§ 23. РАССТРЕЛЫ МАТРОСОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ

После Великой Октябрьской социалистической революции в печати был помещен ряд воспоминаний очевидцев о расстреле 19 матросов, осужденных по Кронштадтскому процессу. Описание одновременной казни 19 человек исполнено такого ужаса, что могло породить сомнения в его правдивости, если бы жесточайшие расправы дореволюционного офицерства с солдатами не научили нас верить в возможность самой бесчеловечной жестокости царских сатрапов.

В четверг 21 сентября около 3 часов дня я был вызван исполняющим должность коменданта генерал-лейтенантом Адлербер- гом, от которого получил приказание привести в исполнение приговор над 19 осужденными матросами.

Во исполнение сего к двум с половиной часам ночи отряд, под моим начальством, сосредоточился на Петербургской пристани. В состав отряда вошли по одной роте от следующих частей: от полков лейб-гвардии Егерского, Московского и Финляндского и от 91 Двинского, 94 Кронштадтского крепостного батальона, Кронштадтской крепостной артиллерии и 18 флотского экипажа, сверх того прибыло 10 безоружных матросов-рабочих от того же экипажа.

Осужденные отправлены были на форт № 6 заблаговременно под конвоем роты лейб-гвардии Егерского полка, которые, ока- рауливая арестованных, в то же время составили гарнизон форта, временным комендантом которого назначен был лейб-гвардии Финляндского полка полковник Турбин.

Отряд посажен был на пароходы «Минер», «Артиллерист» и «Пушкарь». Отвалили в 3 часа и пошли за портовым пароходом, указывавшим путь между заграждениями.

Вследствие темноты, сильного ветра и крутой волны отряд подошел к форту только к 47г час. и нашел там пароход «Ижору», на котором прибыл священник. Было совершенно темно. В ожидании рассвета отряд составил ружья, и люди по очереди находились в казармах. В 5 часов я предложил священнику напутствовать осужденных. В это время на месте казни (батальонный дворик) между столбами натянули канат на высоте пояса и приготовлено было 19 веревок для привязывания ими осужденных. Затем, отсчитав 20 шагов, я поставил флотскую роту, а остальные войска расположил шпалерами от каземата до места казни. Зарядили ружья. В 6 часов священник вышел из каземата и доложил мне, что семь осужденных отказались от напутствия и святого причастия. Вслед затем я приказал вывести осужденных. Как только они вышли, то некоторые из них, махая шапками, обратились было к войскам с какими-то словами, но речь их была заглушена дробью всех наличных барабанщиков, заблаговременно сосредоточенных мною у входа из каземата. По мере прохождения осужденных, войска поворачивались и шли в том же направлении и у места казни выстроились на три фаса, имея восточный фас открытым. Перед чтением приговора осужденные запели какие-то революционные песни, но я сказал, что если пение не прекратится, я прикажу одеть немедленно на головы мешки, и пение прекратилось. Затем священник с крестом обошел осужденных, и те же семь человек к кресту не приложились.

Прочитали приговор, и я приказал лейтенанту приступить к исполнению. После первого залпа (6 ч. 30 м. утра) все осужденные упали, но шевелились и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни. После этого принесены были мешки и рабочие уложили в них казненных; в каждый мешок положены были камни, весом около 172 пудов.

Этот рапорт полковника, распоряжавшегося исполнением казни, сообщил такие подробности, которые не были выявлены в описаниях казни, составленных со слов очевидцев этой страшной бойни, но в основных чертах нет противоречия между официальным донесением полковника и частными воспоминаниями. Палачи в лице командного состава придумали заменить обычные при расстрелах столбы привязыванием приговоренных к канату, «нанизав» на него всех 19 революционеров. Должно быть, это было дешевле и проще, чем устраивать целый лес из 19 столбов. В результате же получилась картина, которую не описал в своем рапорте полковник и которую мы воспроизводим со слов очевидца.

После залпа произошло нечто ужасное: одни из привязанных к канату были убиты наповал, другие лишь ранены, а третьи остались невредимыми.

«Те, которых не коснулись пули, рвались в стороны, но тщетно, так как были крепко привязаны... Стрелкам было выдано только по два патрона. Офицер, командовавший ротой, приказал выпустить по второй, последней пуле. Но стрелки, растерявшись, целились плохо, стреляли наугад. Когда, казалось, все было кончено, замерли стоны и крики, — привстала окровавленная фигура и слабым голосом говорит: «Братцы! —да как же я-то?.. Я ведь жив!» 7

В рапорте полковника революционные песни матросов-смерт- ников названы «какими-то песнями». Если он презрительно называл эти песни «какими-то», услышав их, может быть, первый раз в своей жизни, то они были настоящим гимном революции, под звуки которого мужественно отдавали свою жизнь пролетарии-матросы за грядущую победу народа.

Мужественная смерть матросов не могла не повлиять на их товарищей. Она надолго осталась в памяти флота. Еще через четыре года, в 1910 году, среди матросов ходило по рукам стихотворение под заглавием «Царские гости». В нем рассказывалось, что потопленные трупы расстрелянных матросов прибило волнами к берегу против царской дачи «Александрия».

Трупы блуждают в морской ширине,

Волны несут их зеленые...

Связаны руки локтями к спине,

Лица покрыты мешками смолеными...

Черною кровью запачкан мундир...

Это — матросы кронштадтские.

Сердца им пули пробили солдатские,

В воду их бросить велел командир...

Там над водою спокойно красуется Царский дворец — Петергоф.

Где же ты, царь? Покажись, выходи К нам из-под крепкой охраны!

Видишь, какие кровавые раны В каждой зияют груди?

Далее в последующих строках стихотворения передана кар тина прихода в спальню царя расстрелянных матросов; и стихотворение кончается строками:

Трупы плывут через Финский залив,

Серым туманом повитый.

Царь Николай, выходи на призыв С мертвой беседовать свитой К

Казнь девятнадцати матросов и последующее утопление их трупов, героическое поведение матросов перед смертью и, может быть, тот факт, что была ужасна форма казни, произвел глубокое впечатление во флоте, но не то, которого хотело бы правительство. Показателем глубокого сочувствия к жертвам белого террора явились наряду с приведенным стихотворением и другие стихи, как, например, «Море в ярости стонало»: ter.

Море в ярости стонало,

Волны бешено рвались.

Волны знали, море знало,

Что спускалось тихо вниз.

Там в мешках лежат зашиты Трупы юных моряков:

Были пред зарей убиты Девятнадцать удальцов.

Море видело: косою Шли спокойно моряки С песней звучной боевою Вкруг солдатские штыки...

Братья братьев привязали Крепко накрепко к столбам...

Братья братьев расстреляли...

Ужас веял по волнам.

Небо сразу побледнело,

Люди торопились скрыть Ими сделанное дело —

Трупы в море опустить.

Чтобы жертвы их не всплыли На трепещущих волнах,

Люди с трупами зашили Камни тяжкие в мешках...

Море в ярости стонало,

Волны бешено рвались.

Волны знали, море знало,

Что спускалось тихо вниз.

Окрестности Кронштадта стали для царского правительства местом казни матросов, солдат и некоторых гражданских лиц. По приговору военно-полевого суда 20 июля 1906 г. в Кронштадте были казнены семь солдат минной роты.

Комендант крепости Адлерберг, заставив этих минеров рыть себе перед казнью могилу, издеваясь над ними, говорил: «Копайте, копайте, копайте! Вы хотели, ребята, земли, так вот вам земля, а волю найдете на небесах!...» [90]

7 августа 1906 г. в 3 час. 45 мин. утра в Кронштадте на площадке у форта «Константин» были расстреляны еще семь человек минной роты.

Распоряжавшееся казнью начальство доносило, что часть приговоренных отказалась от напутствия священника. Они успели крикнуть: «Долой самодержавие, смерть палачам!» [91].

Здесь уместно воспроизвести содержание одного документа, связанного с возложением на солдат и матросов обязанностей палачей при расстреле их товарищей по военной службе. Не может быть никакого сомнения, что исполнение таких обязанностей было очень тяжким для тех, кто назначался для этого. Показателем этого явилось сообщение начальника Кронштадтского жандармского управления директору департамента полиции от 27 июля 1906 г. До сведения этого жандарма дошло получение командиром 2-го Кронштадтского крепостного батальона письма, автор которого не без тревоги спрашивал командира, законно ли и согласно ли присяге поступили солдаты 2-го Кронштадтского крепостного батальона, расстреляв минеров. Командир прочел письмо перед солдатами, но автор письма не был выявлен [92]. Очевидно, анонимное письмо было сообщено командиром солдатам как проявление политической неблагонадежности. Самое же содержание его и адресование командиру полка свидетельствовало о тяжелом переживании отправителя в связи с его участием в расстреле.

Это учитывало и само высшее командование, но не для того, чтобы избавить матросов и солдат от обязанностей палачей.

«Ревельскому временному военному генерал-губернатору.

По соглашению с Морским министром его императорское высочество, главнокомандующий приказал вашему превосходительству по окончании суда над мятежными матросами крейсера «Память Азова» принять к руководству следующие указания:

1. Тех мятежников, которых суд приговорит к смертной казни, по конфирмации таковых капитаном 1-го ранга Бостремом, расстрелять на указанном Морским министром острове Карлос. Приговоренных доставить туда под сильным пехотным конвоем ночью, когда замрет городская уличная жизнь, а самый приговор привести в исполнение на рассвете.

Для расстреливания назначить матросов того же крейсера «Память Азова» из числа приговоренных к другим наказаниям [93] Место казни должно быть оцеплено вышеупомянутым конвоем с трех сторон силою, примерно, в батальон, причем, если матросы, назначенные для приведения в исполнение приговора, отказались бы, то эта пехотная часть должна заставить выполнить возложенную на них задачу силою оружия.

Место казни тщательно оцепить и вообще принять все меры, чтобы ни на самом острове Карлос, ни поблизости не было никаких посторонних лиц.

Тела расстрелянных похоронить на том же острове или предать морю, по усмотрению морского начальства, с тем, чтобы необходимые для сего рабочие были назначены из числа матросов крейсера «Память Азова», присужденных к другим наказаниям. Место погребения надлежит тщательно сравнять.

Рассчитать время так, чтобы известие о смертном приговоре и приведение его в исполнение стало общеизвестным уже тогда, когда все кончено и все прочие осужденные уже отправлены в Кронштадт.

0. том, когда и сколько матросов казнено — донести телеграммой.

2. Из состава эскадры капитана 1-го ранга Бострема, а в особенности из состава сохранивших верность присяге команды крейсера «Память Азова» — никого ни к какому участию в экзекуции не привлекать.
3. Тех мятежников крайсера «Память Азова», которые будут приговорены к различным другим наказаниям, отправить немедленно по приведении смертной казни в исполнение на особом транспортном судне в Кронштадт под конвоем роты от вверенных вам войск и сдать их там в распоряжение коменданта крепости. Подписал: окружной генерал-квартирмейстер свиты его величества генерал-майор Раух» [94].

Этот приказ был одним из проявлений продуманного произвола и необузданной жестокости «его императорского высочества» и всех его адмиралов.

Суровые приговоры по делу кронштадтского восстания и по делам других восстаний во флоте были бессильны подавить революционное движение во флоте. Мы уже видели, как бесстрашно шли на смерть матросы. Показателем их настроения являются их письма, опубликованные в печати. Не известно, сколько этих писем смертников-матросов дошло по назначению. В архивном деле мы нашли указание на составление матросами с крейсера «Память Азова» предсмертных писем. Эстляндское жандармское управление уведомило департамент полиции о своем затруднении переправить эти письма пятнадцати матросов по назначению ввиду того, что в них содержались «нежелательные фразы». Но ввиду нахождения в письмах завещательных распоряжений по хозяйству жандармское управление препровождало означенные письма «на зависящее» распоряжение департамента полиции. Последний подверг письма цензуре, вычеркнул недопустимые, по его мнению, фразы и разрешил отправку писем четырнадцати матросов адресатам. Одно же письмо было признано, «по общей предосудительности содержания, не подлежащим вовсе отправлению». Осталась неизвестной судьба писем трех матросов. Они вручили их священнику, а он, как сообщало жандармское управление, не передал их ни жандармам, ни полицмейстеру [95].

Конечно, для истории революционного движения матросов особый интерес представляют именно зачеркнутые фразы, признанные департаментом полиции «нежелательными». Возможно, они сообщали или о революционном настроении матросов, или об их оценке военно-судебной расправы.

Письма матросов, написанные ими в последние минуты перед казнью, свидетельствуют нередко о бодрости их духа, но вместе с тем, конечно, эти предсмертные слова молодежи, обращенные к родителям и другим членам их семей, не могли не отразить на себе тяжести переживаний перед разлукой навсегда с теми, кого они любили.

Сделавшиеся известными письма казненных матросов напоминают своим содержанием письма смертников в очерке В. Г. Короленко «Бытовое явление». Они то трогают своей задушевной простотой, своими словами, идущими от сердца, то громко звучат призывом к продолжению борьбы за великое правое дело. Именно эта, последняя сторона в письмах казненных интересует нас в настоящее время. Нас в данную минуту влечет к себе политический мотив «в последних словах казненных», прозвучавших как их завещание последующим призывникам в царскую армию и флот. Они прозвучали именно как завещание, и завещание было выполнено. Коротко и торопливо писал матрос Тимофей Глебко. Вот несколько строк из этого письма: «Дорогие родители, отец, мать, братья... простите меня за мой поступок, если вы его сочтете преступным, но я его не считаю преступным... я надеюсь, что после нас недолго останется царствовать этим хищным зверям — царю и его помощникам... Прощайте! Сын ваш Тимофей Глебко».

Из письма матроса Николая Комарницкого от 18 сентября 1906 г.: «Скоро, скоро поведут нас на казнь, последние часы доживаем, но много еще в экипажах оставили мы крамолы, но не вернуть убийце утерянной власти!..»

Из письма квартирмейстера 5-го экипажа артиллерии А. Д. Кукарцева от 17 сентября 1906 г.: «Здравствуйте! Последнее мое прощальное письмо, а я иду на смертную казнь через расстрел. Я пошел не один — нас пошло 19 человек. Я погибаю за народное дело, мы добивались свободы всего народа, который страдает всю жизнь, как и вы» 7

В различных выражениях авторы писем говорят об одном и том же. Они говорят о своей правоте, о бесстрашной готовности отдать свою жизнь «за свободу всего народа», за избавление его от эксплуататоров в лице «хищных зверей — царя и его

помощников». Какой уверенностью в близкой победе дышат слова матроса об оставленной во флоте «крамоле» и о том, что «убийце не вернуть утерянной власти».

Эти письма раскрывают перед нами психологию революционеров и становятся понятными их торжествующие крики, «ура», с которыми они падали под пулями расстрела. Это было «ура» солдат, идущих победоносно в атаку на приступ,, царизма и уверенных, что смерть их положит конец страданиям народа.

По этому случаю вспоминаются яркие слова В. И. Ленина: «Но посмотрите на характер военных волнений, на требования солдат. Попробуйте взглянуть на солдат, идущих под расстрел за «неповиновение», — как на живых людей с самостоятельными интересами, как на часть народа, как на выразителей назревших нужд известных классов нашего общества» 7 Ленин подчеркивал, что солдаты, которые были «всего ближе к наименее развитому политически крестьянству» и которые подвергались «сплошному забиванию, отупению, муштровке со стороны начальства», выставляли политические требования, идущие «неизмеримо дальше» программ буржуазных партий.