§ 14. ЦАРЬ В РОЛИ СЛЕДОВАТЕЛЯ И СЫЩИКА

Первый день царствования Николая I был и первым днем его деятельности как следователя по делу декабристов.

Сыщиком он оказался очень искусным, ничем не брезговавшим для достижения успеха предварительного расследования.

Действительно, царь, несмотря на отсутствие предшествующей практики, оказался как бы прирожденным сыщиком.

Царь совсем не был бесстрастным следователем. Он, конечно, и не мог быть таковым в деле, касавшемся его самого. Это понятно; но он был при этом еще и мстительным человеком, сводя в эти тяжелые моменты свои личные счеты. Так было при допросе подполковника Норова. Когда Николай был еще великим князем и командовал бригадой, он, разгорячась, взял Норова за пуговицу мундира. Тот оттолкнул руку и сказал: «Не трогайте, ваше высочество, я очень щекотлив». Когда после 14 декабря арестованного Норова привезли во дворец, Николай сказал: «Я знал наперед, что ты, разбойник, здесь будешь». Он начал осыпать его бранью. Норов слушал внутренне взбешенный и сказал: «Ну-ка еще, прекрасно, что же вы стали?». Царь вышел из себя и закричал: «Веревок, связать его». Присутствовавший при этой сцене командир гвардейского корпуса Воинов увел Норова со словами: «Помилуйте, здесь не съезжая» [55].

Слова «разбойник» «свинья», «подлец» и другие им подобные употреблялись монархом при допросе тех декабристов, кто отказывался давать нужные показания или кого царь хотел сломить резким напором. Так было, между прочим, с Якушкиным.

Он отказался назвать соучастников допрашивавшему его генералу Левашову, а потом повторил свой отказ и перед самим Николаем. Тогда царь крикнул: «Если вы не хотите губить ваше семейство и чтоб с вами обращались как со свиньей, то вы должны во всем признаться». Якушкин отвечал, что о себе лично он дал показания, а относительно других он дал честное слово не называть никого. Николай снова грубо крикнул: «Что вы мне с вашим мерзким честным словом!». Услышав опять упорный отказ назвать соучастников, царь отскочил на три шага, протянул руку и приказал:              «Заковать его так, чтобы он пошевелиться не мог».

У Якушкина навсегда остались в памяти тяжелые минуты этого царского допроса. Через десятки лет он вспоминал, что вначале боялся быть побежденным великодушием, участием и мягкостью, нападками на слабые стороны тайного общества. Этого не случилось, и Якушкин был спокоен, чувствуя себя морально сильнее царя. Но, вспоминает далее Якушкин, «когда по знаку Левашова я вышел и фельдъегерь повез меня в крепость, то мне больше прежнего стала приходить мысль о пытке: я был уверен, что новый император не произнес слова «пытка» только потому, что считал для себя это непристойным». Привезенного в Алексеевский равелин Якушкина переодели в толстую, разорванную в лохмотья рубаху и такие же панталоны и заковали в тяжелые ручные и ножные оковы *.

Декабрист Штейнгель в своих записках вспоминает, как, отказавшись назвать соучастников, он мотивировал это следующим образом: «Я не могу и мысли допустить дать кому-нибудь право назвать меня подлецом!». Царь спросил: «А теперь тебя как назовут?». Вопрос был задан саркастически и гневно 2. Но понятия о чести у декабристов и их венценосного следователя были различны, столковаться на этом вопросе они не могли, и вслед за бранью следовало повеление о заточении в Петропавловскую крепость.

Жена декабриста Анненкова в своих воспоминаниях приводит эпизод из допроса царем ее мужа. Когда Анненков сказал царю, что считает нечестным доносить на товарищей, то царь грозно крикнул: «Вы не имеете понятия о чести! Знаете, что заслуживаете?.. Вы думаете, что вас расстреляют, что будете интересны? Нет, я вас в крепости сгною!»А

Декабрист Фон-Визин, давая общую оценку непомерно грубого обращения царя с частью допрашивавшихся им арестованных, вспоминал: «Сначала некоторых допрашивал во дворце сам император; к нему приводили обвиняемых со связанными назад руками, как в полицейскую управу, а не в царские чертоги. Государь России, забывая свое достоинство, позволял себе ругаться над людьми беззащитными, которые были в полной его власти, и угрожал им жестокими наказаниями».

Прибегал царь и к таким приемам допроса, которые описывал барон Розен. Как и многих других декабристов, его допрашивали во дворце поздно вечером. Во время допроса Розена Левашовым вошел царь и повелительно и грозно сказал: «Стой!». Подойдя к Розену, Николай положил свою руку на его эполет, на плечо, и, повторяя: «Назад, назад», поставил его так, что восковые свечи, горевшие на столе, пришлись прямо против глаз Розена. Тогда царь уставился пристально в его глаза и смотрел в них так более минуты. Не заметив смущения, царь начал вспоминать, как он всегда был доволен службой Розена, как он его отличал, и на этом основании требовал чистосердечного признания [56].

Примером совсем иного подхода может служить допрос поручика Гангеблова. Это были, по словам Щеголева, ухватки ласковой кошки. «Что вы, батюшка, наделали, что вы это только наделали?.. Вы знаете, за что вы арестованы?». И, взяв Гангеблова под руку, он водил его по зале: «Я с вами откровенен, платите и вы мне тем же» [57].

Для достижения своей цели — узнать о заговоре как можно более — царь не ограничивался одними обещаниями, он и оказывал обвиняемым те или иные «милости» и таким образом стремился выманить новые признания. Из показаний Рылеева и из воспоминаний очевидцев и участников событий 14 декабря известно, как страдал Рылеев за судьбу своей жены и маленькой дочурки. Какая же радость охватила все существо этого заключенного, запертого в Алексеевском равелине, когда он получает письмо жены и узнаетТ^то царьПГгрислалг нуждавшейся женщине две тысячи рублей, а царица — маленькой дочери Рылеева в день именин — тысячу рублей[58]. Этим иезуитским приемом царь вынудил у Рылеева новые признания, готовя ему виселицу.

Перед энтузиастом Каховским, решившимся отдать свою жизнь за счастье родины и принявшим на себя совершение того, на что не решались другие, царь выступил в роли доброго чело- века-гражданина, думающего устранить несчастья родной страны. Ловкий актер умел даже вызвать у себя слезы, когда он слушал вдохновенную речь Каховского о бедствиях страны.

Так писал о самодержавии царю-самодержцу Каховский. Царь в своем дворце, читая это письмо от человека, посаженного им в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, вероятно, саркастически улыбался.

Итак, из Зимнего дворца уводят допрошенных царем декабристов, то обруганных, как Якушкин, Норов и другие, то «обласканных», как Каховский, Гангеблов. Одни выходят в полной уверенности, что их ждет пытка, смерть; другие преисполнены верой, что новая жизнь начинается в родной стране, что их идеалы близки к осуществлению... На некоторых угрозы царя не оказали желанного воздействия, но таких было немного.

Мы имеем возможность показать с цифрами в руках, что царь в непристойной для него роли агента первоначального полицейского розыска проявил не только отмеченные нами отвратительные качества ничем не брезгающего сыщика, но и удивительную неутомимость и энергию. Объяснение этого надо искать в том, что на этот раз дело шло не об интересах России, а об его собственных, личных. На карту были поставлены его трон и даже жизнь. Он проводил за делом розыска целые дни и вначале даже без сна напролет целые ночи.

О такой «работе» царя мы имеем его собственное признание. В 1924 году впервые появились в печати собственноручно написанные воспоминания Николая I о 14 декабря 1825 г. Подлинная рукопись этих записок, составленных императором для его семьи, хранится ныне во втором отделении бывшего Государственного архива в Москве в числе документов из бывшего Зимнего дворца.

В записках мы читаем: «В этих привозах, тяжелых свиданиях и допросах прошла вся ночь. Разумеется, всю ночь я не только не ложился, но даже не успел снять платья и едва на полчаса мог ррилечь на софе, как был одет, но це спал. Генерал Толь всю ночь напролет не переставал допрашивать и писать. К утру мы все походили на тени и насилу могли двигаться. Так прошла эта достопамятная ночь. Упомнить, кто именно взяты были в это время, никак уже не могу, но показания пленных были столь разнообразны, пространны и сложны, что нужна была особая твердость ума, чтоб в сем хаосе не потеряться». Заменив генерала Толя генералом Левашовым, царь записал в своих воспоминаниях, что Левашов «...в течение всей зимы, с раннего утра до поздней ночи безвыходно сим был занят и исполнял сию тяжелую обязанность с примерным усердием, терпением и, прибавлю, отменной сметливостью...». «Всякое арестованное здесь или привезенное сюда лицо доставлялось прямо на главную гауптвахту. Давалось о сем знать ко мне через генерала Левашова. Тогда же приводили лицо ко мне под конвоем... в котором часу бы ни было, даже во время обеда. Вводили арестанта дежурные флигель-адъютанты, в комнате никого не было, кроме генерала Левашова и меня. Всегда начиналось моим увещеванием говорить сущую правду, ничего не прибавляя и не скрывая и зная впредь, что не ищут виновного, но желают искренне дать возможность оправдаться, но не усугублять своей виновности ложью или отпирательством».

Слова царя неискренни и лживы: из воспоминаний допрошенных декабристов мы уже знаем, что царь далеко не всегда выступал в роли кроткого увещевателя, а бывал и страшным вымогателем не только личного признания декабристов, «о и выдачи других участников восстания. Впрочем, доказательства царского гнева при допросе имеются и в цитируемых нами записках. Несмотря на то, что записки были составлены Николаем I лишь в 1831 году, т. е. 5—6 лет спустя после допросов, царь не мог сохранить хладнокровия. Вот, например, как злобно он писал о допросе князя Волконского: «Сергей Волконский — набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь себя таким же показал. Не отвечая ни на что, стоя, как одурелый, он собою представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека». Или такой пример. Вспоминая привод к нему арестованного князя Оболенского, царь сам проговаривается: «Следив давно уже за подлыми поступками этого человека, я как будто предугадал его злые намерения, и признаюсь, с особенным удовольствием объявил ему, что не удивляюсь ничуть видеть его в теперешнем его положении перед собой, ибо давно его черную душу предугадывал. Лицо его имело зверское и подлое выражение...». Напомним здесь же, что эта ненависть царя к обоим названным лицам сказалась и на их приговоре: оба были приговорены к пожизненной каторге и оба же попали в число тех шести, которые были немедленно отправлены в сибирские рудники. Такой же злобой дышит воспоминание царя и о допросе Пестеля^ которого он называет «злодеем во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелостью в запирательстве; редко найдется подобный изверг!».

Зимний дворец, по словам одного из декабристов, напоминал в дни допросов полицейский участок. Со всего Петербурга и из разных городов страны сюда свозили арестованных и размещали их в комнатах дворца с приставленной к дверям вооруженной стражей. Отсюда арестованных, иногда со связанными назад руками, отводили в зал, где первый допрос обычно производился генерал-лейтенантом Левашовым. За портьерами одной из дверей, царь, притаившись, подслушивал, невидимый для допрашиваемого, его ответы. После генеральского допроса арестованный поступал на допрос к самому царю. Сам же царь делал распоряжения о дальнейшей судьбе арестованного, направляя его по большей части в различные места для предварительного заключения.

До нас дошел чрезвычайно интересный документ, проливающий яркий свет на деятельность Николая I не только как следователя, но и как тюремщика. Мы имеем в виду собственноручные короткие записки императора, с которыми он препровождал арестованных им декабристов к коменданту Петропавловской крепости генерал-майору Сукину. Эти записки написаны на почтовой бумаге и на клочках. Комендант крепости отмечал день и час их получения в особом реестре.

После смерти Сукина эти записки поступили на хранение в Государственный архив *.

Известно, что допрошенные царем декабристы отправлялись в Петропавловскую крепость немедленно. Таким образом, дата поступления записки к Сукину говорит и о времени, когда царь допросил арестованных. Содержание записок всегда очень краткое. В них указывается фамилия препровождаемого, определяется место его заточения и режим, который должен быть к нему применен; попадаются отдельные записки, содержащие повеление о заключении не одного лица, а двух, трех и даже четырех лиц.

Образчиком таких собственноручных приказов Николая I может служить, например, такая записка: «Присылаемого при сем Николая Бестужева посадить в Алексеевский равелин под строжайший арест, дав писать, что хочет». Особенно суров приказ Николая I относительно Якушкина: «Присылаемого Якушкина заковать в ножные и ручные железы, поступать с ним строго и не иначе содержать, как злодея».

Некоторые записки касаются условий тюремного режима для уже заточенных в крепость, его отягощения или, наоборот, облегчения, вопросов переписки заключенных, их свиданий. Первая очередная записка помечена 14 декабря в 11 часов вечера и свидетельствует о беспокойстве царя в день восстания за Петропавловскую его твердыню, а также об отсутствии уверенности в войсках: «Александр Яковлевич, — писал царь, обращаясь к коменданту крепости Сукину, — я разрешаю Вам, в случае нужды, оставить у себя две роты Измайловского полка и 6 Семеновского, который в конвое у арестантов, но отнюдь недоверчивости Л. Гренадерскому караулу не оказывать».

Нами составлен на основании этих записок перечень тех заключенных, которые «удостоились чести» быть допрошенными самим царем или его генералами в Зимнем дворце и оттуда были отправлены в Петропавловскую крепость с собственноручными повелениями императора. Список этот, охватывающий период с 11 час. ночи 14 декабря 1825 г., когда был доставлен первым Рылеев, до 3 час. 22 февраля 1826 г., содержит в себе 156 фамилий. Однако деятельность царя на поприще следователя в процессе декабристов отнюдь не исчерпывается этой крупной цифрой. В списке не встречаются фамилии некоторых декабристов, из мемуаров которых мы точно знаем, что царь сам их допрашивал в Зимнем дворце, откуда они были отправлены в Петропавловскую крепость (например, барон Розен, Завалишин). Очевидно, часть декабристов попала в казематы Петропавловской крепости по устным распоряжениям царя. Известно также, что некоторые декабристы, допрошенные царем, направлялись и в другие тюрьмы.

В списке 156-и мы встречаем имена осужденных по процессу декабристов. Но наряду с ними здесь и фамилии таких лиц, в отношении которых дело закончилось без суда. Это почти исключительно молодые офицеры, в том числе титулованные (например, два графа Булгари).

На общем фоне известных дворянских фамилий выделяются име.ца, упомянутые в двух царских записках. В одной из нихл вместо титула и офицерского чина, царь просто называет препровождаемого «жидом Давыдкой» *; из другой узнаем, что рук царя-тюремщика не миновал и скромный унтер-офицер Ильин. История не сохранила до нас, какую форму подхода к этим двум арестованным избрал при их допросе император.

Самым интенсивным периодом следственной деятельности Николая I были дни, ближайшие к 14 декабря. Редкий из этих дней проходил без отправки новых заключенных в Петропавловскую крепость. Нельзя сказать, что следственно-розыскная работа в данном случае производилась в установленные рабочие часы. Наоборот, часы царских допросов были большей частью совсем не общепринятые и не урочные. По нашим подсчетам, только от 5 до 6 часов утра и в 6 часов вечера не поступали заключенные после их допросов в Петропавловскую крепость. В ночное время, от 11 часов вечера до 4 часов ночи, в Петропавловскую крепость были водворены 29 декабристов; в вечерние часы, от 7 до 10, были доставлены туда с царскими записками 57 человек; в утренние часы, от 7 до 11, — 9 декабристов и днем между 12 и 5 часами — 61 человек. Перед арестованными, присылавшимися из дворца, двери казематов открывались во всякое время дня и ночи.