РУССКАЯ НАТУРА МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ*

Слово натура имеет в русском языке несколько значений: устаревшие значения (натура - природа и натура - сущность чего-либо: «натура вещей», «натура мысли»), а также: а) характер, нрав, темперамент (ср.

Но не все так просто. Концепт натуры не включает принадлежность к какой-то определенной нации или территории (вспомним цветаевское «Родина не есть условность территории...» - IV, 618), а между тем «русский» - признак национальный. Как отмечал Д.С. Лихачев в «Заметках о русском», «национальные особенности - достоверный факт. Не существует только каких-то единственных в своем роде особенностей, свойственных только данному народу, только данной нации, только данной стране. Все дело в некоторой их совокупности и в кристаллически неповторимом строении этих национальных и общенациональных черт»2. Иначе говоря, это как с языками: есть универсальный компонент, есть идиоэтнический, от него происходит то, что называют рус-

Впервыс в: Марина Цветаева: Эпоха, культура, судьба.

ской языковой картиной мира. Кстати сказать, обращаясь к А. Бахраху по поводу своего «русского русла», М. Цветаева писала: «Русская я только через стихию слова» - и дальше разъясняла: «Разве есть русские (французские, немецкие, еврейские и пр.) чувства? Просторы? Но они были и у Аттилы, есть и в прериях» (НСТ, 184). И национальность она понимала как тело, уподобляя его одежде. Это уподобление точно в одном отношении (ср. стереотип коллективного сознания: «сдерите одежду - увидите суть») и неточно в другом: тело, в отличие от одежды, не меняют. (Вспомним замечание Цветаевой о Елене Оттобальдовне Волошиной: «Это было тело именно ее души» - IV, 183; ср. еще о нерасторжимости тела и души: ...столь Заворожимы у нас, тел, Души... - II, 133.) Присмотримся же ближе к тому, как понимается «ворожба тела и души», называемая обычно русской натурой. Но сначала - несколько слов о том, что в поэзии самой Цветаевой определяется как «русское» и какова его концептуализация.

Русский и российский равно соотнесены с Россия и Русь, хотя в поэзии Цветаевой пересечений в конкретной сочетаемости у этих прилагательных немного3. Русская рожь, русское поле и русское зарево, российские снега, российский лед, российская звезда, российский сквозняк и ветер - хороший, широкий, российский, сквозной', русская кровь, русская кость, русское сердце и российский румянец-богатырь', русский ты кругом - Коль на смерть прешь за картузом и Рос - сийский человек, Один да на бугру, о сыне - мой же росс; русская Царица, русский Царь, русские князья, русский барин, русский офицер, офицеры русские и русское воинство', русские дороги глухие и российские хижины; русский честной крест, русские церкви, русский Бог\ русский язык, русские буквы, от уступчивости речи русской, русская песенка; Душа русская, простая, неувертливая, российские умы, косность русская, российская тоска; русская доля, российская ноша, российские беды, российская история', российская земля, страна-то русская, русский край {русские края), русский Дон, русская слава, русская доблесть, Русский гимн — и русские пространства и, наконец, Рябина! Судьбина Русская — формула, в которой замыкаются начало и конец перечислительного ряда, содержащего почти исчерпывающее представление о том, что метится Цветаевой как «русское» (природа, люди, мир, вера, государство).

Отношение лирической героини к Руси и к России всегда пристрастно, ее поэтическое переживание-размышление то проникает в толшу российской истории, то выдвигается на самый передний ее план. Это отношение раскрывает новые аспекты того, что должно охватываться русской натурой. Во-первых, - о роде, о крови. О Пушкине Цветаева писала: Недурён российский классик, Небо Африки - своим Звавший, невское — проклятым! (II, 281). Находясь в дурном родстве... с своим родословным древом (I, 539), Цветаева в известном стихотворении 1915 года предлагает образ своего предка - желтоглазого, курчавого и горбоносого (I, 238). (Отметим, кстати, что облик Цветаевой в юности, каким она создает его в стихах, во многом похож на тот, что дан в «Большевике» - с этим румянцем, сильным - как разливы рек (II, 251), с золотом волос (I, 191). В дальнейшем этот канонический тип резко изменяется - как в жизни, так и в поэзии.) В стихотворениях 1921—1922 годов вплоть до эмиграции настойчиво звучит тема тюркского субстрата.

II, 299), расщепление самой России за счет той, которой нету ( - Как и той меня (II, 291), добавляет Цветаева), отступает перед ощущением России - Родины, чужбины и дали, отдалившей... близь (II, 302); России — сказочной тридевятой земли (II, 302); России, которая называется моя Россия'. «Россия моя, Россия, Зачем так ярко горишь?» (II, 280).

Продолжая разговор «о русском русле» в письме к А. Бахраху от «какого-то июля 1923 г.», Цветаева писала: «Есть чувства временные

(национальные, классовые), вне-временные (божественные: человеческие) и до-временные (стихийные)» (НСТ, 184). В том сложном семантическом комплексе, который связывается в поэзии Цветаевой со словами русский, российский, Русь, Россия, родина, угадываются и временной, и до-временной слои, и они перекликаются с тем, что и как мыслилось о России в истории, философии, культурологии, человековедении в самом широком смысле слова. Напомним кратко некоторые из высказывавшихся идей, чтобы проследить возникающие переклички.

Начиная с П.Я. Чаадаева, философствование о России сосредотачивалось в трех пунктах: русская природа, русская государственность, история и особое предназначение России. Мы находим эту тройственность в сопряжении у Цветаевой русского гимна и русского пространства, в эсхатологии о России в стихотворении 1918 года: Идет по луговинам лития.

Вместе с тем, вглядываясь в то, что пишет Цветаева о феномене, называемом русской историей, - об этом более или менее до-временном (не засвидетельствованном письменностью) слое, мы скорее смещаемся в то сообщество, которое обозначается словом «этнос». Этнос (от греч. ethnos - порода) - никак не национальная общность. Как писал Л.Н. Гумилев, и опять же о Пушкине: «Пушкин, как известно, происходил от эфиопов по отцовской линии, и это не мешало ему быть русским человеком» . Дифференциальными признаками этноса признаются этноспе- цифические модели поведения, иногда - глубинные этнопсихические особенности, известные как черты характера, но более всего самосознание этноса, выражающееся в простейшей формуле: «Мы такие-то, а все прочие другие» . В основе этнического самосознания лежит, таким образом, оппозиция «свои/чужие». По мнению Ю.С. Степанова, индоевропейский концепт «своего», когда «...отдельный человек характеризуется именно как отдельный, как индивид, но одновременно как “подобный всем другим, таким же, как он, с в о и м ” »7, нашел наиболее адекватное выражение именно в русском местоимении свой, когда говорят «свой человек», и особенно во множественном числе («Кто там?» «Свои»).

Мы, конечно, не случайно сталкиваемся с соответствующим употреблением местоимения свои в поэме «Перекоп» (Каково врагу Прокричатъ: свои! (111, 160); Свои люди - сочтемся! - Ш, 157), местоимений наши и свои в стихотворении «Спаси господи, дым!..»: в...нами надышан Дом, пропитан насквозь! Нашей затхлости запах! Как с ватой В ухе - спелось, сжилось! Не чужими: своими захватан!» (11, 155), тем более что общий запах почитается важным опознавательным признаком этноса9. Здесь можно вспомнить и «русский дух», имеющийся и у Цветаевой {Так русский дух с подвалом сросся, - Как будто не было и вовсе На Красной площади - гробов, Ни обезглавленных гербов - 1, 560). Из разных употреблений конструкций су наев названном значении приведем три: А и простор у нас татарским стрелам! (II, 94); А царит над нашей стороной - Глаз дурной, дружок, да час худой. А всего у нас дружок, красы - Что две русых, вдоль спины, косы, Две несжатых, в поле, полосы (1, 355) и Нет у нас фонтанов, И замерз колодец, А у богородиц - Строгие глаза (I, 334-335). Таким образом, Русь кочевников и земледельцев, Русь православная - ни от чего не отделяла себя Цветаева, и ее отречение {Прости, Иверская Мати! Отрекаюсь (II, 82); Шибче от кровавой колеи! - И, 95) было связано, конечно, с тем Рэ-сэ-фэ- сэром, над которым скрежетало ее сердце. А впрочем, не сама ли Цветаева, словно вторя Чаадаеву («Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что по мере движения вперед пережитое пропадает для нас безвозвратно»10), но и словно заглядывая в будущее, - не писала ли Цветаева в апреле 1920 года: Как будто не было флажков, Мешков, штыков, большевиков. Как будто Интернационал У нас и дня не гостевал (I, 560)? Так обстоит дело с временным и довременным слоем. Ну а как же быть с теми чувствами, которые Цветаева назвала вне-временными: божественными, человеческими? О какой русской натуре можно говорить применительно к тому, кто с юности утверждает отказ от значимости самой оппозиции «свои/чужие» {...что мне, ни в чем не знавшей меры, Чужие и свои?! - 1, 191), а затем от каких-либо черт национальности - «тела»: Все признаки с меня, все меты, Все даты - как рукой сняло: Душа, родившаяся - где-то (II, 316). Здесь

Цветаева как будто прямо бросает вызов утверждениям о влиянии природы, этноса, национальности на человеческую личность.

«Обделанные, отлитые, созданные нашими властителями и нашим климатом...»1' - какие мы, по Чаадаеву? «...Только в силу покорности стали мы великим народом»12. П.Я. Чаадаев пишет о том, что мы стоим «вне времени», что у нас нет чувства «непрерывной длительности»; что наша «беззаветная отвага» «ленива», что мы не знаем, «чем бы наполнить не жизнь даже, а лишь текущий день»13; что «в... безразличии к жизненным благам, которое иные из нас вменяют себе в заслугу, есть поистине нечто циничное»14. Н.А. Бердяев также полагал, что русская душа сформирована русским пространством: «Огромные пространства легко давались русскому народу, но нелегко давалась ему организация этих пространств... в государство Русская душа подавлена необъятными русскими полями и необъятными русскими снегами...»15 И далее - о смирении и жертве, о неспособности радоваться, об отсутствии «творческой игры сил». По-иному расставлены акценты у Д.С. Лихачева, полемизировавшего с представлением о русском национальном характере «...как о характере крайности и бескомпромиссности, “загадочном” и во всем доходящем до пределов возможного и невозможного (и, в сущности, недобром)»16. Лихачев утверждает: русская «воля вольная» - это «свобода, соединенная с простором», «блаженная погруженность в настоящее»; русская «удаль» — это «храбрость в широком движении»; русский «подвиг» вообще непереводим, ибо «безграничен»; «хороший в русском языке - это прежде всего добрый»17 и, наконец, «русский крестьянин своим многовековым трудом создавал красоту русской природы. Он пахал землю и тем задавал ей определенные габариты»18. Д.С. Лихачев предлагает разделить «национальный характер» и «национальный идеал» (Достоевский создал Митю Карамазова, но идеалом русского человека для Достоевского был «всеевропеец» Пушкин) и выделяет общее в русской культуре: исследование и понимание национальных черт происходило в разных направлениях, но «уводило» всегда от одного общего: «...от душевной узости и отсутствия широты, от мещанства, от “бескомпромиссной” погруженности в повседневные заботы, от скупости душевной и жадности материальной, от мелкой злости и личной мстительности, от национальной и националистической узости во всех ее проявлениях...»19. По традиции более сдержанные лингвисты, говоря о русской языковой картине мира, в сущности, пишут о том же, подтверждая анализом языка уже сказанное: мы найдем здесь и «широту русской души» (характерно, кстати, именно пространственное определение по отношению к душе), и «тоску», и «удаль», и «размах», и «родные просторы», равно как «смирение», «гордость» и многое другое20.

Наша точка зрения состоит в том, что Цветаева в прямом смысле воплотила природно-этнические русские черты, но она, что называется, исследовала и вскрыла как раз то, мимо чего прошли другие, - творческий потенциал. В безграничности пространства и во вневременности Цветаева увидела общее: отсутствие меры, то есть конечности. И как раз то, в чем ее все время упрекали, что было совершенно неприемлемо, скажем, для Г. Адамовича или 3. Гиппиус, она сумела превратить в мощный творческий источник. Она написала в 20-е годы: Что же мне делать С этой безмерностью В мире мер?! (II, 186). В мире мер ей, пожалуй, действительно делать было нечего, но зато безмерный мир был ею познан как никем другим. Безмерность - цветаевское слово: «Когда люди, сталкиваясь со мной на час, ужасаются тем размером чувств, которые во мне вызывают, они делают тройную ошибку: не они - не во мне - не размеры. Просто: безмерность встающая на пути» (НСТ, 217-218). Цветаева показала нам, что безмерный мир первичен для человека, органичен и естественен. Ибо что, собственно, значит ограничение пространства разными способами? Это есть человеческое, вторичное установление, границы никак не могут отменить того, что человек пребывает в космическом пространстве. Что значит время - век, вес, счет, дробь21? Это есть человеческое измерение того, что само по себе не имеет признака измеримости. Как писал Чаадаев, «...Бог времени не создал; Он дозволил его создать человеку»22. И дальше, уходя от «однозвучных колебаний маятника» (вспомним маятников маяту (II, 218) у Цветаевой!), Чаадаев устанавливает, в полном соответствии с цветаевским представлением, естественную «меру» мысли: «...беспредельность есть естественная оболочка мысли; в ней-то и есть единственное, истинное время...»23 Безмерный мир - это мир, где все развивается естественно и во весь рост, как у деревьев. То, что в мире мер преувеличенно - это и значит во весь рост, как это определяет Цветаева в «Поэме Конца»24. Часто пишут о цветаевском гиперболизме в любви, об исступленности расставания; но ...мало для такой беды Всего Расина и всего Шекспира! (II, 175) - это вовсе не гипербола, это надо понимать буквально, так же как неестественное, чуждое логике любви расставание. Всего дважды употребляет Цветаева наречие по-русски, и одно из этих употреблений - когда она пишет о расставании: Расставание - не по- русски! Не по-женски! Не по-мужски! Не по-божески! (III, 45), ставя в один ряд русскую безмерность с естественным человеческим и божеским установлением. Сколько раз упрекали Цветаеву в том, что она выдумывает людей, что она не видит их такими, каковы они есть. Да не выдумывала она их, а видела их во весь рост - такими, какими они «могли и долженствовали быть», если вспомнить ее перифразу В. Тре- диаковского, поставленную в качестве эпиграфа к «тетрадке первой» в книге «После России». Отвечая себе на вопрос, где же находится «выс- шая жизнь», Чаадаев писал: «Это Небо»25. Но для Цветаевой небо было тоже пределом, и она писала о человеческой жизни: В летописи ребра Небо - какой пробел! (II, 128). Ее Бог неслучайно назван бегом, так же как бег - это она сама, деревья, да и небеса. В единстве уподобления видят посягательство на роль творца, говорят о Гераклите Темном. Но здесь опять важно буквальное понимание. Что, собственно, значит «бежать»? - «Усиленно скорым движением, быстро перебирая ногами, перемещаться в каком-либо направлении»26. Цветаева «очеловечивает» Бога и тем самым вводит, можно сказать, естественную мерность живого. А как же тогда быть со смертью, этим столь же полным воплощением меры, естественно воплощающим конечное - измеримое? Г.И. Рев- зин пишет о смерти как о «центральном вопросе бытия»: «...вопрос о смерти настолько тяжел, что культура стремится подсказать некие типовые коды его разрешения», своего рода «типовые экзистенциальные стратегии», в их числе - стратегии «остановки времени», «переселения в мир иной». В этом случае уничтожается «статус смерти как границы»: «...мы получаем вечное наслаждение полетом в бездне еще до того, как мы туда упали»27. Мы знаем, сколько раз встречается слово смерть у Цветаевой, мы знаем о ее трагическом конце. Здесь можно было бы, конечно, сказать о голой нематериальной, о бессмертной душе. Но у Цветаевой есть и более простое решение, весьма естественное и, возможно, очень «народное», русское решение - конечность живого как элемента включена в бесконечность живого как целого: «Смертные мои! Бессмертные Вы, по кладбищам! Вы, в кучистом Небе - стаей журавлей...» (II, 366). Цветаева, наконец, вскрыла не только огромную содержательную насыщенность «безмерного мира», но она нашла для него форму. С «русским миром» неизменно связывают слабость формы, основой русского национального чувства формы считается бесформенность. В безмерном мире Цветаева предложила одну «высокую меру» - «проникновение слухом», «ставка на подлинник» (НСТ, 216). Русский язык ответил ее «безмерным», «непомерным требованиям». Цветаева показала, что значит гармония максимума.

Каждый помнит, как заканчивается стихотворение «Тоска по родине! Давно...»: Но если по дороге - куст Встает, особенно - рябина... (II, 316). Рябина - рождение, судьбина - а может быть, «вставшая на дороге» русская, то есть человеческая, безмерность?

Такой видится русская натура Марины Цветаевой.

1. Приводятся частично видоизмененные толкования из: Словарь русского языка. В 4 т. / Под ред. А.П. Евгеньевой. 2-е изд., испр. и доп. Т. 2. М., 1982.

2. Лихачев Д.С. Заметки о русском // Лихачев Д.С. Избранные работы. В 3 т. Т. 2. Л., 1987. С. 465.

3. Данные о сочетаемости прилагательных русский, российский см. в: Словарь поэтического языка Марины Цветаевой. В 4 т. / Сост.: И.Ю. Белякова, И.П. Оловянникова, О.Г. Ревзина. - Т. 4. Книга 1. Р-С. М., 2001. В статье все сочетания приведены к стандартной форме именительного падежа.

4. Чаадаев П.Я. Философические письма // Чаадаев П.Я. Избранные сочинения и письма. М., 1991. С. 28.

5. Слова Л.Н. Гумилева из его интервью газете «Советская культура» от 15 сентября 1988 года приводятся по: Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 2001. С. 127.

6. Цитата из работы Л.Н. Гумилева «Этногенез и биосфера Земли» приводится по: Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 130.

7. Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 136.

8. Цветаева М. Стихотворения и поэмы / Вступ, ст., сост., подгот. текста и примеч. Е.Б. Коркиной. - Л., 1990. (Б-ка поэта. Большая сер.) С. 276. В семитомном собрании сочинений М. Цветаевой десятое стихотворение из цикла «Сугробы», откуда приводится цитата, дано в другом варианте.

9. См. об этом: Степанов Ю.С. Указ. соч. С. 134—135.

10. Чаадаев П.Я. Указ. соч. С. 28.

11. Чаадаев П.Я. Апология сумасшедшего // Чаадаев П.Я. Избранные сочинения и письма. С. 156.

12. Там же.

13. Чаадаев П.Я. Философические письма. С. 30, 25.

14. Там же. С. 43.

15. Бердяев Н.А. О власти пространств над русской душой // Бердяев Н.А. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1990. С. 59.

16. Лихачев Д.С. Указ. соч. С. 419.

17. Там же. С. 422-423, 429.

18. Там же. С. 432.

19. Там же. С. 458-459.

20. См., например: Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира: Материалы к словарю. М., 2002. (Язык. Семиотика. Культура. Малая сер.)

21. Так в «Деревьях»: Это - заговор против века: Веса, счета, времени, дроби (II, 148).

22. Чаадаев П.Я. Философические письма. С. 61.

23. Там же. С. 62.

24. То, что вчера - по пояс, Вдруг - до звезд. (Преувеличенно, то есть: Во весь рост.) (Ill, 32).

25. Чаадаев П.Я. Философические письма. С. 62.

26. Словарь русского языка. Т. 1. М., 1981.

27. Ревзин Г. И. Очерки по философии архитектурной формы. М., 2002. С. 17.