название отвлеченного признака или действия. Заочность - это воображенный «возможный» мир, в котором свободно реализуется человеческая личность с ее желаниями, устремлениями и целеполаганиями и который наделяется статусом «истинного» существования:

Чтобы под веками Свершались замыслы.

(«Деревья», 1923; 11, 149)

Перст заочности уничтожает ложь лицезрения, но, как всегда у Цветаевой, нет и речи об одномерной оценке и одномерных приоритетах: главным является само выявление неразрешимой коллизии. В том же стихотворении «Заочность» воображенный мир - за оком лежащая, Вящая явь - воплощается в поэзии - Кастальском токе, который, однако, в последней строфе квалифицируется уже как словесное чванство, и несводимость возможного и реального миров вызывает отчаянье:

...Словесного чванства Последняя карта сдана.

Пространство, пространство Ты нынче - глухая стена!

(11,216)

Окказиональные глагольные формы в поэтическом языке Цветаевой, представленные в меньшем объеме, чем окказиональные формы существительных, также отличаются значительным разнообразием. Они образуются от глаголов физического действия и от глаголов интеллектуального и эмоционального воздействия; основной их набор - это личные глагольные формы изъявительного наклонения, формы повелительного наклонения, причастные и деепричастные формы. Среди глаголов изъявительного наклонения - префиксальные отжаждать, пере- злословить, суффиксальные «мнимые» окказионализмы минывать, ішывать, взымывать, обкарнывать, разминовываться, счуханутъ, дергануть, префиксально-суффиксальные переовечил, перемонаршил, обопсеть, влюбливаться, впадываться, вглатываться, внюхиваться, врабатываться, вваливаться, вплясываться, вплакиваться, вкрики- ваться, вмалчиваться, пошалевали и др., образованные способом сложения сновидеть, деворадоваться. Большой экспрессией обладают повелительные глагольные формы слышь, кань, тони (Тони - да не кань - II, 166), чай, зрей (О, чай! О, зрей! - II, 215), горчи, мрачи и др., деепричастные ев, рыв, быв, жрав, жжя, рвя и пр. В поэтическом языке Цветаевой представлено незначительное число глаголов, являющихся полностью новообразованиями (типа снеговеть, монаршить, словачить). Основной путь Цветаевой иной - это активное использование префиксальных и префиксально-суффиксальных образований; с помощью префиксов и суффиксов вносится необходимый оттенок смысла. Среди окказиональных глагольных форм мы встречаем немало «мнимых», то есть таких образований, которые реально имели место или были образованы по моделям, продуктивным в прежний период развития языка. Характерной чертой введения глагольных словообразовательных форм в поэтическое произведение является их поддержанность контекстом, раскрытие их значений благодаря присутствию узуальных глаголов той же словообразовательной структуры. Поддержка контекстом сопровождается и поддержкой средствами стихотворного языка: постановкой в рифменную позицию, фонетическим сближением. Окказиональная глагольная форма оказывается втянутой в такой контекст, в котором она (благодаря окружению) воспринимается как совершенно естественное - не «обманутое»! - ожидание (характерно, что глагольная форма обычно появляется не в первой, а в последней строке четверостишия). Получив таким образом «право на существование», глагольная окказиональная форма вызывает двойной эффект: она одновременно ощущается и как индивидуально-авторская и вместе с тем как «природная», свойственная языку. Глагольная окказиональная форма вступает в разнообразные отношения с контекстом: а) вступает в отношение «корневой» близости с разными словами контекста; б) сопрягается на основе фонетического сближения с другими единицами, участвуя в выражении более общего смысла, объединяющего всю строку; в) участвует в организации смысла своими стилистическими значениями, создавая отношения семантического сходства и семантического контраста. Глагольные окказиональные формы представлены в большом количестве в «русских» поэмах и в «античных» трагедиях, где они участвуют в общем контексте стилизации.

Заключая в себе ту или иную экспрессивную оценку, окказиональное глагольное слово преимущественно выражает ее выбором производящей основы. Как пишет Е.А. Земская, «экспрессивность в сфере имени создается главным образом стилистически маркированными словообразовательными средствами... экспрессивность в словообразовании глагола создается преимущественно отбором стилистически маркированных корней»4. Так, положительная экспрессивная стилистическая оценка глагола отжаждать создается выбором корневой морфемы высокого стиля; наоборот, сниженная стилистическая оценка создается выбором морфемы «конкретной» семантики, ср.: переовечил.

Окказиональное слово возникает в поэтическом языке М. Цветаевой как единственная возможность выражения нужного ей поэтического смысла, поэтому оно не бывает избыточно, но всегда необходимо. Окказиональные слова делятся на имеющие синонимы и не имеющие таковых в литературном или общенародном языке. Окказиональное слово, не имеющее синонима, выполняет номинативную функцию и служит средством выражения нового понятия (заочность, разминовение). Использование окказионального слова вместо однокоренного словарного синонима может объясняться разными причинами. Выделяются следующие случаи: а) с помощью окказионального слова происходит избавление от одного из значений словарной единицы, лишнего в поэтическом контексте (слепостъ, прямота, разводство); в формировании значения окказионального слова участвуют семантические признаки производящей основы, не реализованные в слове литературного языка; б) возникновение новой единицы мотивировано внесением в слово нового добавочного значения (молитва - молитвенность, братство - братственность)', в) окказиональное слово освобождается от суффиксального значения {взбег, воркот); г) с помощью окказионального слова происходит усиление одного из семантических признаков (хвататели минут)\ д) окказиональное слово освобождается от стилистической окраски, свойственной производящему слову (пустоголовость); е) в окказиональном слове происходит восстановление этимологического значения (перюсь, мрут)\ ж) появление окказионального слова обусловлено задачей введения определенной точки зрения. Стилистическая оценка выражается уже на словообразовательном уровне, вследствие стилистической разнородности соединяемых частей (питость, окохват). Окказиональное слово может представлять собой стилистически сниженный вариант к слову литературного языка: жарня (жара), докучня (докучливость). Окказиональное слово воспринимается как нейтральный вариант к словам литературного языка, сохраняющим налет «разговорности» (лоб без огляди, вздох без одыши). В окказиональном слове появляется суффикс, вносящий в слово элемент «книжности» (приютство, разводство). Окказиональное слово широко представлено в «античных» трагедиях и «русских» поэмах, выступая как средство стилизации, создания исторического (народного) контекста.

Окказиональное слово органично врастает в контекст, вступая в многообразные отношения с другими словами в стихотворной строке и строфе, оказываясь, таким образом, и естественным в данном контексте и одновременно принимая на себя коммуникативную нагрузку в поэтической строке. Выделяются следующие основные формы взаимодействия окказионального слова с контекстом: а) слово вступает в отношение «корневой» близости с разными словами контекста (Полосни лазоревою шалью, Шалая моя! Пошалевали Досыта с тобой! - Спляши, ошпарь! (II, 65); В тот час, душа, мрачи Глаза, где Вегой Взойдешь... Сладчайший плод Душа, горчи. Горчи и омрачай: Расти: верши (II, 211); Сквозь ливень - перюсь. Венерины куклы, Вперяйтесь! - III, 50); б) окказиональное слово сопрягается на основе фонетического сближения с другими единицами, участвуя в выражении более общего смысла, объединяющего всю строку («Короткая спевка На лестнице плёвкой: Низов голосовка. Не спевка, а сплёвка: На лестницу легких Ни цельного - ловко!» - III, 122-123); в) слово участвует в организации смысла своими стилистическими значениями, создавая отношения семантического сходства и семантического контраста (переовечил, перемонаршил);

г) слово участвует в общей инструментовке стиха (глушизн - жизнь).

Лексикон окказиональных слов поэзии по сути столь же неисчерпаем, что и стационарный словарь. В настоящее время произведена большая работа по составлению словаря неологизмов В. Хлебникова, имеются серьезные исследования по лесикону окказиональных слов у А. Белого, И. Северянина, других поэтов. Вклад М. Цветаевой в поэтическое словотворчество, конечно, уникален и при этом неотделим от всех других черт ее языка и художественного мышления. Покажем на примере анализа фрагментов только из одной поэмы, что значит введение окказиональных слов для формирования художественной структуры поэтического текста.

Окказиональное слово в поэме «Крысолов»

В «Крысолове» ОК составляют неотъемлемую часть словаря поэмы. Они включают в себя слова разных частей речи, строятся исходя из разных способов словообразования. Среди них - продуктивные и непродуктивные способы, следующие словообразовательной норме и отступающие от нее. Для всех ОК характерна как экспрессия формы, так и экспрессия смысла. Она создается использованием разных значений производящей основы, контрастных стилистических характеристик, парадоксальными совмещениями смыслов, формами взаимодействия с контекстом. В общем смысловом пространстве поэмы ОК в максимальной степени воплощают семантику жизни, роста, динамики, противостоящую семантике смерти и затвердения.

Во вхождении ОК в текстовое пространство поэмы наблюдается определенный ритм. Этот ритм организуется объемом ОК в каждой из глав, их расположением внутри глав, характером использованных словообразовательных моделей. Поэтические окказионализмы представлены во всех главах кроме второй и шестой («Сны» и «Детский рай»), где имеются немногие одиночные вхождения. В главе первой («Город Гам- мельн») в основной части нет ОК, зато завершающая часть представляет сплошное текстовое вхождение ОК. В главе третьей - сплошное текстовое вхождение как инициальная часть и далее трижды повторен прием сплошного текстового вхождения, в главе четвертой - перекрестное и одно сплошное текстовое вхождение ОК, в главе пятой - перекрестное (тема ратсгерров). При этом действуют приемы подхвата словообразовательной формы ОК, введения новой формы и совмещения уже введенных форм. Так, в первой главе представлены OK-существительные с моделью сложения, в третьей - существительные - сложносоставные номинации также (подхват формы). Вместе с тем возникают ОК- глаголы (новая форма) и OK-аббревиатуры (новая форма и подхват - близость к сложению), в главе четвертой - OK-существительные, транспозиционные по отношению к глаголу и с уже использованным в ОК- глаголах префиксом пере- (совмещение), а также ОК-существительные (подхват); наконец, в главе пятой - существительные, близкие к междометным формам (новый тип и подхват). Линейный ритм текстового пространства сополагается с той ролью, которую играют ОК в формировании художественного универсума «Крысолова»: ОК «ведут» тему Гаммельна, тему крыс, Крысолова, автора как создателя поэмы, чисто языковыми способами обеспечивая связь между ними. Характер этой связи особенно существен: «превышение меры» - и перерождение крыс; крысолов - и крысопю6\ окоём как жажда нового - и как гибель.

Покажем на конкретных примерах действие ОК в поэме «Крысолов». В первой главе «Город Гаммельн» вслед за детальным описанием города и вставной «Одой пуговице» следует отделенная ремаркой часть:

Город грядок - Гаммельн, нравов добрых, складов полных, - Райгород...

Божья радость - Гаммельн, здравых -

город, правых - город...

Рай-город, пай-город, всяк-свой-пай-берет, - Зай-город, загодя-закупай-город.

Без загадок - город, - гладок:

Благость. Навык - город. - Райгород...

Божья заводь - Гаммельн, гадок - Бесу, сладок - Богу...

Рай-город, пай-город, Шмидтов-Майеров Царь-город, старшему-уступай-город.

Без пожаров - город, благость- город, Авель- город. - Райгород...

Кто не хладен и не жарок, прямо в Гаммельн поез -

жай-город, рай-город, горностай-город.

Бай-город, вовремя-засы пай-город.

(111,55)

Стихотворный фрагмент симметрично делится на три части, каждая из которых включает по две 4-5-строчных строфы. Границей между частями служат двустрочные строфы. В 4-5-строчных строфах представлены резкие стихотворные переносы, в пятистрочных строфах усиленные графически благодаря «отскоку» последней строки {город...). Разорванным через перенос словом поез - жай последнее двустишие связывается с предшествующей строкой. Роль переноса исключительна.

Если написать те же стихи без переноса («Город грядок - Гаммельн, Нравов добрых, Складов полных»), они будут восприняты в модусе серьезности, как хвала городу Гаммельну. Перенос делает возможным представление иной точки зрения на том же стихотворном пространстве и, что называется, теми же средствами, так что перенос становится ико- ническим знаком, зрительно воплощающим «искривление пространства» в Гаммельне. Моделью ОК послужил привычный для русского языкового сознания способ образования топонимов, на что обращает внимание сама Цветаева, давая примечание: «Ударение, как: Миргород, Белгород и пр.» (III, 55). На основе этой модели рождается настоящее пиршество ОК, с все более поражающей экспрессией формы: в качестве первой части топонима выступает целое слово, включая отвлеченное имя (благость-город), квази-морфема (жай-город), часть высказывания (загодя-закупай-город). В составе ОК реализуются омонимичные значения. Так, первая часть ОК пай-город прочитывается на фоне таких слов повседневного языка, как «паинька», «пай-мальчик», так что возникает хотя и снисходительная, но скорее положительная характеристика гам- мельнцев (она согласуется с тем, что Гаммельн - божья радость; соответственно, гаммельнцы — «божьи дети»). Но одновременно «пай» в русском языке означает «доля, материальная часть», и это значение поддерживается контекстом (всяк-свой-пай-берет), и пай-город становится характеризацией Гаммельна по экономическому признаку. Сходным образом в строках Без загадок — город, — гладок: Благость... реализуются два значения у прилагательного «гладкий» («текущий легко, без затруднения, без нарушения привычных норм» и прост, «упитанный, откормленный») и существительного «благость» (книжн. устар. «доброта, милосердие» и в узусе - с отрицательной оценкой). Возникают, по выражению М.Л. Гаспарова, мерцающие, диффузные смыслы, происходит разворачивание снижающей иронии, что далее выходит на явь в предицирующей метафоре божья заводь и в интертекстовом гадок - Бесу, сладок - Богу. Происходит семантизация квазиморфем. Например, Зай-город содержит квазиморфему, сходную по звуковому и слоговому облику с рай, пай, включен в звуковой повтор той строки, в которую входит ОК, и соседящей строки, и вместе с тем навевает ассоциацию с «Дедом Ма-заем и зайцами». Стихотворный перенос Поез - жай-город не устраняет возможности прочитать повелительную форму как цельную единицу, но одновременно в составе жай-город выделяется квазиморфема жай-, вступающая в отношение звукового подобия: Без пожаров... не жарок... жай-город, также наделяемая диффузным мерцающим смыслом. В ОК входят и повелительные глагольные формы, имеющие при себе управляемое слово, так что в совокупности образуется цельное наименование, в котором в качестве характеризующего компонента выступает высказывание, передающее голос гаммельнцев и выражающее их максимы поведения (старшему уступай-город, загодя закупай- город). Вместе с тем в повелительных формах также выделяется вступающий во внутреннюю рифму компонент пай (пай - уступай - закупай - засыпай). Легко видеть, что ОК данного фрагмента наделены яркой экспрессией как формы, так и смысла.

Последовательность введения ОК является глубоко обдуманной и имеет следствием постепенное накопление текстовой семантики у ключевого слова Рай-город, которое в данном фрагменте представлено шесть раз, появляется в начале, в середине, в конце строки, балансирует между атрибутивным и предикативным употреблениями, между чистым топонимом и метонимическим обозначением жителей Гаммельна и дает ключ к прочтениям других ОК. К характеризующим смыслам относятся: 1) материальное благополучие, изобилие, здоровье, 2) набожность, примерное послушное поведение, размеренность и устойчивость жизни (пай-город, благость-город), 3) государственная стабильность, расцвет, величие (Царь-город, горностай-город). Наряду с основными присутствуют и «смутные», мерцающие смыслы: «кротость» (Авель-город, зай- город), «редкость» (горностай-город), «множество одинаковых единиц» (зай-город, Шмидтов-Майеров... город). Эти смыслы постепенно входят в текст, формируют накапливающуюся текстовую семантику Райгорода. Текст прочитывается таким образом, что он как бы принадлежит двум авторам, — это голос самих гаммельнцев (положительная оценка, модус «серьезности») и голос автора (модус «комического»). Гамммельнские оценки сочетаются с ОК, которые строятся на дискурсе самих гаммельнцев (загодя закупай-город, старшему уступай-город, вовремя засыпай-город). Само название рай-город, как уже было сказано, является метонимическим, то есть с помощью ОК характеризуются жители Гаммельна. Возможно, это объясняет соотношение: один топоним (Гаммельн) - множество характеризующих квазитопонимов. Семантика существительного также играет свою роль: речь идет об устойчивой автономной субстанции (если обращаться к философскому толкованию), для обозначения которой используются не акцидентальные (случайные, временные), но постоянные, внутренне присущие самой «субстанции» признаки. В этом функциональная нагрузка, художественный смысл, в который преобразуется чисто языковое значение части речи.

Текстовой фрагмент располагается в завершающей части первой главы и имеет ретроспективные и проспективные связи в первой главе, а также проспективные связи, относящиеся к дальнейшему тексту и к художественному универсуму «Крысолова». Ретроспективная связь с первой частью первой главы - тематическая и оценочная. В первой части дается картина Гаммельна в конкретных проявлениях: дешевые цены, сытая жизнь в виде «дурной бесконечности» одних и тех же форм растительного существования тел («В городе Гаммельне — ни души. Но уж тела за это!» - III, 52), и столь же явно выражена ироническая (сатирический пафос) позиция повествователя (ода штанной пуговице). Два описания - как два зеркала, ибо в первой части нет ОК. Но с помощью ОК выражается не конкретика, а обобщение, то есть вводимые позже окказиональные новообразования принимают на себя самую ответственную семантическую нагрузку.

Два последних окказиональных образования, стоящие рядом: Байгород и вовремя засыпай-город — непосредственно связаны с темой сна, согласуются по смыслу и являются переходом к последней части главы:

Первый обход!

Первый обход!

С миром сношенья прерваны!

(Ш,55)

Такова ближайшая проспективная текстовая связь и текстовая нагрузка ОК, определяющая переход к одному конкретному дню - завершению дня (- Спят Гаммельнцы). В начале второй главы «Сны» читаем:

В других городах,

В моих (через - край-город)...

(III, 56)

Перед нами одиночное вхождение ОК. Однако оно воспринимается на фоне только что введенного текстового отрывка, характеризующего Гаммельн. Формальная интерпретация данного ОК, вследствие звукового сходства с доминирующей структурой рассмотренного отрывка, позволяет подойти к членению ОК так, как если бы в край-город входил Рай-город и оставалась какая-то часть. Перед нами иконический образ край-города, то есть того, что находится за пределами Рай-города, подобно тому как в самом слове к-рай-город начальное «к» выходит за пределы рай-города. При смысловой интерпретации возникает оппозиция: Рай-город — Гаммельн и гаммельнцы; край-город — автор как создатель текста. Данная оппозиция - одна из тех, которые проходят через весь текст поэмы.

Другая проспективная связь возникает со второй частью третьей главы, где после отточия следует текст: Город грядок /Гаммельн, нравов / добрых, складов / полных - (III, 63), являющийся повторением начальной строфы рассмотренного выше отрывка. А далее сплошной текстовой фрагмент, связанный с темой «меры» и также построенный на ОК, тематически он оказывается продолжением общей характеристики Гам- мельна, данной в первой главе. Непосредственно тема «меры» в первой главе не вводится, но два фрагмента соотносятся тематически, второй {Мера! Священный клич! и далее) служит продолжением первого {Город грядок - Гаммельн, нравов... и далее из первой главы). Остальные проспективные связи строятся по принципу противопоставления. Так, в шестой главе поэмы, которая так и называется «Детский рай», Крысолов, говоря детям о рае, который их ждет, определяет его следующими словами: Рай - сути, Рай - смысла, Рай - слуха, Рай - звука (III, 106). При этом вскрывается текстовое противопоставление, так как Гаммельн - Рай-город, в котором со словом Рай связывается материальное благополучие, правильное, законопослушное поведение, государственное установление «Шмидтов-Майеров» - и не включаются те смыслы, которые названы Крысоловом в «Детском рае».

В третьей главе «Крысолова» («Напасть») дается яркое описание базара и «женского клуба». Здесь использутся сложносоставные номинации типа кухарки-тараторки, стряпки-мясорубки, вдовицы-коротельки, которые бытуют в тексте на правах ОК и также создают удивительно тонкий и сложный семантический рисунок. Само представление о базаре в нашем языковом сознании ассоциируется с хаосом, однако соответствующий отрывок имеет четкую, почти симметрическую организацию благодаря тому, что в строфах происходит чередование авторской монологической речи и полилога, при этом ОК представлены в авторской речи. Не останавливаясь на организации этого стихотворного фрагмента, перейдем к части, которую можно обозначить как «Оду мере». Описание «женского клуба» завершается такой строфой:

Клуб

Женский - закрыт:

Суп перекипит.

(ИІ, 63)

Перекипеть - «прокипев слишком долго, утратить нужные качества». Так через словарный глагол в прямом значении вводится основная словообразовательная модель, которая использована в «Оде мере».

Мера! Священный клич!

Пересмеялся - хнычь!

Перегордился - в грязь!

Да соразмерит князь

Милость свою и гнев.

Переовечил - хлев,

Перемонаршил - бунт:

Zuviel ist ungesund.

В меру! Сочти и взвесь!

Переобедал — резь,

(Лысина - перескреб),

Перепостился - гроб,

Перелечил - чума!

Даже сходи с ума В меру: щелчок на фунт:

Zuviel ist ungesund.

В меру и мочь и сметь:

Перезлословил - плеть,

Но и не перегладь!

- Только не передать! -

Не пере-через-край!

Даже и в мере знай - Меру: вопрос секунд.

Zuviel ist ungesund.

(Ill, 63-64)

«Ода мере» представляет собой авторское монологическое слово, которое, однако, передает точку зрения самих гаммельнцев. Можно сказать, что здесь два отправителя: формальный - автор и глубинный - сами гаммельнцы, то есть перед нами явление несобственно-прямой речи. Две точки зрения противоположны друг другу: мировоззрение гаммельнцев подвергается осмеянию со стороны автора. Здесь использован тот же прием, что и в «Оде Гаммельну»: текст как бы прочитывается дважды: в модусе серьезности, согласия с высказываемым - и в модусе «неистинности», пафоса саморазоблачения. Средствами раскрытия темы «меры» являются: 1) введение ключевой лексемы с соответствующим значением: Мера!, В меру!, В меру и мочь и сметь, столкновение ключевой лексемы с фразеологическим оборотом: Даже и в мере знай - Меру... Наречная форма в меру имеет немецкий, эквивалент, который и приводится Цветаевой: В меру! /т rechten Mass!', 2) использование немецкой пословицы Zuviel ist ungesund («Слишком много вредно»), выступающей как рефрен; 3) использование окказиональных глагольных форм с приставкой пере-, передающих на словообразовательном уровне значение «переступить меру», «чрезмерность». Образцом для понимания этих глаголов (ключевой моделью) служит указанное выше перекипит. С помощью глагольных форм дается описание множества разных ситуаций, в которых есть параметр «мера» («проведение через разное»). Глагольные формы представлены в однотипных по структуре предложениях с восклицанием, где в инициальной форме стоит OK-глагол, называющий действие, преступающее меру (правило), а далее через тире - отрицательное следствие, то есть нарушение правила - и наказание. Нерушимая логика этого «правильного» образа жизни опровергается в завершающих строках «Оды мере» и в последующих строках «Крысолова», где точка зрения автора выходит на явь в прямой форме:

В меру! Ітп rechten Mass!

Верный обманет глаз.

В царстве - давно - химер Вера и глазомер.

(III, 64)

(Корневое сходство и звуковое подобие участвуют в организации смысловой структуры.) Происходит компрометация не только меры, но и веры\ в меду, глазомер - вера, верный, сама мера - часть химеры.

В первой строфе присутствуют глаголы пересмеяться, перегор- диться. Согласуясь с их значениями, можно сказать, что понятие меры проводится через описание личности как индивидума, взятое в аспекте таких характеристик, как «гордость» и «смех», которые связаны с понятием греха. Внутри строфы возникает контрастная оппозиция, в повседневном сознании названные понятия антонимами не являются. Во второй строфе понятие меры переносится в социально-государственную сферу. ОК переовечить и перемонаршшпь предполагают в качестве производящих ОК овечить и монаршить, обозначающие действия, различным образом связанные с тем, что названо производящей основой. Глагол овечить может быть истолкован как «быть, поступать как овца (перен.)», «беспрекословно подчиняться». Монаршить - «властвовать», «подчинять». Итак, с одной стороны, законопослушание - в меру, и, с другой стороны, власть - также в меру. Внутри каждой строфы, как можно видеть, происходит семантико-тематическое согласование. Две следующие строфы вновь посвящены человеку как отдельному индивидууму в аспектах здоровья и болезни. Грех и наказание конкретизируются исходя из пищевого режима гаммельнцев и накладываемых на него церковных ограничений, исходя из физических непроизвольных проявлений {Лысина - перескреб). (Заметим, что перескреб может рассматриваться как OK-существительное, выступающее в роли предиката и называющее акциональную причину появления лысины, и как глагольная форма прошедшего времени - как если бы право голоса было отдано одному из гаммельнцев. Обе интерпретации имеют право на существование.) Превышение меры затрагивает профессиональную деятельность: лечение {Перелечил - чума!)', далее вводится парадоксальный запрет на превышение меры в неподвластных и неконтролируемых человеком психических болезнях (Даже сходи с ума В меру!). Ритм четырех строф: «индивид - социум - индивид - социум» реализуется в пятой строфе через характеризацию человека в сфере межличностных отношений, причем вновь представлена антонимия (перезлословил - не перегладь!, последнее - в переносном значении). Следующая далее инструкция - Только не передать! — называет в конечном счете главное для гаммельнцев, ибо здесь вводится «экономический» аспект «дать, взять». Такой смысл возникает благодаря актуализации внутренней формы глагола в результате воздействия текстовой ключевой словообразовательной модели: передать - «отдать, вручить кому-либо другому» - передать - «отдать больше, чем нужно, потерять выгоду». В следующей далее строке представлено OK-существительное, в котором каждая из частей - две приставки и корень (Не пере-через-край!) - служит обобщением всех денотативных пространств, с которыми были соотнесены понятия меры и чрезмерности, ибо соотносится с каждым из них.

Итак, «мера» - это граница, предел, за который не преступают здоровые и добронравные жители Гаммельна. Следование мере — дапьно- действующий прогноз, фундамент надежного будущего. Отрицание и прозрачность этого фундамента вскрываются в последней части данного отрывка. В последний раз здесь появляется приставка пере-, и получает поэтическое воплощение гибельный для гаммельнцев итог: мера рождает чрезмерность, порядок - хаос:

Не красоты одной - сало, слышишь? - Вреден излишек.

Переполнения ж складов - рисом - Следствием - крысы.

(III, 64)

Нашествию крыс посвящена последняя часть третьей главы. В смысловом плане она является особенно емкой и неоднозначной. Здесь происходит выход за рамки старонемецкой легенды. Нашествие крыс, противопоставление «гаммельнцы - крысы» переосмысляется в противопоставление «богатые — бедные» (злость сытости — голода злость). Крысы персонифицируются (— Не совсем, с лица, на крыс-mo... - Да уж крысы ли впрямь? - III, 67). В «Крысолове» появляется новое историческое пространство - пространство современности, революционных событий, перманентной революции5. В поэму входят философский, социально-исторический аспекты. Но в «Крысолове» нет нарративной техники: здесь ни о чем не повествуется, но все наглядно представляется. По богатству текстовых композиционно-речевых структур, разнообразию и объемности языковых преобразований последняя часть третьей главы может рассматриваться как наиболее концентрированная. Авторская монологическая речь претерпевает то одну, то другую структурную трансформацию: точка зрения гаммельнцев, точка зрения крыс («бедных»), точка зрения автора как создателя текста (Докраснобайствова- лись, мессии Низшего класса! - III, 66). Значительную часть текста занимают реплики гаммельнцев - полилог, обсуждающий крыс. Здесь идет спор о языке, сопоставление двух языков: языка гаммельнцев и языка крыс, и именно через язык, через его эстетические качества поверяется - и дезавуируется - та «истина», которую несут с собой крысы:

- А язык!

- А язык!

- А язык!

- А язык!

(111,68)

Через сопоставление двух языков - гаммельнского и крысиного - выражается и более глубокая мысль: при внешней противопоставленности они похожи (звуковое подобие), подобно тому как сами крысы становятся похожи дальше на гаммельнцев, перерождаются в них:

Ты им: чин, они: чушь!

Ты им: пиль! они: куш!

Ты им: стой! они: при!

Ты им: три! они:

- пли!

(III, 67)

В части третьей главы, посвященной крысам, представлено большое количество одиночных ОК и OK-аббревиатур, являющихся аллюзиями и отсылающих к названиям советской эпохи. Части этих аббревиатур, а также проб («продовольственный») выступают как отдельные слова:

У нас: Brot, у них: прод,

И язык не берет!

У нас: взлом, у них: Ком...

(Ш,68);

-Ты им: Gott! они: глав!

(Ш,66)

ббревиатуры с глав- толкуются, исходя из модели образования, из своих «прототипов», как названия разнообразных государственных учреждений. Последовательность их введения в текст определяется связями опорного компонента с контекстом: Глав - глад - Крысиный набат (отношение: причина - следствие), Глав - гвалт - Крысиный обвал (III, 65) (звуковое и зрительное подобие: гвалт - «разг. нестройный крик, шум», обвал - «падение большой оторвавшейся от чего-л. массы» и «груда камней, земли, лавина снега, обрушившаяся с гор»). Куль! Рвись: Глав - крыс! (III, 65) (отношение: действие и его производитель). Ср. также: Твой зуб, Главкруп! (III, 65) (метонимическое название агенса - объекта действия), Твой всхлёст, Главхвост! (III, 66) (агенс - действие). В OK-аббревиатурах в качестве вторых компонентов фигурируют усеченные части слов или целые слова, называющие основные этические принципы новой цивилизации, которую несут с собой крысы: главглот, главблуд, главсвист (в последнем имени свист — это и звук, и перен. сниж. свистеть - «говорить неправду, обманывать, лгать»), В конечном счете названные OK-аббревиатуры становятся не только названиями государственных институтов (- Присягай, визжат, главглоту! - III, 66), но также и метонимическим обозначением всего скопища крыс. Через ОК-аббревнатуры наркомчерт, наркомшиш, имеющими явно игровой, пародийный характер, вводится чисто языковая «разоблачительная» характеристика «нового мира»: дьявольское начало (черт), обман (шиш). Тема крыс заканчивается «текстовым» рождением того слова, которое силятся и так и не могут выговорить гаммельнцы:

Наломал.

Напинал.

Интерна - цио...

(Ш, 69)

Мы рассмотрели только часть текстовых фрагментов, которые в поэме «Крысолов» организуются сплошным текстовым вхождением ОК. Этого достаточно, однако, для того, чтобы показать, как сотворенное слово действует в поэме. Языковое пространство в целом в поэме становится пространством жизни, и вровень с ним стоит только одно лицо - автор поэмы. И теперь мы хотели бы вернуться к вопросу о «тайне» ОК - какая же сторона личности, отношения поэта к языку побуждает поэта создавать слова?

Окказиональное слово: семантика свободы

ОК как выразительное поэтическое средство входит в русский поэтический язык начиная с Баратынского. И на протяжении XIX- XX веков мы наблюдаем впечатляющую картину расцвета техники ОК в поэтическом дискурсе. Обращение к ОК, конечно, зависит от эпохи - от состояния общенационального языка и художественных направлений, равно как и от конкретного поэта. Так, в первой половине XX века, с одной стороны, есть Мандельштам, Пастернак, Ахматова, почти не использующие ОК, и, с другой - Хлебников, Маяковский и Цветаева, чей словарь ОК насчитывает около 1000 единиц. Во второй половине XX века поэтические окказионализмы - испытанное средство у таких поэтов, как Евтушенко или Вознесенский, и в то же время Бродский - поэт, открывший новую страницу в русском поэтическом языке, - использует ОК крайне скупо (Тихотвореные моё, моё немое..., неврастенье). Но, без сомнения, сложилась особая поэтика - поэтика ОК, и если выйти за пределы словесного искусства и искать параллели в других видах художественного творчества, то ясно, что они обнаруживаются в художественных системах, мыслящих себя как новые, авангардные. Следовательно, ОК - не входящие в языковую систему, вроде бы периферийное, маргинальное явление - оказываются способными передать то, что не под силу стационарному лексикону.

Разгадку ОК как выразительного поэтического средства следует искать, на наш взгляд, в сфере отношений языка и поэта. Известны проницательные строки И. Бродского об «абсолютной, деспотической» зависимости поэта от языка. Одновременно И. Бродский пишет о том, что эта зависимость «раскрепощает» поэта, что сам «поэт... есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он - тот, кем язык жив»6. Отношения человека с языком складываются в режиме несвободы: человек зависит от языка, но язык как знаковая система не зависит от человека. По собственной воле, основательно подумав, человек не вправе тем не менее изменить языковое устройство: изменить состав фонем, ввести дополнительные грамматические категории, предложить новую структурную схему предложения. Власть языка - болевая тема постмодернизма и деконструктивизма, раскрывших, как влияет эта власть на все наше общение с миром. Она задает и ценностную шкалу по отношению к языку: стационарное слово, освященное традицией, многократно испробованное в опыте, служит гарантом адекватного, «правильного» понимания. Но, как всякая власть, и власть языка имеет свои уязвимые точки, места ускользания. Таковыми и становятся моменты непосредственной речевой деятельности, когда в условиях коммуникативного прессинга спонтанно мыслящий человек становится на секунду как будто отлучен от привычных языковых механизмов, тем самым он вырывается из власти языка (возможно, вырывается его подсознание) - и создается новое слово. В этом акте творения той единицы, которая принадлежит языку как его часть, на которую наложен запрет и которая одновременно, выражаясь риторически, является высшей ела-

вой и гордостью языка, содержится великий акт свободы - высвобождение человека из-под власти языка. И в этом свете форма бытия ОК, равно как и их необходимость, совершенно понятны. ОК нет надобности входить в стационарный лексикон, ибо их функциональное назначение не в том, чтобы дать название новой реалии или новому явлению — это прерогатива неологизмов. Что же касается ОК, то они вновь и вновь подтверждают семантику личностного отношения к языку и свободы от его власти. Поэт, проникший в тайну ОК и в его возможности, становится обладателем мощного, порожденного ощущением свободы и являющегося знаком этой свободы выразительного средства, способного наиболее адекватно выразить индивидуально-авторское видение мира. Одним из таких поэтов была, безусловно, Марина Цветаева. [16]