«А ЕСТЬ ЛИ ДЛЯ ПОЭТА - ЧУЖОЕ?»» (Многоголосие и полифония в лирике М. Цветаевой)

М.М. Бахтин, сопоставляя художественно-прозаическое и поэтическое слово, настаивал на том, что «поэт определяется идеей единого и единственного языка и единого, монологически замкнутого высказывания»1.

Чужие голоса

Одноголосие было детерминантой ранних цветаевских сборников. В них звучит голос «я»-субъекта, представленного чаще как инклюзивное «мы», и кругозор этого «мы» определен совместно действующими признаками - возрастом, полом, региональной характеристикой, соци-

Использованы частично переработанные публикации: Ревзина О.Г. Марина Цветаева // Очерки истории языка русской поэзии XX века. Опыты описания идиостилей. М., 1995; Ревзина О.Г. Полифония в лирике Цветаевой // Марина Цветаева: Песнь жизни: Междунар. Парижский симпозиум / Un chant de vie Marina Tsvetaeva: Actes du Colloque International de I’Universite Paris IV. 19-25 Octobre 1992. Париж, 1996.

альной средой, воспитанием, кругом повседневного общения, дружбой, влюбленностью, литературой.

Цветаевское многоголосие можно условно разделить на субъектное и тематическое. Цветаева как будто пробует, как звучат разные ипостаси одной и той же личности, как звучат разные сознания, как звучат разные области мира. Поэтический язык М. Цветаевой претерпевает глубокие изменения. Необычайно расширяется его лексикон, включаются все стилистические смыслы русского языка, интертекстуальные связи, пробуются и создаются разные выразительные средства. Эвристическая значимость художественно-поэтического многоголосия состояла в создании многоцветного языкового образа мира, во «втягивании» действительности в самосознание и в самопознание личности.

Субъектное многоголосие М. Цветаевой связано с чистым «я»-субъек- том, ролевым «я»-субъектом, отчасти и с позиционным «я»-субъектом. Если использовать цветовую и пространственную метафоры, можно представить субъектное многоголосие как плоскость круга с «ял- субъектом в центре, разделенную на многие сектора, каждый из которых «выткан своим материалом и своим узором» - при том что тематическая составляющая и точка зрения могут совпадать. С чистым «ял- субъектом связан автобиографический дискурс, рефлексия и медитация, переживание событийного плана жизни (ср. «Новый год я встретила одна...», «Прощай! - Как плещет через край...» и под.). С чистым «ял- субъектом связывается и выработка индивидуально-авторского поэтического языка, постепенный переход от прямой номинации к метафорической.

Субъектное многоголосие проявляется и при обращении к одному и тому же поэтическому сюжету. Примером могут служить стихи этого времени, обращенные к А. Ахматовой. В стихотворении 1915 года «Узкий, нерусский стан...» собственное восприятие «я»-субъекта сопряжено с элементами поэтики, свойственными самой Ахматовой: В утренний сонный час, - Кажется, четверть пятого, - Я полюбила Вас, Анна Ахматова (I, 235), ср. ахматовское: Я сошла с ума, О мальчик странный, В среду, в три часа!6 В первом стихотворении из цикла 1916 года «я»- субъект избирает способ «плетения словес»: О Муза плача, прекраснейшая из муз! О ты, шальное исчадие ночи белой! (I, 303). В том же 1916 году в стихотворении «А что если кудри в плат...» «я»-субъект предстает в виде странницы (...хочу взглянуть На царицу, на царевича, на Питер), внешний же облик адресата - из другого словаря: лицо Горбоносое и волосы как крылья (І, 310). Ситуация встречи «я»-субъекта и получателя моделируется как социально охарактеризованная (И снизу - глаза в глаза: - Не потребуется ли, барынька, ягод?).

Наряду с субъектно-ролевым можно говорить о субъектно- адресатном многоголосии. Оно представлено, прежде всего, в циклах, обращенных к поэтам: «Стихи к Блоку», «Вячеславу Иванову», «Маяковскому», отчасти и в стихах к Ахматовой. «Я»-субъект опирается на систему поэтического мышления или на отдельные образы, исходящие от адресата. Вьюга (I, 295, 296), снег, снеговой певец (I, 289) в стихах к Блоку, А я твоя горлинка, Равви! (I, 520) в стихах к Вяч. Иванову демонстрируют этот вид цветаевского многоголосия. Обращаясь к адресату, «я»-субъект как бы переходит на его язык, моделирует образ адресата через его поэтический портрет. При этом речь идет не о цитатах, а о некоторых ключевых словах, характерных конструкциях, принципиальных установках в отношении языка. В стихотворении «Маяковскому» (1921) метафорические номинации строятся с использованием лексики, относящейся к стилистически сниженному ярусу: Здорово, булыжный гром! Зевнул, козырнул - и снова Оглоблей гребет - крылом Архангела ломового (И, 55). Такие номинации невозможны в стихах к А. Блоку. Адресатное многоголосие рождается как суммарный итог, как результат включения разных поэтических систем. Для моделирования адресата может избираться также особая образная или стилевая система, в которой дается поэтическое осмысление адресата, - подобно тому как это делается в отношении ролевого и позиционного «я»-субъекта.

Попытка моделирования чужого сознания осуществляется в стихотворениях с позиционным «я»-субъектом. Примером может служить стихотворение «На што мне облака и степи...» (1921):

На што мне облака и степи

И вся подсолнечная ширь!

Я раб, свои взлюбивший цепи,

Благословляющий Сибирь.

Эй вы, обратные по трахту!

Поклон великим городам.

Свою застеночную шахту

За всю свободу не продам.

Поклон тебе, град Божий, Киев!

Поклон, престольная Москва!

Поклон, мои дела мирские!

Я сын, не помнящий родства...

Не встанет - любоваться рожью Покойник, возлюбивший гроб.

Заворожил от света Божья Меня верховный рудокоп.

(II, 19)

В качестве внутреннего отправителя выступает позиционный «я»- субъект: Я сын, не помнящий родства. Тематическая составляющая - автохарактеризация, раскрытие мировосприятия позиционного «я»- субъекта. В вербализации этого мировосприятия участвуют языковые характеристики, определенные личностью позиционного «я»-субъекта и представляющие ее.

Тематическое многоголосие прямо вытекает из разнообразия тематических дискурсов, представленных в поэтическом идиолекте М. Цветаевой второй половины 10-х годов, но здесь важна «языковая подсказка» со стороны темы. Так, если тема - Стенька Разин, то как внутренне соответствующие теме предстают словарь и синтаксис: Ветры спать ушли — с золотой зарей, Ночь подходит — каменною горой, И с своей княжною из жарких стран Отдыхает бешеный атаман (1, 343). Если же тема - Дон-Жуан, то столь же естественны фонтан, севильский веер, монах под маской (1, 335-336). А в «Хвале Афродите» оказываются на месте и лавр-летописец, мирт, нега, пеннорожденная (1, 62-63), и юдоль любови (I, 62), которая, если обращаться только к значению, применима, собственно говоря, и к Стеньке Разину, да и к Дон-Жуану. Тематическое многоголосие усложняется, когда поэтическое воплощение опирается на «прецедентный» текст, как, например, в «Лебедином стане»: актуальные события 1917 и следующих годов осмысляются и описываются в опоре на фольклорную и летописную словесно-художественную традицию (ср. плач Ярославны из «Слова о полку Игореве» и «Буду выспрашивать воды широкого Дона...»), в качестве «прецедентного» текста звучит марш («Посмертный марш») и т.п.

Разные типы многоголосия переплетаются между собой. В цикле «Георгий» «каузатором» обращения к стилистическим славянизмам (Вот-вот запоет в восковых перстах У розовых уст... (II, 35-36); Ты брезгуешь гласом Победным — II, 37), сложносоставным прилагательным (огнеокий, кровокипящий, громокипящий, молниехвостый) является тема — образ святого Георгия-Победоносца, который выступает и внутренним отправителем в пределах цикла. Но одновременно моделируется образ внешнего адресата - С. Эфрона, к которому обращен цикл. Тематический «каузатор» в цикле «Марина» - образ Марины Мнишек, выступающей как внутренний адресат. Но моделирующая роль избранного поэтического языка важна и для образа внутреннего отправителя, каковым выступает в этом цикле «я»-субъект. Многоголосие через интертекстуальность может и не иметь «каузатора» (цикл «Подруга», 1921), выступая как акт чистого поэтического моделирования.

Когнитивный комплекс

При всем разнообразии форм многоголосия есть то, что объединяет эти формы. При многоголосии в каждом конкретном тексте выступает только один голос - один тип сознания, и эти голоса ограниченно сопоставимы в силу своей детерминированности. Приглушается или утрачивается «идентичность» чистого «я»-субъекта, за него говорят разные - и чужие голоса. Между тем всей логикой внутреннего развития М. Цветаева пришла к тому, чтобы увидеть не то, что разъединяет, но то, что объединяет разные голоса, - структуру человеческого самосознания. Такая задача под силу не многоголосию, но полифонии как особому типу художественного мышления. Если при многоголосии каждому из голосов доступна только одна точка зрения, то при полифонии один голос вбирает разные точки зрения. В 20-е годы поэтические тексты М. Цветаевой обретают полифоническую структуру. Изменяется способ введения чужих голосов. Ситуативная, заключенная в кавычки прямая речь, характерная для ранних сборников, почти не используется в последующие годы. Вкрапления прямой речи представлены в виде отдельных кратких высказываний, выражающих определенную точку зрения, при этом конкретный отправитель сменяется обобщенным или вовсе не называется (ср.: Так, лекарским ножом Истерзанные, дети - мать Корят: «Зачем живем?» А та, ладонями свежа Горячку: «Надо. - Ляг» (II, 212); «Чтоб какой-нибудь странник: “На тем свету...” Не дождавшись скажу: лучше!» (И, 231); Критик - ноя, нытик - вторя: «Где же пуиікинское (взрыд) Чувство меры?» (II, 281); Матросских сосков Рябь. - «Товарищ, живи!» (II, 271). Кто говорит в «Федре» «Устыдись!» (II, 174)? Кто в «Хвале Времени» утверждает: «Хоть час да наш!» (II, 197)? Это реплики тех, кто является носителем данной точки зрения, на какое-то время к ним присоединяется и субъект описания, потому что это и его внутренний голос и внутренний довод, с которым он спорит и не соглашается. В прямой речи происходит взаимопроникновение авторского и чужих голосов - в стихотворении «Последний моряк» звучит голос той чахоточной: «Вам сон, мне - спех! Не присев, не спев - Н занавес! Завтра в лёжку!» (II, 226). Спех и лежка соседствуют с занавесом - это образное обозначение смерти идет, конечно, не от чахоточной, а от «я»-субъекта. В конечном счете позиции спорящих голосов выливаются в отточенное формульное выражение со снятой преградой «разных» языков.

По Бахтину, полифоническое художественное мышление обращено к сущностным вопросам бытия, оно представляет самосознание личности как диалоговую структуру, «высшие принципы мировоззрения - те же, что и принципы конкретнейших личных переживаний», а само «высшее идеологическое мышление»7 является «интимно личностным и страстным»8. Все это в полной мере может быть отнесено к поэтическим текстам М. Цветаевой.

В 20-е годы она приходит к тому, что отправитель и адресат ее поэтических текстов приобретают максимально обобщенное значение: человек обращается к человеку. Таким образом снимается мотивация внешней точки зрения и создается основа для общения с увлеченным и вовлеченным собеседником, чьи доводы учитываются, оцениваются и принимаются либо отвергаются. Параллельно осуществляется переход от конкретных событийных ситуаций к таким, которые имеют общечеловеческую значимость и не имеют пространственно-временных ограничений. Одновременно вырабатывается язык, который преодолевал бы отдельность каждого сознания и делал бы возможным полноценный диалог-спор, направленный к напряженному исканию истины. Так создаются условия для цветаевской полифонии.

Она предстает в тексте в виде когнитивного комплекса, принадлежащего субъекту речи, с включенными в этот комплекс чужими голосами, так что реализуется диалоговая структура сознания. Когнитивный комплекс строится на сочетании безупречной логики с мощным эмоциональным импульсом: авторское мышление о мире предстает как непосредственное личное переживание жизни - и такая же полная интеллектуальная и эмоциональная отдача присваивается адресату. В круг адресатов в поэтических текстах М. Цветаевой входит и «я»-субъект, то есть во многих случаях имеет место автокоммуникация. Речь идет, таким образом, о спорящих голосах разных сознаний и о спорящих голосах внутри одного сознания. Полифоническое мышление М. Цветаевой соединяется с поэтикой воздействия и убеждения. Но вряд ли оправданно говорить здесь о «художественном монологизме», если воспользоваться термином М.М. Бахтина. Ведь истина, к которой приходит «я»- субъект и которой он делится с миром, рождается в результате диалогического проникновения в сознание, что, по Бахтину, и составляет «подлинную жизнь личности»9. В когнитивном комплексе обретают свое назначение разные составляющие поэтического языка зрелой М. Цветаевой, внешне, казалось бы, не столь совместимые: метафорические номинации, представляющие итог глубокой и обдуманной «системы переназывания»; книжные синтаксические структуры, в которых четко прорисованы причинно-следственные отношения; экспрессивный синтаксис, связанный с непосредственным, спонтанным переживанием, характерный для разговорной речи.

Структурная основа когнитивного комплекса, остающаяся неизменной при различных трансформациях, такова: есть тема X, поданная в форме утверждения или вопроса, с различной модальностью (возможность, необходимость), в форме разных речевых актов; есть общепринятое мнение - в поэтическом тексте оно отдается другим голосам либо самому отправителю. Далее следует авторский перевод: «То, что принято называть X, на самом деле Y». Этот перевод не декларируется, он аргументируется. А дальше следует вывод, следствие - в виде обращения к адресату, действенного призыва. Вот обращение Офелии к Гамлету: тема — Думали ль Раз хотя бы о том — что сорвано В маленьком цветнике безумия... (II, 171). Первая часть когнитивного комплекса предстает в виде вопроса, побуждающего к ответу, к интеллектуальному размышлению. Многоточие подчеркивает, что участникам диалога как бы дается время подумать. Предвосхищаемый ответ получен {Розы?..), и за ним сразу же следует авторский перевод, его аргументация: Но ведь это же - тссс! - Будущность! Рвем - и новые растут! Предали ль Розы хотя бы раз? Любящих — Розы хотя бы раз? — Убыли ль? Диалог-спор пролонгирован, выдвигается контрдовод (Выполнив (про- благоухав!) тонете... - Не было!), а дальше - окончательный вывод и следствие, высказанное устами «всех Офелий»: Но встанем в памяти В час, когда над ручьевой хроникой Гамлетом - перетянутым - встанете... (II, 171).

Поэтические тексты Цветаевой могут рассматриваться, таким образом, как художественное воплощение познавательного процесса, этапы которого предполагают включение разных точек зрения, отражают динамику авторского сознания и имеют итогом кристаллизацию точки зрения автора, преследующего цель вскрыть за явлением его сущность. Когнитивный поиск, который ведет «я»-субъект, не замыкается в нем. Конечная цель «я»-субъекта состоит в том, чтобы передать открытое им знание адресату, придав этому знанию характер всеобщности и убедительности, но при этом сам диалог не завершается, поскольку в него включаются потенциальные читатели.

Смысловые блоки когнитивного комплекса не только имеют разные языковые воплощения, но они могут и частично совмещаться; представлен также эллипсис отдельных звеньев. Трансформации когнитивного комплекса можно показать на ряде примеров.

Пятое стихотворение из цикла «Деревья» (1922) открывается вопросами, которые «я»-субъект задает самому себе, фиксируя тем самым начало познавательного процесса: Беглецы? - Вестовые? Отзовись, коль живые! Чернецы верховые, В чащах Бога узрев? (II, 145). Далее следуют общепринятое наименование и общепринятое представление об осеннем лесе, авторская метафора отождествления и авторское видение: Лес! Ты нынче - наездник! То, что люди болезнью Называют: последней Судорогою древес - Это - в платье просторном Отрок, нектаром вскормлен. В данном примере процесс выработки собственного видения представлен поэтапно - одно обозначение сменяет другое, частично отвергающее первое: Нет, иное: не хлопья - В сухолистом потопе! Процесс познания движется вглубь, от «физики» леса к его смысловой наполненности. В последней строфе смыкаются воедино физическое пресуществление леса и та «семантика леса», которой его наделяет автор: И в разверстой хламиде Пролетая — кто видел?! - То Саул за Давидом: Смуглой смертью своей! (II, 145). В данном стихотворении использованы некоторые типовые языковые операторы когнитивного комплекса: автокоммуникация в форме вопросов, конструкции с это, слово-предложение нет, выступающее сигналом того, что когнитивный поиск продолжается.

Начало шестого стихотворения из того же цикла «Деревья» - иная реализация когнитивного комплекса:

Не краской, не кистью!

Свет - царство его, ибо сед.

Ложь - красные листья:

Здесь свет, попирающий цвет.

(II, 145)

В пресуппозиции первой строки - общепринятое утверждение, подвергающееся оценке со стороны «я»-субъекта: «Считается, что лес - это прежде всего цвет, и его можно нарисовать с помощью красок и кисти». Так вот: Не краской, не кистью! Далее идет точка зрения автора с выдвигаемым обоснованием: Свет - царство его, ибо сед. Во втором двустишии повторяются те же смысловые компоненты с лексически выраженным отрицанием {Ложь - красные листья...). Выделяются следующие языковые операторы когнитивного комплекса: конструкции «не А», причинный книжный союз ибо.

Стихотворение «Прокрасться...» (1923) открывается следующей строфой:

А может, лучшая победа Над временем и тяготеньем - Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах...

(II, 199)

Внутренне диалогичное по отношению к общепринятому представлению («Человек должен оставить на земле свой след»), это стихотворение представляет тот тип реализации когнитивного комплекса, когда «я»-субъект в серии когнитивных вопросов предлагает свою точку зрения как альтернативную возможность, которой, однако, он не придает статус последней истины. Когнитивные вопросы чередуются с наглядной демонстрацией, которая вводится определительным наречием «так»: Может быть — отказом Взять? Вычеркнуться из зеркал? Так: Лермонтовым по Кавказу Прокрасться, не встревожив скал (II, 199). В конструкциях с так активизирован общий фонд знаний, и на нем строится определение альтернативной возможности, выдвигаемой «ял- субъектом10.

В стихотворении «По загарам - топор и плуг...» (1922) представлен тип реализации когнитивного комплекса, когда вербальному выражению подвергается его конечный результат - путь познания на данном этапе завершен, и вот его итог:

По загарам - топор и плуг.

Хватит - смуглому праху дань!

Для ремесленнических рук

Дорога трудовая рань.

Здравствуй - в ветхозаветных тьмах -

Вечной мужественности взмах!

(II, 128)

Подобные формулы приветствия и прославления многократны: Здравствуй, бесстрастье душ! (II, 126); Здравствуй! Не стрела, не камень: Я! - Живейшая из жен: Жизнь (II, 128); Да здравствует левогрудый ков Немудрствующих концов! (II, 119). В таких случаях представлен способ не логического, а эмоционального воздействия на адресата. Образный язык «я»-субъекта не расшифровывается и не аргументируется, но в него вложен эмоциональный заряд такой силы, который заражает читателя и заставляет его понять и осмыслить сказанное «я»- субъектом. Облеченные в форму риторических восклицаний, «установочные» высказывания «я»-субъекта несут в себе торжество открывателя истины, и этот эмоциональный подъем служит переходным мостиком на пути к восприятию и приятию позиции «я»-субъекта: Рано еще — не быть! Рано еще - не жечь! (II, 202); Ревностью жизнь жива! (II, 203); Блаженны длинноты, Широты забвений и зон! (II, 216).

Риторические восклицания могут войти и в структуру развернутого когнитивного комплекса, сообщая дополнительный эмоциональный накал одному из его компонентов или всем вместе разом. Такой логически безупречный и вместе с тем проникнутый эмоциональной эйфорией комплекс представлен в стихотворении «Ночные места»:

Платных теснот

Ночных - блаже вода!

Вода - глаже простынь!

Любить - блажь и беда!

Туда - в хладную синь!

(II, 230)

За текстом - тема и распространенный взгляд, который, может быть, совсем недавно разделяла и героиня: «Любить хорошо, пусть любовь и неприкаянная, в чужом доме, временном обиталище, в гостинице». Тезис - отказ от этой точки зрения: «То, что вы и я называем гостиницей, это - ночные платные тесноты, и их блаже вода, то есть смерть». Почему? Обоснование-аргументация: Вода - глаже простынь! Любить - блажь и беда! Итог-призыв: Туда - в хладную синь! - ко всем, кто познал эту правду и хочет быть честным. Такова логика, но каждый этап представлен как эмоциональная вспышка, проникнутая сначала отчаяньем, потом - светом. Для риторических восклицаний характерна афористичность и краткость - черты, свойственные вербальному выражению отстоявшихся, носящих универсальный характер утверждений. Сочетание с эмоциональным компонентом дает неповторимый эффект.

Приведенные примеры демонстрируют наличие ряда типовых языковых средств, с помощью которых реализуются части когнитивного комплекса. Рассмотрим детальнее эти языковые операторы.

Когнитивные вопросы

Когнитивные вопросы могут идти от «я»-субъекта, от адресата, от неназванного отправителя. Нередко наблюдается синкретизм, когда авторство может быть приписано и «я»-субъекту», и некоему анонимному лицу или даже «коллективному» субъекту. Вопрошание «я»-субъекта представлено, когда речь идет о поиске адекватного имени для объекта или явления, находящегося в поле зрения. Этот тип представлен в цикле «Деревья», мы находим его также во втором и в третьем стихотворениях из цикла «Облака» (1923). Общепринятое наименование вынесено в заглавие, а формой вопроса подчеркнут ступенчатый характер поиска: Стой! Не Федры ли под небом Плащ? Не Федрин ли взвился В эти марафонским бегом Мчащиеся небеса? (II, 193). Как и в «Деревьях», процесс поиска включает в себя перебив и отрицание, которое дважды повторяется в «Облаках» в третьем стихотворении: Нет! Вставший вал! Нет! - се - Юдифь - Голову Олоферна! (И, 193), ср. также: Стиснутое в руке комочком - Что: сердце или рвань Батистовая? Сим примочкам Есть имя: - Иордань (II, 121); Рухнули у - стой: Зарево? Кровь? Нимб? Нет, из прохладной ниши Дева, воздевши длань... (II, 222223); Ятаган? Огонъ? Поскромнее, - куда как громко! Болъ, знакомая, как глазам — ладонь, Как губам — Имя собственного ребенка (II, 246). Легко видеть, что непосредственно за вопросами следует авторская поэтическая номинация. Функциональная роль подобных когнитивных вопросов, идущих от «я»-субъекта, очевидна: они разлагают на этапы поисковое движение мысли, делая его наглядным и убедительным для читателя. Когнитивные вопросы могут занимать инициальную позицию в логико-поэтическом комплексе, но чаще это срединная позиция, связанная с этапами, со спором и полемикой, с выдвижением контраргументов. Диалоговая структура может строиться как цепочка вопросов в преддверии завершающего ответа: Кто ты, чтоб море Разменивать?

Водораздел Души живой? О, мель! О, мелочь! («Минута»; II, 218); «В окошечках касс, Ты думал - торгуют пространством? Морями и сушей? Живейшим из мяс: Мы мясо - не души! Мы губы - не розы! От нас? Нет - по нас Колеса любимых увозят!» (II, 227). Когнитивные вопросы выполняют роль логической подсказки, то есть направляют ход когнитивного поиска в русло естественного хода рассуждений: Пела как стрелы. Тело? Мне нету дела! (II, 241); Какая заживо-зарытость И выведенность на убой! А Бог? - По самый лоб закурен, Не вступится! (II, 150-151); Остров есть. Толчком подземным Выхвачен у Нереид. - Маршрут? Тариф? Знаю лишь: еще нигде не Числится... (II, 238). В когнитивных вопросах содержится точка зрения, которая обусловлена ситуативно либо выражает общепринятое мнение, подвергаемое переоценке со стороны «я»-субъекта: «Обидел и обошел? Спасибо за то, что - стол Дал - А прочего дал в обрез? А прочный, во весь мой вес, Просторный, - во весь мой бег, Стол...» (II, 313); Двусторонний клинок — рознит? Он же сводит! (II, 219); Преодоленье Косности русской - Пушкинский гений? Пушкинский мускул... (II, 287). Формальная невыраженность отправителя у таких когнитивных вопросов не случайна. «Я»-субъект включается в число этих отправителей, и тем самым подчеркивается не индивидуальная, но общечеловеческая значимость и хода поэтического мышления «я»-субъекта, и его итогового вывода.

Особое значение приобретают риторические вопросы. Они могут появиться и в тезисной, и в доказательной части когнитивного комплекса, ср.: О по каким морям и городам Тебя искать? (Незримого - незрячей!) Я проводы вверяю проводам, И в телеграфный столб упершись — плачу (II, 176); В завтра, Русь, - поверх Внуков - к правнукам! (Мертвых Китежей Что нам - пастбища?) (II, 90). Степень «риторичности», то есть наличия ответа в самом вопросе, может быть разной. Вопросы, содержащие частицу ли, задают этот ответ как одну из возможностей, которая разъясняется и доказывается либо входит в текст со знаком ненавязываемого утверждения. Стихотворение «Эвридика - Орфею» начинается риторическим вопросом, содержащим не бесспорное, а предположительное утверждение: Для тех, отженивших последние клочья Покрова (ни уст, ни ланит!..) О, не превышение ли полномочий Орфей, нисходящий в Аид? (II, 183). Пройдя через стадию доказательства, это утверждение в конце стихотворения приобретает характер вывода: Не надо Орфею сходить к Эвридике И братьям тревожить сестер (II, 183). Второй из названных случаев - в стихотворении «Ариадна»: Оставленной быть — это явленной быть Семи океанам... Не валом ли быть Девятым, что с палубы сносит? (II, 186).

Риторические вопросы, несмотря на то что они содержат в себе ответ, либо с трудом, либо вовсе не переводятся в утвердительное высказывание. Это особенно ярко проявляется в том случае, когда смысл выражен метафорически, иносказательно, ср.: Отдаст вдова Право свое - на меч? Отдаст трава Право свое — на серп? (II, 203) при семантической невнятности «Трава не отдаст свое право на серп». Следовательно, в риторических вопросах содержится не только стремление вовлечь адресата в процесс размышления, но они являются и единственной формой выражения соответствующего смысла. Сама структура вопроса подсказывает адресату ответ, который разделяет и «я»-субъект, но одновременно происходит вовлечение адресата в ход поэтического мышления «я»-субъекта.

Отрицание и утверждение

К 1920 году относится следующее стихотворение Цветаевой:

Смерть - это нет,

Смерть - это нет,

Смерть - это нет.

Нет - матерям,

Нет - пекарям.

(Выпек - не съешь!)

Смерть - это так:

Недостроенный дом,

Недовзращенный сын,

Недовязанный сноп,

Недодышанный вздох,

Недокрикнутый крик.

Я - это да,

Да - навсегда,

Да - вопреки,

Да - через всё!

Даже тебе Да кричу, Нет!

Стало быть - нет,

Стало быть - вздор,

Календарная ложь!

(I, 555-556)

Поэтическое размышление «я»-субъекта разворачивается в логике когнитивного смыслового комплекса: дается «примерно-наглядное» определение смерти как отрицания и разрушения; далее вводится противоречащий случай: «я»-субъект, подверженный, по определению, смерти и разрушению, связан с позитивным и утверждающим началом; отсюда следует вывод - отрицание отрицания (Смерть - это нет есть календарная ложь). Позитивное начало, исходящее от «я»-субъекта, сохраняется как доминантное в поэтике 20-х годов. Но оно формируется как итог когнитивного поиска, в котором звучат и разные голоса расщепленного «я»-субъекта, и чужие голоса. Отрицание и утверждение разводятся по разные стороны когнитивного комплекса: в процессе когнитивного поиска «я»-субъект движется от отрицания к утверждению; и если поэтический текст завершается формальным отрицанием нет, то в его глубинной структуре содержится да. Языковые средства выражения отрицания сосредоточены в начальной и срединной позициях. Сюда относятся отрицательная частица не, слово-отрицание нет, конструкции «не А», «не А, а В» и др. Слово-утверждение да появляется в срединной и завершающей позициях. Оно выступает либо как выражение частичного согласия (Клятвы, кольца... Да, но камнем в реку - Нас-то - сколько За четыре века! - II, 228); либо как интродуктивный компонент в аргументации «я»-субъекта (Да, ибо этот бой с любовью Дик и жестокосерд (II, 121); «Да, ибо утверждаю, в счете сбившись, Что я в тебе утрачиваю всех Когда-либо и где-либо небывших!» - И, 176); либо, наконец, как усилительное да, причем в этом случае обычно представлена интерпозиция: Меж Сциллою - да! - И Харибдой гребли. О крылья мои, Журавли-корабли! (II, 47); Не сдавшиеся злобе дня Глаза, оставшиеся — да! — Зерцалами самих себя (II, 295).

Слово-отрицание нет может предваряться вербальным выражением того, что подвергается отрицанию: Спеленутых, безглазых и безгласных Я не умножу жалкой свободы. Нет, выпростаю руки! (I, 570); Кто я теперь? - Единая? - Нет, тыща! Завоеватель? - Нет, завоеванье! (I, 457). Однако обязательным для употребления слова нет является не этот предваряющий компонент, а следующее за ним авторское представление. Высказывание со словом-отрицанием нет является внутренне диалогичным по отношению к «затекстовому» утверждению:

Нет, правды не оспаривай.

Меж кафедральных Альп То бьется о розариум Неоперенный альт.

(II, 162)

Слово-отрицание нет появляется постоянно в срединной позиции когнитивного поиска как знак его незавершенности: Два зарева! - нет, зеркала! Нет, два недуга! Встают - два солнца, два жерла, - Нет, два алмаза! - Подземной бездны зеркала: Два смертных глаза (II, 33); Я любовь узнаю по щели, Нет! - по трели Всего тела вдоль! (II, 246). В подобных номинативных цепочках последующие номинации не зачеркивают предыдущие, а выдвигают каждый раз новый угол зрения. При этом не исключается, что конечным итогом поиска окажется данное в особом ракурсе общеязыковое обозначение (два смертных глаза).

Большинство конструкций с отрицанием является, как уже было сказано, предваряющим по отношению к развертываемой далее пози- тивной программе: Помни закон: Здесь не владей! Чтобы потом - в Граде Друзей... (II, 125). Отрицание сочетается с определением сущности познаваемого явления, ср. о Боге: О, его не приучите К пребыванью и к участи! О, его не догоните! Ибо бег он — и движется. Ибо звездная книжища Вся: от Аз и до Ижицы - След плаща его лишь! (II, 158), с изменением точки зрения самого «я»-субъекта и в связи с этим - с новой квалификацией только что высказанного: О, не вслушивайся! Болевого бреда Ртуть... Ручьевая речь... (II, 225). Конструкция с отрицанием фиксирует общепринятый ход размышления и объяснения, которому противопоставляется осмысление ситуации «я»-субъектом: И не вы меня предали, Годы, в тыл! Эта седость - победа Бессмертных сил (II, 154); Зря Елену клянете, вдовы! Не Елениной красной Трои Огнь! Расщелины ледниковой Синь, на дне опочиешь коей... (II, 201).

Внутренняя диалогичность по отношению к утверждению, содержащемуся в препозиции высказывания с последующей аргументацией «я»-субъекта, представлена в конструкции «не А»: Не чернокнижница! В белой книге Далей донских навострила взгляд! (II, 178); - Не времени! Дни сочтены! - Для тишины — Четыре стены (II, 263). Особенно широко представлена конструкция «не А, а В», в которой совмещены отрицаемое (ожидаемое) и утверждаемое (имеющее место на самом деле). Первая ее часть может быть усилена словом-отрицанием (нет!, о нет!)\

Нет, сказок не насказывай:

Не радужная хрупь, - Кантатой Метастазовой Растерзанная грудь.

(II, 162)

В данном случае отрицаемая и утверждаемая метафорическая номинация относится к внешнему восприятию человеческого голоса, к тому, что является его источником и одновременно содержанием: Растерзанная грудь. Возникает внутренне стереоскопичное и вместе с тем целостное определение. Право чужого голоса, общепринятого мнения не отвергается, оно входит в сознание самого «я»-субъекта, но это мнение отступает перед другим, сущностным. Части подобной номинации склеиваются через паронимическую аттракцию: радужная хрупь - грудь. Ср. также:

Застолбенел ланцет,

Певчее горло вскрыв:

Не раскаленность жёрл,

Не распаленность скверн - Нерастворенный перл В горечи певчих горл.

(II, 141)

«Ожидаемое» и «увиденное» связаны по месту нахождения, и опять-таки часть «В» не отвергает часть «не А», а открывает новый взгляд, поверх и вглубь того, что можно увидеть не всматриваясь. Звуковая и словообразовательная близость скрепляет обе части номинации: не раскаленность, не распаленность — нерастворенный', жёрл, скверн - перл. Ср. также: Не луч, а бич - В жимолость нежных тел (II, 127); Не в пуху - в пере Лебедином - брак! (II, 257); Не рассорили - рассорили Не расстроили - растеряли (II, 259); Баюкай же — но прошу, будь друг: Не буквами, а каютой рук: Уютами... (II, 234).

Члены конструкции «не А, а В» могут соотноситься с одним и тем же объектом или явлением, фиксировать динамику какого-либо явления (...Уже и не светом: Каким-то свеченьем светясь... (II, 146); не с Олимпа уже, - из жижи Взгляд ее... - II, 237) либо сводить воедино - и одновременно противопоставлять - явления разных денотативных областей: Когда семижды зареклась Сражаться с демонами - Нес теми, ливнями огней В бездну нисхлестнутыми: С земными низостями дней, С людскими косностями... (II, 142). Та же конструкция используется как способ поэтапно обозначить и осмыслить происходящее или долженствующее произойти с «я»-субъектом: Никогда не узнаешь, каких не- наших Бурь - следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал (II, 225); - О завтра мое! - тебя Выглядываю О нет, не любовь, не страсть, Ты поезд, которым еду В Бессмертье... (II, 233).

Небольшое стихотворение 1922 года концентрирует в себе черты поэтической структуры «утверждение через отрицание»:

Удостоверишься - повремени! - Что, выброшенной на солому,

Не надо было ей ни славы, ни Сокровищницы Соломона.

Нет, руки за голову заломив,

- Глоткою соловьиной! -

Не о сокровищнице - Сулам ифь:

Горсточке красной глины!

(И, 122)

Стихотворение начинается мягким обращением, в котором знание, известное «я»-субъекту, не навязывается принудительно, а определяется как неизбежный, хотя и отсроченный (повремени!) будущий вывод самого получателя. Отрицание общепринятого мнения (Не надо было ей...) сопрягается далее со словом-отрицанием нет, за которым с включением конструкции «не А, а В» следует раскрытие знания, исходящего от «я»-субъекта. Пронзительность звучания этого знания обеспечивается двумя характеризующими Суламифь деталями (выброшенной на солому, глоткою соловьиной), косвенно указывающими на то, что «ял- субъект занимает не внешнюю позицию по отношению к Суламифи, а как бы проникается ее сознанием и ощущениями. Стихотворение заканчивается отсылающей к Библии метафорической номинацией человека: горсточка красной глины.

Контраргументы и обоснование

Введение контраргументов - прерогатива «чужих» голосов и вопросов, в том числе в автокоммуникации. Однако такую функцию выполняет и сочинительная конструкция с противительным союзом но, позволяющая выдвинуть суждение, дать ему возможность просуществовать некоторое время как истинному, после чего выдвинуть контраргумент, показывающий ограниченность такого суждения. Как и в случае с конструкциями отрицания, предложение с но может быть возражением на пресуппозицию (Но тесна вдвоем Даже радость утр - II, 139), на аргумент, идущий от неназванного отправителя («Всё плакали, и если кровь болит... Всё плакали, и если в розах - змеи»... Но был один - у Федры - Ипполит! Плач Ариадны — об одном Тезее! - II, 175). Для авторских конструкций с союзом но характерно, что в части до союза (независимо от того, идет ли речь о части высказывания или части текста) содержится некоторый экстремальный смысл, после чего следует контраргумент, слом, определяющий дальнейшее движение авторской мысли, ср.: «Забудешь дружественный хорей Подруги мужественной своей. Все древности, кроме: дай и мой, Все ревности, кроме той, земной, Все верности, - но и в смертный бой Неверующим Фомой» (II, 119); Неподражаемо лжет жизнь: Сверх ожидания, сверх лжи... Но по дрожанию всех жил Можешь узнать: жизнь! (II, 132); ср. развертывание этой логической структуры в стихотворении «Сивилла - младенцу» (1923):

Г де зарева его чудес?

Плачь, маленький: рожденье в вес!

Г де залежи его щедрот?

Плачь, маленький: рожденье в счет,

И в кровь,

И в пот...

Но встанешь! То, что в мире смертью

Названо - паденье в твердь.

Но узришь! То, что в мире - век Смежение - рожденье в свет.

Из днесь - В навек.

(II, 138)

Рождение, определенное прежде в этом стихотворении как паденье в дни, паденье в час, паденье в кровь (II, 137—138), а теперь как рожденье в вес, рожденье в счет, И в кровь, И в пот, приобрело уже все семантические признаки для толкования, обратного общепринятому: приход в мир - это вхождение во время, в дискретность, в страдания, это потеря, это смерть. И на этом пике кульминации начинается раскручивание текста в обратную сторону - здесь и появляется союз «но»: Но встанешь! Но узришь! Дальше следуют типичные конструкции переназывания (То, что в мире смертью Названо...), в которых завершается процесс перетолкования антонимов: (рождение - это смерть, а смерть - это рожденье в свет). Две части и два этапа познавательного процесса смыкаются в кольцевой структуре: начальное и конечное высказывание перекликаются между собою: паденье в дни (рождение) — восстанье в день (смерть).

Парадоксальность многих цветаевских формулировок и противостояние общепринятым определениям делает особенно ответственным этап авторской аргументации. Можно утверждать, что чем более субъективным (исходящим от «я»-субъекта и выраженным на его языке) является цветаевское поэтическое высказывание, тем больше вероятность при этом авторской аргументации. Отношения причины, следствия, уступки получают выражение в бессоюзных конструкциях (- Берегись могил: Голодней блудниц! - II, 140), в высказываниях с частицами соответствующей семантики (Ведь не растревожишь же! Не повлекуся! Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть... - II, 183), но более всего - посредством союзов, среди которых первое место занимает союз ибо. Надо отметить книжную окраску этого союза, его приверженность научным текстам. Таким образом, семантические характеристики союза ибо внутренне согласованы с тем уровнем обобщения, который принят в поэтических текстах М. Цветаевой 20-х годов. Причинное предложение с ибо может непосредственно следовать за требующей обоснования частью высказывания, занимая в этом случае положение интерпозиции или постпозиции: Оттолкнувшись лбом И подавшись внутрь, (Ибо странник-Дух, И идет один), До начальных глин Потупляя слух - ... (II, 139); Седью и сушью, (Ибо вожатый - суров), Ввысь, где рябина Краше Давида-Царя! (II, 142); Боязливейший, ибо взяв на дыб - Ноги лижете! (II, 163); «Берегись! Не строй На родстве высот. (Ибо крепче - той

В нашем сердце - тот)» (II, 140). Типичной для ибо становится начальная позиция в составе самостоятельного высказывания. Возникает эффект замедления, то есть адресату как бы предоставляется возможность самому найти основание для выдвигаемого «я»-субъектом утверждения, прежде чем обратиться к его доводам: «До самых летейских верховий Любивший - Мне нужен покой Беспамятности... Ибо в призрачном доме Сем - призрак ты, сущий, а явь - Я, мертвая...» (II, 183); Где бы ты ни был - тебя настигну. Выстрадаю - и верну назад. Ибо с гордыни своей, как с кедра, Мир озираю Как прозорливица - Самуила Вы- морочу - и вернусь одна: Ибо другая с тобой, и в судный День не тягаются... (II, 178-179). Обобщающее высказывание с ибо может выступать в форме своеобразного рефрена, выдвигающего единую причину для разных этапов когнитивного комплекса (так в «Поэте»: Ибо путь комет - Поэтов путь - II, 184), вводить заключающий аккорд, за которым, как и полагается на завершающем этапе когнитивного комплекса, следует вывод - действие, ср. в стихотворении «Хвала Времени» (1923):

Ибо мимо родилась Времени! Вотще и всуе Ратуешь! Калиф на час:

Время! Я тебя миную.

(II, 197)

Следующее за ибо поэтическое высказывание никогда не принадлежит «чужому» голосу: обоснование сказанного «я»-субъект принимает на себя и выражает на выработанном им «художественно-научном» языке. Но если в общенародном языке дано «правильное», соответствующее сущности обозначение, именно оно выступает как носитель истины в последней инстанции, ср. в первом стихотворении из цикла «Заводские» (1922):

- Всем песням насыпь,

И всех отчаяний гнездо:

Завод! Завод! Ибо зовется Заводом этот черный взлет.

К отчаянью трубы заводской Прислушайтесь - ибо зовет

Завод.

(II, 151)

Здесь представлены три номинации, отражающие три разные точки зрения: качественная характеризация, исходя из «человеческого фактора» (всех отчаяний гнездо), внешнее материальное воплощение (черный взлет - метонимия) и, наконец, «объективная» номинация завод, которая и внутренней формой своей, и звуковым обликом как бы предназначена для передачи точки зрения автора. Она и помещается в высказывание с ибо.

Роль ибо как параметра интеллектуального воздействия особенно ясна в тех случаях, когда следствие и причина выражены в сложных «художественных терминах». Ибо заставляет раскрыть метафору, понять и оправдать употребление союза:

На плечи - сребро-седым плащом Старческим, сребро-сухим плющом На плечи - перетомилась - ляг,

Ладанный слеполетейский мрак

Маковый...

- ибо красный цвет Старится, ибо пурпур - сед В памяти, ибо выпив всю - Сухостями теку.

(II, 124)

В данном отрывке троекратно употребленное ибо является.едва ли не единственным элементом, чье значение не нуждается в объяснении, и от него-то и начинается когнитивный поиск получателя, направленный на адекватное восприятие поэтического высказывания. Набор придаточных с ибо теоретически может быть отнесен ко всему предложению в целом (ляг, ибо...), к объяснению мрака макового (мрак - ибо...), но главной является связь между мраком маковым и его цветовым превращением (сребро-седым плащом, сребро-седым плющом). Все стихотворение построено на мифологемах: Лета (Леты слепотекущий всхлип) - река забвения, ива (Ивовый сребролетейский плеск Плачущий...) связана с идеей смерти, так что Лета и ива, семантически слившись друг с другом, естественно преобразуются в слепотекущий склеп Памятей, в Ивовый сребролетейский плач. Мифологемой является и мак, несущий сон, смерть и «сладкое успокоение». Смена цветовой гаммы - это характеризующий признак перехода из жизни в небытие, равно как и «испить воды Леты» и «насытиться памятью» - это значит стать «сухой рекой»: Сухостями теку. Тусклостями: ущербленных жил Скупостями, молодых сивилл Слепостями, головных истом Седостями: свинцом (II, 124). В данном стихотворении М. Цветаева добилась виртуозной инструментовки. Образованные путем сложения, стилизованные под архаику прилагательные с неполногласием (сребротекущий, сребролетейский, сребро-седой, сребро-сухой, слеполетейский) своим замедленным звучанием вызывают ассоциацию с неспешным течением реки забвения. Им вторит глагольная форма перетомилась. В определениях слепотекущий, сребротекущий, плачущий, в формах творительного падежа плащом, плющом благодаря повтору щ рождается звуковой образ лепета сребротекущих ив. Большая часть слов подобрана так, что их звуковой облик так или иначе перекликается с ключевыми смыслами слепость, седость, сухость, с опорой на глухие согласные (всхлип, склеп, лепет и вышеназванные атрибуты). Здесь действительно достигнут такой эффект, как если бы река забвения заговорила на своем языке или стал понятен лепет ив. Но характерно, что союз ибо в эту звуковую инструментовку не включается. Он и семантически принадлежит «я»-субъекту в том смысле, что вносит логическое, непосредственно не явленное отношение.

. Поиск оправдания для союза ибо идет в обе стороны - и по отношению к предшествующей, и по отношению к последующей части:

И не кори меня, друг, столь Заворожимы у нас, тел,

Души - что вот уже: лбом в сон.

Ибо - зачем пел?

В белую книгу твоих тишизн,

В дикую глину твоих «да» - Тихо склоняю облом лба:

Ибо ладонь - жизнь.

(И, 133)

Если в первом четверостишии причинные связи восстанавливаются достаточно легко (завороженные души впадают в забвение под бормот - сквозь жимолость - ста жил - II, 132), то во втором употребление союза ибо не дает однозначного решения. Само высказывание ладонь - жизнь может быть прочитано двояко: ладонь - это жизнь, и жизнь - не что иное, как ладонь. Белая книга твоих тишизн и Дикая глина твоих «да» - это, очевидно, то, что написано на ладони, то, что прочитывается как жизненный путь (ср.: Ладони! (Справочник Юнцам и девам). Целуют правую, Читают в левой — II, 191). Нов таком отождествлении есть еще один смысл, связанный не с «психикой», а с «физикой» - с материальным пресуществлением жизни: Но по дрожанию всех жил Можешь узнать: жизнь! (II, 132). Оппозиция «душа - тело» является упрощением: одно неотделимо от другого. Вот поэтому-то склонить (погрузить) в ладонь облом лба означает приятие жизни. И отождествление ладонь - жизнь действует в обе стороны.

Из других союзов, фиксирующих логические отношения и вводящих обоснование позиции, выдвигаемой «я»-субъектом, следует отметить союз чтобы и стилистически маркированный союз дабы (книжн., возвыш., устар.):

- Берегись слуги,

Дабы в отчий дом В гордый час трубы Не предстать рабом.

Берегись жены,

Дабы, сбросив прах,

В голый час трубы Не предстать в перстнях.

(II, 139)

«Инструкции»-обращения к Адаму (Над источником Слушай- слушай, Адам, Что проточные Жилы рек - берегам...) сменяются обоснованиями, которые направлены на вскрытие сущностных взаимосвязей. Семантически связанные пары слуга - раб, жена - перстни становятся основой контекстуальных противопоставлений: гордый час трубы - раб. голый час трубы - перстни. Происходит перверсия: имеющий слугу предстанет рабом, подвергшийся соблазну им же и проникнется. Получатель, вычленивший этот смысл, обретает знание, которое основано на представлениях о земном и загробном мире и неизбежности Страшного суда, но имеет силу и вне этих категорий как некая экзистенциальная закономерность, выдвигающая перед человеком проблему выбора.

Конструкции с наречием «так»

В когнитивном комплексе высказывания с так, сохраняющие в разных своих употреблениях значение подобия, полифункциональны. В плане интеллектуального воздействия они имеют целью подключить аппарат логического сопоставления и сравнения. Действуя перекрестно, обе части сопоставления семантически насыщают друг друга, так что происходит открытие нового. При этом получателю поэтического текста открывается внутреннее единство физических и психических процессов, внешне разнородных, но внутренне однотипных явлений. Художественное познание выдвигает типологию ситуаций, на основе которой прочерчиваются системные соответствия в неязыковом мире. Конструкции с так несут изобразительную функцию (когда сополагаются две ситуации: обобщенная - и воспринимаемая органами чувств), либо обобщающую «объяснительную» функцию (когда соположение этих ситуаций дано в обратном порядке).

Высказывания с наречием так всегда принадлежат «я»-субъекту. И они являются для «я»-субъекта средством, позволяющим вслед за внутренней точкой зрения ввести внешнюю и таким образом дать иное представление ситуации:

Молодость моя! Моя чужая Молодость! Мой сапожок непарный!

Воспаленные глаза сужая,

Так листок срывают календарный.

(II, 64)

В первом двустишии проведена внутренняя точка зрения, передается эмоциональное состояние «я»-субъекта, осознавшего прощание с молодостью. Второе полустишие вводит внешнюю точку зрения - «я»- субъект как бы смотрит на себя со стороны и строит зрительно воспринимаемую модель этого прощания. Семантически оба взгляда согласованы между собой (семантический признак отторжения: моя чужая молодость, сапожок непарный, листок срывают), но личностное восприятие, во-первых, экстериоризовано, во-вторых, обобщено, и, в-третьих, ему найден типологический эквивалент в иной ситуативной сфере.

Точка зрения «со стороны» воплощает своего рода самонаблюдение, вводит оценку действия и проясняет его смысл.

А ты, что меня крестил Водой исступленной Савловой (Так Савл, занеся костыль,

Забывчивых останавливал) -

Молись, чтоб тебя простил - Бог.

(II, 253)

С помощью высказываний с наречием так моделируется характер отношений, связывающих «я»-субъекта и адресата, - изменчивый, не всегда понятный для обоих участников и находящий, благодаря типологическому сопоставлению, свое объяснение: Вгладь и всласть Оторопи вдоль - ладонью. Неженка! - Не обманись! Так заглаживают мысль Злостную: разрыв — разлуку - Лестницы последний скрип... Так заглаживают шип Розовый... - Поранишь руку! (II, 123). В данном примере высказывания с так формируют центральную часть когнитивного комплекса, находясь в обрамлении глагольных форм {Не обманись!

Поранишь руку!), первая из которых содержит предупреждение, а вторая — следствие-вывод. Высказывания с наречием так выступают как сквозная дистантная конструкция, в которой закрепляются поэтапно стадии когнитивного поиска и дается окончательный вывод:

И занавес дохнёт - и в щель Колеблющийся и рассеянный

Свет... Падающая вода

Чадры. (Не прикажу - не двинешься!)

Так пэри к спящим иногда Прокрадываются в любимицы.

Спи. - Вымыслом останусь, лба Разглаживающим неровности.

Так Музы к смертным иногда Напрашиваются в любовницы.

(И, 135)

В стихотворении «Ахилл на валу» динамика чувства, которое пронзило героиню (Отлило — обдало - накатило - Навзничь! - Умру - II, 225), передается через отсылку к ощущениям Поликсены при встрече с Ахиллом: Так Поликсена, узрев Ахилла Там, на валу Так Поликсена, всплеснувши: «Кто сей?» (Знала — костер!) Так Поликсена, узрев ахейца Ахнула - и (II, 225-226). Центральная часть когнитивного комплекса, состоящая из конструкций со значением подобия, завершается обращением к широкому кругу адресатов; в обращении сочетаются опора на их знание с метафорической номинацией, дающей вербальное выражение этому знанию: Знаете этот отлив атлантский Крови от щек? Неодолимый - прострись, пространство! — Крови толчок (II, 226). В других случаях идущие цепочкой высказывания с так выступают в завершающей позиции, давая объяснение и вскрывая глубинный смысл детально прорисованной ситуации:

Сивилла: вещая! Сивилла: свод!

Так Благовещенье свершилось в тот

Час не стареющий, так в седость трав Бренная девственность, пещерой став

Дивному голосу...

- так в звездный вихрь Сивилла: выбывшая из живых.

(II, 136)

Цветаевская сокровищница подобий обращена к поиску глубоко стоящих и весьма тонких соответствий, для которых не находится словарного обозначения. Внешние, бросающиеся в глаза различия отступают перед этим внутренним нервом, который смыкает воедино разные явления. Общие черты могут быть обнаружены между состоянием и конкретной ситуацией, между предметами и ситуациями, между явлениями разных денотативных областей. В одном из стихотворений цикла «Деревья» (1922-1923) дается типология «отрешенного света»:

Осенняя седость.

Ты, Гётевский апофеоз!

Так светят седины:

Так древние главы семьи - Последнего сына, Последнейшего из семи -

В последние двери - Простертым свечением рук...

Так светят пустыни.

И - больше сказав, чем могла:

Пески Палестины,

Элизиума купола...

(II, 146-147)

Здесь под общей моделью «отрешенного света» собираются воедино осенний лес и пустыня, и вместе с тем, что особенно существенно, в ряд сопоставлений на равных правах входит представленная обобщенно ситуация расставания и прощания с последнейшим из семи. Два стихотворения в цикле «Так вслушиваются...» (1923) целиком построены на высказываниях с так. В первом из них в самом начале определяется инвариантная модель для типологического сопоставления: Так вслушиваются (в исток Вслушивается - устье) (II, 193). Концептуальная метафора исток - устье приложима к широкому кругу явлений, а словообразовательная модель, представленная в глаголе вслушиваться, продуктивна и легко порождает окказиональные образования: внюхиваться, влюбливаться, впадываться, вглатываться, врабатываться, впла- киваться, вшептываться, вкрикиваться, вбаливаться (II, 193-194). Цветаева переворачивает привычное мышление: «Река движется от истоков к устью» - и утверждает: это устье обращено к истоку, чем дальше от истоков, тем, на самом деле, ближе к ним, и движение к устью есть в конечном счете движение к истокам; конец - это начало. Таково исполнение человеком его жизненного пути: дети — всматриваются в память, отрок - вчувствовывается в кровь, все — вплясываются. Под общий закон подпадает и любовь: ...Так влюбливаются в любовь: Впа- дываются в пропасть; Так вбаливаются в любовь: Впадываются в: падать (II, 194). В этих завершающих первое и второе стихотворение двустишиях четко разделены поверхностные и глубинные стороны одного и того же процесса; в то же время фонетическая близость означающих (блюбливаться, вбаливаться - любовь, впадываться - пропасть, падать) показывает, что действие внешне детерминировано своим объектом или результатом, в то время как в глубинной структуре оно таково же, каков его исток.

Еще один пример типологии ситуаций находим в стихотворении «Что, Муза моя! Живали еще?...» (1925):

Что, Муза моя! Жива ли еще?

Так узник стучит к товарищу В слух, в ямку, перстом продолбленную - Что Муза моя? Надолго ли ей?

Соседки, сердцами спутанные.

Тюремное перестукиванье.

(И, 255)

Отношение субъекта и его условного адресата - Музы - моделируется по типу узник — товарищ. Это тот же тип трудного и содержательного контакта в экстремальной ситуации, который обнаруживается в больничном перемигиванье (II, 255), в солдатском пересмеиванье (II, 256). Его зримый образ - зарницы на небосклоне:

Эх, дело мое! Эх, марлевое!

Так небо боев над Армиями,

Зарницами вкось исчёрканное,

Ресничное пересвёркиванье.

(Н,255)

Как и в предыдущем примере, подобия подтверждаются - а может быть, и выявляются - прежде всего через язык, в данном случае через отглагольное имя на -нье с приставкой пере- (использованы как словарные лексемы русского языка, так и окказионализмы).

Проблема поэтической номинации

Последняя смысловая позиция когнитивного комплекса - новое знание, исходящее от «я»-субъекта. Поэтические номинации, в которых концентрируется это новое знание, по большей части метафоричны. Таким образом, язык «я»-субъекта усложнен по сравнению с известным получателю. Но в этом есть глубокий смысл. Как правило, вместо семантически непрозрачного имени предлагается номинация, в которой денотат определяется по конструктивным, функциональным признакам. Рождается своего рода художественный термин. Он субъективен лишь постольку, поскольку порождающие семантические признаки выдвигаются «я»-субъектом, объективность же художественного термина определяется тем, что получателю предоставляется возможность проверить предлагаемое определение и либо отвергнуть его, либо убедиться в его справедливости. М. Цветаева движется в русле художественных и научных устремлений XX века и вносит вклад в их развитие.

В когнитивном комплексе этап переназывания, то есть присвоения объекту или явлению именования, исходящего от «я»-субъекта, занимает позицию ремы и несет новое понимание, которое выдвигается «я»- субъектом. Значимость поэтической авторской номинации удостоверяется тем, что когнитивный комплекс может редуцироваться до этапа переназывания.

Основными конструкциями, в которых фиксируется акт переназывания и вводится метафорическое обозначение, являются: конструкция «не А, а В», рассмотренная выше; «двойчатки» имен или атрибутивных сочетаний, данных через двоеточие (Руки: свет и соль. Губы: смоль и кровь (II, 118); Я в эту суету сует Сей меч: рассвет — II, 125); генитив- ные конструкции (Вне телеграмм (простых и срочных Штампованностей постоянств!) - II, 177); двусоставные именные предложения, реализующие предикатную метафору (Вяз - яростный Авессалом... - II, 143); необособленные и обособленные приложения (Ивы-провидицы мои! Березы-девственницы! (II, 143); Железнодорожные полотна, Рельсовая режущая синь! - II, 208); именительный представления, за которым, в форме самостоятельного высказывания, следует метафорическое определение: Нежность! Жестокий бич Потусторонних встреч (II, 202); Лес! - Элизиум мой! (II, 144); Но нет, не Елена! Не та двубрачная Грабительница, моровой сквозняк (II, 241); предложения метафорического отождествления с это, это же, се, то: Это пеплы сокровищ: Утрат, обид. Это пеплы, пред коими В прах - гранит (II, 153); Ах - да ведь это ж цыганский табор — Весь! - и с луной вверху! (II, 250); Се — разодранная завеса: У деревьев - жесты надгробий... (II, 148); Ты, в погудке дождей и бед То ж, что Гомер — в гекзаметре... (II, 259).

Существенно отметить, что речь идет о переосмыслении и нахождении нового имени не только для людей, вещей, природных реалий, но в равной степени об осмыслении свойств, событий, ситуаций, ср.: Оставленной быть — это втравленной быть В грудь — синяя татуировка матросов! (II, 186). Динамический признак трансформируется в предметный статический образ (синяя татуировка матросов), наделенный качеством невытравляемой памяти; и с другой стороны - о рельсах: Это уезжают-покидают, Это остывают-отстают. Это — остаются (II, 208). Предметная реалия трансформирована в динамическую ситуацию, в набор таких ситуаций. Здесь происходит выход за рамки классификационной сетки языка, понуждающей нас искусственно разделять вещи и их свойства и проявления, проводить границу между объектами, охарактеризованными либо в пространственном, либо во временном отношении. Реальный мир и устроен иначе, и воспринимается иначе, события и ситуации запечатлеваются в лицах и предметах, так что у них появляется вполне ощутимый временной параметр - параметр истории. Когнитивная поэтическая номинация направляется, таким образом, на выявление действительно существующих вещей не в «возможном», а в реальном мире. Именно в нем один и тот же признак или явление воспринимаются по-разному в различные моменты времени, с разных точек в пространстве, разными людьми и под разными ракурсами. Авторская поэтическая номинация служит также для наименования того, что не имеет словарного обозначения: здесь за художественным термином следует и новое понятие, ср.: Есть часДуиш, как час Луны, Совы - час, мглы - час, тьмы - Час... (II, 211); У меня к тебе наклон крови К сердцу, неба - к островам нег. У меня к тебе наклон рек, Век... (II, 214).

В ряде случаев можно проследить, как в самом поэтическом тексте происходит формирование поэтической номинации - причем как со стороны означаемого, так и со стороны означающего. Стихотворение «Эмигрант» (1923) заканчивается следующим четверостишием:

Лишний! Вышний! Выходец! Вызов! Ввысь Не отвыкший... Виселиц Не принявший... В рвани валют и виз Веги - выходец.

(II, 163)

Здесь каждое последующее определение частично включает смысл предыдущего и содержит новую информацию. Авторское толкование понятия, вынесенного в заглавие, вобрав в себя географическую и историческую координаты (ср. тему Исхода), строится на нравственнохарактеризующей основе. Локальный компонент значения («нахождение вне чего-либо») трансформируется в «нахождение вверху» (вышний, ввысь). Оппозиция «небесное - земное» переосмысляется как «высокое - низменное». И состояние «быть выходцем» также переосмысляется: исходным пунктом движения становится Вега, чья связь с созвездием Лиры оказывается здесь неслучайной. Конечный итог толкования: человек, противостоящий обществу в силу неприятия его нравственных уставов; обреченный на изгнание и непонимание, но и спасающий этот мир своим светом. Параллельно создается означающее для выражения данного значения: вышний вбирает в себя часть звукового образа слова лишний - и далее следует настойчивый звуковой повтор: вышний - выходец - $ызов - ввысь - не отвыкший. Повтор имеется и в рвани валют и виз (также виселиц), что пунктиром прочерчивает связь Веги выходца и его окружения.

Поэтические тексты М. Цветаевой могут, таким образом, рассматриваться как художественное воплощение познавательного процесса, этапы которого предлагают включение разных точек зрения, отражают динамику авторского сознания и имеют итогом кристаллизацию точки зрения автора. Художественное знание, к которому приходит «я»- субъект, по сути своей общечеловечно. Когнитивный поиск, который ведет «я»-субъект, не замыкается в нем. Конечная цель «я»-субъекта состоит в том, чтобы передать это знание адресату, воздействуя на него эмоционально и интеллектуально.

...Так есть ли для поэта «чужое»11? В лирике М. Цветаевой достигнут синкретизм координат «я - здесь - сейчас» и «всякий - повсюду - всегда». В ее полифоническом мышлении свой голос и чужие голоса неотделимы друг от друга. Свое отношение к чужому она определила в стихотворении 1920 года: Согреть чужому ужин - Жилье свое спалю (I, 562). Своего читателя М. Цветаева позвала в ту страну, где нет «себя» и «других» («До других ли и до себя ли?»12) - в страну творчества.

«А что есть чтение - как не разгадывание, толкование, извлечение тайного, оставшегося за строками, за пределом слов. (Не говоря уже о “трудностях” синтаксиса!) Чтение - прежде всего - сотворчество. Моя цель, когда я сажусь за вещь, не есть радовать никого, ни себя, ни другого, а дать вещь возможно совершеннее. Радость потом - и большая. Но и большая усталость. Эту усталость свою, по завершении вещи, я чту. Значит было что перебороть и вещь далась не даром. Значит - стоило давать бой. Ту же усталость чту и в читателе. Устал от моей вещи — значит хорошо читал и - хорошее читал. Усталость читателя - усталость не опустошительная, а творческая. Сотворческая. Делает честь и читателю и мне»13.

1. Бахтин М.М. Слово в романе // Бахтин ММ. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 109.

2. Там же. С. 104.

3. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1963. С. 266.

4. Там же. С. 359.

5. Там же. С. 360.

6. Ахматова А. «Я сошла с ума, о мальчик странный...» // Ахматова А. Стихотворения; Поэмы; Проза. М., 2004. С. 45.

7. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 104.

8. Там же.

9. Там же. С. 79.

10. Об этом стихотворении см. также: Ревзина ОТ. Парадокс поэтического анализа // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. 1995. № 2.

11. Ср.: «А есть ли для поэта - чужое?» (Цветаева М. «Искусство при свете совести»; V, 368).

12. Цветаева М. «Поэт о критике» (V, 285).

13. Цветаева М. «Поэт о критике» (V, 292-293).