П. Н. ТКАЧЕВ - РЕВОЛЮЦИОНЕР, ПУБЛИЦИСТ, МЫСЛИТЕЛЬ

П. Н. Ткачев занял в истории русского революционного движения очень заметное место, но о нем, его деятель-ности и идеях написано гораздо меньше, чем о двух других ведущих теоретиках российского революционного народничества — М.

Ткачев — революционный деятель и политический мыслитель, но его практические политические установки покоятся на определенных социологических и философских основаниях. Как и все крупнейшие русские рево-люционеры, Ткачев понимал место и роль философии в идейной и практической революционной борьбе. Лейт-мотивом всего литературного наследия П. Н. Ткачева является следующее его высказывание: «При известных общественных условиях всякий критик, будь он эстетик или реалист, как и всякий художник и всякий ученый, если только в его груди бьется человеческое сердце, а в жилах течет кровь, а не вода, непременно будет и должен быть публицистом» (VI, стр. 295) . «Философско-со- циологическая публицистика» — такое название довольно точно отразило бы как содержание, характер, так и жанровые признаки всего написапного Ткачевым по философии и социологии.

I

Петр Никитич Ткачев родился 29 июня 1844 г. (по старому стилю) в небольшом нменни своих родителей в деревне Сивцово Великолуцкого уезда Псковской губернии. Кроме него в семье было еще трое детей: сестры Александра и Софья и брат Андреи. Вскоре умер отец, и семья Ткачевых переехала-в 1851 г. в Петербург.

В середине 50-х годов Петю отдали во 2-ю Петербургскую гимназию.

Конечно, не только чтепие кпиг и журналов имело влняние на духовное развитие учащейся молодежи. «Крестьянский вопрос н денежный кризис, — писал Ткачев, — были для нас спасительным разочарованием, они вывели нас из спокойного и самодовольного созерцания той трясины, которую мы принимали за прелестнейший пейзаж» (II, 224).

Стихотворения, которые начал писать Ткачев-гимпа- зист4" , свидетельствуют о серьезных раздумьях о современной действительности, о судьбах России и Европы, о революционных попытках прошлого и настоящего. В пих звучит и иавеянпое окружающими революционными событиями, в частности восстанием Гарибальди, ожидание близких перемен, и как отклик на запрещенные стихотворения А. С. Пушкина (ода «Вольность» и «К Чаадаеву») призыв немедленно покончить с пенавпстным про-шлым, и онасение, как бы трагическая история револю-ционных попыток народа в прошлом не повторилась, и пессимистические раздумья о смысле жизни, о воз-можности и необходимости поиска истины, о пользе знания и т. д.

Безусловно, вся эта лихорадочная работа мысли искала какого-то деятельного исхода. В 1861 г., не окончив гимназии, из пятого класса, он сдает экзамены в Петербургский университет и становится студентом юридического факультета.

Занятия новоиспеченного студента продолжались пе более недели, так как 12 октября во время студенческих «беспорядЕЮв» ои был арестован.

Вызванные отнюдь не политическими причинами, студенческие волнения приобрели политический характер, стали составной частью революционной ситуации. Это было, как писал Ф. Энгельс, «первое серьезное движение среди студентов, тем более опасное, что народ повсюду был в сильпом возбуждении вследствие освобождения крепостных крестьян» .

«Изгнанники науки» чувствовали себя героями дня, в центре событий, верили, что они «начинают новую эпоху». И этому способствовали не только «дальнее благословение» А. И. Герцепа и Н. П. Огарева, но и серьезное внимание и поддержка, оказанные студенческому движению признанным главой революционной России Н. Г. Чернышевским и его соратниками. Именпо к молодежи была обращена одна из первых прокламаций — прокламация Н. В. Шелгунова и М. JI. Михайлова «К молодому поколению», распространявшаяся как раз в самом начале студенческих волнений. «Молодое поколение!.. — говорилось в ней. — Не забывайте того, что мы обращаемся к вам по преимуществу, что только в вас мы видим людей, способных пожертвовать личными интересами благу всей страны. Мы обращаемся к вам потому, что считаем вас людьми, более всего способными спасти Россию, вы — настоящая се сила, вы вожаки народа...»

С горькой иронией вспоминал Ткачев о настроениях его сверстников: «Странное и глупое это было время: детей считали чуть не «солью земли», в них видели вождей, предназначенных вести нас в обетованную землю. И всего забавнее то, что сами дети вообразили, будто они призваны к этому, будто эта миссия именно по их силам» (II. 225).

Но так писал Ткачев десять лет спустя, а в конце 1861 г., выйдя из крепости, по словам его сестры, «он находил, что для обновления России необходимо уничтожить всех людей старше 25 лет.

Этот пример весьма ярко показывает характер восприятия Ткачевым лозунгов его революционных наставников. Юноша Ткачев был примерпым учеником, усвоившим сполна и дух и букву прокламации и не останавливающимся ни перед какими, пусть даже абсурдными, следствиями из ее положений. Он принадлежал к тем «детям», которые в своей дальнейшей деятельности пе изменили своим юношеским стремлениям в угоду «житейской муд-рости» и остались верными знамени, на котором с тех пор было написано: «Земля и воля». «В течение всей своей литературной деятельности,— писал Ткачев в 1874 г.,— я постоянно вращался среди пашей молодежи, среди паших «детей». Я сам принадлежу к этому поколению, я переживал с ним его увлечения и ошибки, его верования и надежды, его иллюзии и разочарования, и каждый почти удар, который наносила ему свирепая реакция, отражался на мне или непосредственно, или в лице моих близких товарищей и друзей; с гимназической скамьи я не знал другого общества, кроме общества юношей, то увлекавшихся студенческими сходками, то таинственно конспирирующих, то устраивающих воскреспые школы и читальни, то заводящих артели и коммуны, то опять хватающихся за народное образование, за идею сближения с народом, и опять, и опять конспирирующих; я всегда был с ними и среди них — всегда, когда только меня не отделяли от них толстые стены каземата Петропавловской крепости...» (III, 58)

Вся последующая революционная деятельность Ткачева в 60-е годы подтверждает справедливость этой самооценки.

Мы не знаем, к сожалепию, фактической стороны этой деятельности.

Нет, не смиренье, не любовь Освободят нас от оков, Теперь нам надобен топор, Нам нужен нож — чтоб свой позор Смыть кровью притеснителей!.. Мы будем рушить, рушить все, Не пощадим мы ничего! Что было создано веками, Мы сломим мощными руками И грязью в идол ваш священный Рукою бросим дерзновенной! Мы сроем церковь и дворец, Пусть с рабством будет и конец Всему отжившему, гнилому, Пусть место новому, живому Очистит наше разрушенье...

Такова экстремистская «программа» Ткачева в пачале апреля 1862 г., т. е. к тому времени, когда его участие в революционном подполье раскрывается нам уже по полицейским дознаниям о так называемом кружке JL Ольшевского п.

Студент Московского университета поляк Леонид Ольшевский, во время студенческих волнений оказавшийся в Петербурге, был посажен в Кронштадтскую крепость, где и познакомился с Ткачевым.

Даже поверхностное сличение прокламации со стихо-творением Ткачева «Христово воскресенье», отрывок из которого приведен выше, обнаруживает поразительное идейное созвучие обоих произведений, порой кажется, что прокламация — развернутое прозаическое переложение стихотворения. Выл или не был Ткачев автором (или соавтором) «К русскому народу» 12, для нас важно это созвучие, то что прокламация отражала и его взгляды, а не взгляды одпого Ольшевского, признавшего авторство па следствии.

Написаииая после появления «Молодой России» и, по признанию самого Ольшевского, под ее непосредственным влиянием, прокламация «К русскому народу» тем не менее была оригинальным произведением подпольного слова. Недаром исследователи, находя в ее содержании влия-ние почти всех крупных революционных изданий того времени 13, все же отмечают в ее программных положе-ниях такие моменты, которых не было у ее предшественников, например призыв к топору: «Нужно только погадать, порассудить, умом-разумом пораскинуть, да топор в руки — и валяй всех угнетателей» м. В прокламации «К русскому народу» нет ярко выраженного якобинизма «Молодой России», все надежды еще возлагаются на народное восстание, которое близко, хотя в заключительных словах прокламации можно услышать намек на то, что инициатива, сигнал к восстанию должны, по-видимому, исходить не от народа. Но уже в стихотворении Ткачева «Друзьям (в 1862 году)», последнем в его тетради, написанном к тому же сразу после ареста Ольшевского, эти тенденции выражены более определенно.

И еще одно обстоятельство характеризует направление кружка, к которому принадлежал Ткачев,— мысль о цареубийстве.

Революционные подпольные связи Ткачева также бы-ли значительно шире лиц, привлекавшихся по «делу Ольшевского». Среди его близких друзей, дружбу с которыми он сохранил и в последующие годы, находим: Е. Печаткина — знакомого Н. Г. Чернышевского, члена комитета Петербургского отделения Литературного фонда, судившегося по делу Валлода, в последующем демократического издателя, члена издательской артели и других предприятий каракозовцев, издателя «Самоучителя» Худякова; офицера Я. Ушакова, приговоренного к расстрелу (замененному впоследствии каторгой) за пропаганду «Молодой России» среди рабочих воскресных школ; студента Пиотровского — близкого знакомого Н. Г. Чернышевского; Л. Самарина — отданного в солдаты за попытку Припять участие в Польском восстании; Т. Плаката — активного участника петербургских копсннраций, укрывавшего на своей квартире поляков, бежавших из тюрьмы, и многих других.

Царским сатрапам, по-видимому, пекогда было разбираться в хитросплетениях подпольных связей многочисленных арестантов, схваченных ими по малейшему подо-зрению во время жестокого террора 1862 г. Во всяком случае Ткачева, арестованного в ноябре 1862 г. только за то, что в квартире Ольшевского нашли его записку: «Был и не застал дома»,— в ходе следствия обвиняли лишь в том, что он знал о прокламации «Меры правительства для успокоения Польши» и не допес «кому следует», хранил у себя стихи преступного содержания и два экземпляра программного документа «Земли и воли» — прокламации

Н. П. Огарева «Что нужно народу?» (которые оказались при аресте в кармане у Ткачева).

Но с этого времени власти предержащие как бы берут за правило выдерживать его в крепости ежегодно: так из- под следствия его выпускают лишь в феврале 1863 г., в ноябре 1864 г. сажают уже по приговору сената на три месяца, выпустив только в феврале 1865 г., наконец после выстрела Каракозова в 1866 г. сажают уже без каких- либо объяснений. Но и выпуская Ткачева из крепости, власти не оставляют его в покое: постоянный негласный надзор, слежка, обыски, неожиданные вызовы на допросы по делам других неблагонадежных и подследственных, кратковременные аресты...

Следы этого «внимапия» сохранили для нас фрагменты подпольной деятельности Ткачева в первой ноловппе 60-х годов: то он, выйдя из крепости в 1863 г., пытается восстановить подпольные связи ,5, то, выйдя из крепости в 1864 г., участвует в сходках студентов на квартире помощника редактора журнала «Русское слово» Троицкого после исключения нескольких студентов из университета , то его арестовывают вместе со студентами во время попытки сорвать премьеру аптииигилистской оперетки «Проказы студентов» в Александрийском театре , то он устраивает литературный вечер в пользу бесплатной школы П. В. Михайлова , то конспиративные встречи для связи каких-то групп революционного подполья ,9... Перечень можно было бы продолжить. Но это только фрагменты, свидетельствующие па первый взгляд лишь о готов-ности Ткачева участвовать в любом проявлении протеста против современного ему порядка вещей.

Однако исследования советских историков последних лет, приоткрывших картину революционного подполья 60-х годов XIX в. в России, позволяют поставить (с на-деждой на удовлетворительные ответы) некоторые напрашивающиеся вопросы о месте и роли в нем Ткачева. Безусловно, ответы па все эти вопросы требуют специального изучения. Назовем один из них, по-видимому главный, — это вопрос об отношении Ткачева к самой крупной революционной организации середины 60-х годов — организации Ишутина и Худякова, или, для краткости, кара- козовской организации .

Близость Ткачева к каракозовцам во второй половине 60-х годов отмечалась и ранее его биографами, идейная близость очевидна после рассмотрения его программных установок начала 60-х годов. Впоследствии сам Ткачев называл Каракозова одним из главпых героев революционной истории России . Последние исследования советских историков, в частности Э. С. Виленской , позволяют, нам кажется, поставить вопрос шире — о его прямом участии в каракозовских конспирациях.

Первое, что бросается в глаза,— это знакомство и тесные отношения Ткачева почти со всеми главными деяте-лями петербургской организации каракозовцев, пазванпы- ми Э. С. Виленской. Знакомство с Н. Д. Кожиным, умершим при странных обстоятельствах перед самым покушением Каракозова, отмечается в «Записке о Кожине» В. Н. Черкезова , близко стоявшего к центру организации Ишутина и Худякова и бывшего связным между последними. С другим активным деятелем каракозовцев и, по данным Виленской, еще первой «Земли и волн» — офицером П. В. Михайловым — Ткачев был связан на протяжении всех 60-х годов. Об активном участии его в делах бесплатной школы П. В. Михайлова мы уже упоминали. Сестра Ткачева Софья преподавала там, а в 1865 году она стала уже заведовать своей школой и швейной мастерской, выделившимися из школы Михайлова. Эти школа и мастерская помещались па квартире П. Н. Ткачева . В ней преподавали Михайлов и еще один активный деятель каракозовских конспираций, владелец книжного магазина и библиотеки В. В. Яковлев, который читал ученицам «какие-то книжки» . Заметим, что библиотека Яковлева была местом ночных конспиративных собраний каракозовцев, последнее из которых со-стоялось за день до покушения .

О прямом участии Ткачева в подпольной деятельности каракозовцев свидетельствует его письмо от 27 июня 1865 г., найденное у JI. Ольшевского при его втором аресте после выстрела Каракозова. Вот как передается содержание этого письма в протоколе обыска: «К кому оно писано, неизвестно; содержание его обращает на себя внимание в том отношении, что в нем ведется речь о каких-то несостоявшихся свидапиях Кемарского и Лапчин- ского с лицом, которому письмо писапо. Для этих свиданий рекомендуется Михайлов, который будет посещать его регулярно каждую неделю и на которого, по выражению Ткачева, можно положиться. Михайлов, как видпо из письма Ткачева, знает Печаткнпа и был в очень хороших отношениях с известным политическим преступником Баллодом» .

Вряд ли необходимо и дальше продолжать перечисление фактов, совпадений, переплетений знакомств, проливающих свет на деятельность Ткачева среди каракозовцев. Укажем только еще на две самодельные тетрадки, первая из которых называется «Список лиц, взявших книги» , а вторая содержит отчеты кухмистерской . Эти два на первый взгляд ничем не примечательных документа, отобранные вместе с многими другими бумагами Ткачева при обыске во время его ареста всего через неделю после покушения на царя, не обратили на себя внимания ни III отделения, ни позднейших исследователей. Между тем в них записано множество имен лиц, уже одно сопоставление которых, папример, с известным био-библиографи- ческим словарем «Деятели революционного движения в России» могло бы взволповать исследователя революционного подполья 60-х годов XIX в. Достаточно сказать, что среди них активные каракозовцы: братья Никольские,

А. А. Штукенберг, Куколь-Яснопольский (владелец ти-пографии, в которой был отпечатан «Самоучитель» Худякова), И.А.Рождественский (один из инициаторов создания «Издательской артели» — легального прикрытия ка- ракозовского подполья, кстати, близкий приятель Ткачева), известные уже нам Михайлов и Кемарский; что распространялись (именно распространялись, так как многие брали по нескольку экземпляров) книги Дарвина, Фохта, Молешотта, Сеченова (распространялись также абонементы на его лекции), Пфейфера, Дрэпера, 10. Жуковского, Оуэна (в переводе А. М. Никольского), Худякова, а само распространение относится как раз ко времени существования «Издательской артели»; что отчеты по содержанию кухмистерской подписывали те же А. М. Никольский и Штукенберг и т. д.,— и станет совершенно ясно: в этих документах отражена деятельность каракозовцев, а то, что они оказались у Ткачева, свидетельствует об участии его в этой деятельности.

Наконец, сам Ткачев, оценивая в 1878 г. деятельность некоторых революционных организаций 60-х годов, показывает, что он знает о каракозовцах (ишутипцах) больше, чем это было известно к тому времени. «О размерах и деятельности ишутипской и нечаевской организаций мы не имеем права в настоящее время сообщать какие-нибудь иные сведепия, кроме тех, которые раскрыты судебными процессами. Несомненно, однако же (в особенности по отношению к ишутинской организации), что в руки правительства в обоих случаях попалась только некоторая часть лиц, принимавших участие (прямое или косвенное) в деятельности организации. Остальные совсем не были обнаружены; даже существенные улики добыты лишь против меньшинства лиц, привлеченных к дозна- нцю, и только это меньшинство и было судимо» (III, 402) .

В свете всех этих фактов вполне закономерно, что после разгрома каракозовцев Ткачев оказывается в рядах организаций, ставших их преемницами: «Рублевого общества», одним из основателей которого был Г. Лопатин, получивший, по его же собственным словам, поручение от Худякова восстановить прерванные связи и сохранить остатки разгромленного подполья, и «Сморгонской академии» (1867—1869 гг.), революционной коммуны, основан-ной бывшими каракозовцами — прямой предшественницы нечаевской организации.

Наконец, с 1868 г. мы видим Ткачева вместе с Нечае-вым во главе левого крыла революционного подполья, поставившего непосредственной ближайшей целью свержение самодержавия, подготовку народпого восстания.

К этому времени за плечами 24-летнего Ткачева был не только семилетний опыт подпольной революционной деятельности, несколько арестов, немалый стаж тюремного заключения и равпый по времени, но более важный по значению в истории русского освободительного движения опыт литературной работы, идеологической борьбы с ца-ризмом, с реакционерами и либералами всех мастей. Именно литературная деятельность выдвипула его в первые ряды публицистов революционно-демократического лагеря, пользовавшегося значительным авторитетом в революционных и радикальных кругах русского общества.

Литературный дебют П. Н. Ткачева состоялся в июне 1862 г. в критический момент, как вспоминал он 20 лет спустя, «того, всем памятного, так бурпо начавшегося, так много надежд и иллюзий возбудившего и так внезапно и неожиданно прекратившегося периода нашего «общественного возрождения», периода, когда каждый живой человек восчувствовал непреодолимую потребность как можно скорее «высказаться», как можно скорее поделиться со своими ближними запасом мыслей и чувств, накопившихся в глубоких тайниках его души в тяжелые, бесконечные дни его «обязательного молчания»» . Как раз в июне были закрыты па восемь месяцев боевые органы революционной демократии — журналы «Современ-ник» и «Русское слово», арестованы Н. Г. Чернышевский и Д. И. Писарев. Не удивительно поэтому, что первая статья Ткачева «О суде по преступлениям против законов о печати» появилась в журнале «Время» братьев М. М. и Ф. М. Достоевских.

Не известно, каким образом оказался Ткачев среди сотрудников «Времени», возможно, его привел туда Н. Н. Страхов, бывший учителем его в гимпазии, возмож- по, кто-то из молодых сотрудников, группировавшихся вокруг А. Е. Разина. Как бы то ни было, но, пожалуй, самому молодому и новому сотрудппку «Времепи» — 18-летнему Ткачеву редакция поручила важные статьи, посвященные обсуждению проектов предстоящей судебной реформы, и он сумел в нескольких статьях превратить это обсуждение фактически в осуждепне «двуличных, псевдолиберальных помещичьих» проектов. Редакция сочла необходимым уже к первой из статей дать примечание, смягчающее впечатление от ее чтепия, а третья статья была запрещена цензурой.

С этого момента преследование цензурой статей Ткачева не прекращалось до конца его жизни: многие его работы выходили в свет в урезанном виде, просто запрещались, подвергались судебным преследованиям, почти все работы, написанные им в тюрьме, не пошли дальше канцелярий III Отделения, наконец, в конце 60-х годов даже его фамилию было запрещено помещать в легальной печати. В своей литературной деятельности Ткачев полностью разделил нелегкую судьбу русской прогрессивной печати пореформенного периода. Сначала арест его (по делу Ольшевского), а затем и закрытие журнала правительством сделали непродолжительным его сотрудничество во «Времени». Всего лишь маленьким эпизодом в литературной биографии Ткачева стало его участие в недолго просуществовавшем журнале «Эпоха», преемнике «Времени».

Более продолжительным и постоянным (1863—1865 гг.) стало его сотрудничество в журнале «Библиотека для чтения» П. Д. Боборыкина. Статьи и рецензии Ткачева появлялись почти в каждой книжке этого журнала. Но и тут они были прерваны очередным тюремным заключе-нием и прекращением журнала.

Почти все работы Ткачева этого периода посвящены различным вопросам права, отчасти политической экономии и статистики. Как отметил еще Б. П. Козьмин, уже эти ранние статьи были в русской юридической литературе первой половины 60-х годов XIX в. пезаурядным явлением, и приходится только сожалеть, что они до сих пор не стали объектом специальных исследований .

В полной мере публицистический талант Ткачева по-лучил возможность раскрыться в журнале «Русское слово», к постоянному сотрудничеству в котором он был приглашен Г. Е. Благосветловым с конца 1865 г. фактически на смену заключенному в Петропавловской крепости Д. И. Писареву и вышедшим из журнала В. А. Зайцеву и Н. В. Соколову. С 1866 г. до последних лет своей жизни Ткачев сотрудничал в журнале «Дело» — преемнике «Русского слова».

Апализ экономических отношений Запада и России, опыта революционных народных движений прошлого, истории передовой мысли в борьбе против сил реакции, идеализма, религии, суеверия и предрассудков, разоблачение софизмов апологетики существующего строя, воспитание «новых людей», «людей будущего», — революционеров, решение вопроса «что делать?», во всей остроте и определенности поставленного вождем русской революционной демократии Н. Г. Чернышевским, — вот ведущие темы статен Ткачева.

Ко времени знакомства с Нечаевым Ткачев уже стал авторитетным публицистом революционно-демократического лагеря, заслужившим положительные отзывы А. И. Герцена и Н. П. Огарева и других современников- революционеров старшего поколения.

Нечаеву льстила совместная работа со столь видным литератором, имеющим к тому же солидный опыт революционной деятельности и широкие связи, в свою очередь в личности Нечаева Ткачев как бы воочию видел революционера, образ которого создавал он в своих статьях. Понятно, что Ткачеву суждено было сыграть заметную роль в оформлении программы иечаевского кружка в первые годы его существования33. В его квартире проходили многие собрания нечаевцев, в том числе и узкого круга руководителей, под названием «интимных собраний» (с февраля 1869 г., когда Нечаева уже не было в Пе-тербурге, эти собрания получили название «Ткачевского кружка»). По мнению исследователей (Б. П. Козьмина, III. М. Левина, М. Г. Седова), никем до сих пор не опровергнутому, Ткачев был автором (или соавтором) основного документа нечаевцев — «Программы революционных действий» . Главная мысль «Программы» — «социальная революция, как конечная цель наша и политическая, как единственное средство для достижения этой цели» . В «Программе» в сжатой форме сформулированы почти все основные идеи якобинской доктрины социальной революции в России, в подробностях развитой Ткачевым в 70-е годы, намечен конкретный план подготовки восстания.

Когда в начале 1869 г. в столице вспыхнули студенческие волнения, а Нечаев был за границей, Ткачев счел для себя необходимым следовать выработанной «программе». Собрания на его квартире проходили почти ежедневно и затягивались далеко за полночь, а когда начались аресты, исключения из учебных заведений и вы- сылки студентов, Ткачев написал воззвапие «К обществу» в защиту студентов. Отпечатанное тайно в типографии его невесты А. Д. Дементьевой, воззвание было разослано в редакции газет и журналов, отдельным представителям властей и разбросано в учебных заведениях. Это первое произведение подпольного слова за долгие годы после прокламаций начала 60-х годов произвело большое впечатление на общество и правительство.

Через пять дней полиция установила, где было отпечатано воззвание, Дементьева и Ткачев были арестованы. Следствие тянулось свыше двух лет. Наконец III Отделению, полиции и цепзуре удалось надолго упрятать в тюрьму человека, доставлявшего им столько беспокойства. Они припомнили ему все прегрешения против «пра-вительствующей власти», и следствие против него велось сразу по трем процессам. Его обвиняли: 1) в написании воззвания «К обществу», 2) в издании II тома сборника «Луч», справедливо усмотрев в нем продолжение запрещенного «Русского слова» (сборники вышли в 1866 г., первый том власти просто прозевали), 3) в издании в 1869 г. с его предисловием и прпмечапиями перевода книги Э. Бехера «Рабочий вопрос».

По делу нечаевцев Ткачев был приговорен к 1 году и 4 месяцам тюремного заключения с последующей ссылкой в Сибирь. Сибирь была заменена высылкой на родину, в Великие Луки, иод надзор полиции.

После трех с лишним лет Петропавловской крепости пребывание в уездном городишке, несмотря па возможность возобновления литературной работы, конечно, не могло удовлетворить деятельную патуру Ткачева. Он за-вязывает связи с самой крупной организацией начала 70-х годов, организацией «чайковцев». «Чайковцы» в это время замышляли за границей революционный журнал, получивший впоследствии пазвапие «Вперед!» (в этих замыслах принимала участие и сестра Ткачева Софья) и поэтому предложили Ткачеву сотрудничество в этом журнале. Он согласился и в декабре 1873 г. с помощью «чай- ковца» М. В. Куприянова бежал за границу.

В Цюрихе, где издавался журнал, Ткачев активно включился в работу, участвуя в подготовке второго номера и в переводе издания журнала в Лондон. Однако вскоре у него обнаружились разногласия с редактором «Вперед!» П. Лавровым относительно программы, отдель- ных статей и ведения дел журнала. Разногласия оказались столь припцнпиальными, что Ткачев вышел из журнала и опубликовал в апреле 1874 г. отдельной брошюрой открытое письмо Лаврову «Задачи революционной пропаганды в России», положившее начало долголетней полемике между ними.

К. Маркс и Ф. Энгельс, внимательно следившие за событиями в России, за развитием русского революционного движения, сочли необходимым изложить свою пози-цию, тем более что Ткачев высказывался так, как будто в борьбе I Интернационала с раскольнической деятель-ностью М. Л. Бакунина он стоял на стороне последнего. Ф. Энгельс посвятил этому вопросу одпу из статей серии «Эмигрантская литература» . В ответ на это Ткачев в том же году издал на немецком языке «Открытое письмо господипу Фридриху Эпгельсу» (III, 88—98).

Выступление Ткачева против Эпгельса объективпо было первым серьезным столкновением народнической доктрины с теорией научпого социализма, и поэтому последующая критика Энгельсом взглядов Ткачева была направлена прежде всего на критику народнических утопий в целом, ведущих свое пачало еще от А. И. Герцена, а также «бланкистского» варианта народничества в форме ткачевизма.

Полемика Ткачева и Лаврова, которые апеллировали к русским революционерам, выступления Ф. Эпгельса вызвали широкий отклик в России и эмиграции и в значительной степени способствовали окончательному размежеванию основных течений в русском революционном народничестве, их теоретическому и организационному оформлению. Уроки научного социализма, данные Энгельсом русскому революционному движению в то время, когда народническая доктрина в условиях России не только не исчерпала себя, но фактически находилась в процессе становления и проверки на практике, еще не могли быть усвоены в достаточной степени русскими революционерами. Их значение было понято позже, спояв- лением русского рабочего движепия и с распространением марксизма в России .

Что же касается Ткачева, то в результате полемики с Лавровым и Энгельсом он оказался почти в полной изоляции.

Своих единомышленников и последователей Ткачев нашел лишь в «Славянском кружке» — небольшой группе русско-польских эмиграптов во главе с К. Турским и К. Япицкнм, которые так же, как и Ткачев, выступали против Лаврова и Бакунина с политической программой, близкой программе Ткачева. Вместе с этой группой в конце 1875 г. Ткачев начал издавать в Женеве (с 1879 г. в Лондоне) журнал «Набат», ставший органом «якобинского», или «бланкистского», направлення в народническом движении. Большинство программных и теоретических статей в «Набате» были написаны Ткачевым и содержали полемику с двумя другими основными течениями в революционном народничестве, имевшими своими идеологами Лаврова и Бакунина. «Энергия и талант Ткачева, — свидетельствовал его идейный противник Лавров, — поставили его во главе отдельной группы. В про-должение нескольких лет он успел придать этой немно-гочисленной группе вид значительной и сильной партии. Если женевский «Набат» был мало распространен в молодежи, он был кошмаром русских прокуроров, и полиция смотрела на Ткачева как на главу опасного движения, угрожающего ежеминутно потрясти престол» .

Политическая изоляция от революционных кругов, казалось, не смущала Ткачева. Оп не уставал пропагандировать свои взгляды, надеясь, что русские революционеры рано или поздно придут к признанию его правоты. И когда к концу 70-х годов в революционном движении в России стал намечаться поворот к необходимости политической борьбы с царизмом, Ткачев не без некоторого основания мог приписывать это в какой-то степепи и «Набату». В письме к одному из своих друзей он писал: «...я пикогда не придавал особого значения распростране- нию «Набата» в России. «Набат» был не агитационный революционный листок; его задача состояла лишь в том, чтобы вернуть революционеров к тем единственно практически верным идеям и принципам революционной деятельности, от которых они под влиянием реакции, под влиянием анархистских и Л[авровски]х бредней стали было открещиваться. Эти идеи и принципы не заключали в себе ничего нового, по их недурно было напомнить.

...Я очень хорошо знаю, что в России мало кто имеет в руках «Набат», но о его существовании, о его программе, о его принципах известно было во всех почти револю-ционных кружках. Вкривь и вкось обсуждая эту программу и эти идеи, извращая их, клевеща па них, анархисты и лавристы распространили их среди молодежи и подготовили их окончательное торжество, выразившееся в образовапии партии «Народной воли», в образовании целого ряда «исполнительных» и иных комитетов, — в программе, принятой па Липецком съезде, — и, наконец, в целом ряде удачных и неудачных покушений. Истинность и неопровержимость идей, проводимых в «Набате», так была для меня очевидна, что я ни минуту не сомневался в том, что они восторжествуют, что опи найдут себе практическое осуществление даже в том случае, если бы «Набат» не выходил из пределов Швейцарии, даже и в том случае, если бы он издавался лишь хоть в 10 экземплярах» .

Конечно, было бы ошибочно предполагать, что Ткачев и его стороппики могли удовлетвориться одной верой в неизбежность результатов своей пропагандистской деятельности, пе пытаясь на практике создать ту боевую организацию революционеров, с помощью которой можно было бы осуществить социальный переворот в России. Действительно, в 1877 г. о создании такой организации, получившей пазвание «Общества народпого освобождения», было объявлено па страницах «Набата», но строго конспиративный характер этого общества, предписывающего его членам скрывать как само существование «Общества», так и принадлежность к нему, не оставил нам сколько-нибудь достоверных свидетельств, позволяющих судить о характере и размерах его деятельности и о степени его влияния в России, не помогают также и те немногочисленные постановления и иттструкции «Общества», в зашифрованном виде появлявшиеся в «Набате». В исторической же литературе, кроме редакции «Набата», известно лишь очень немного лиц, которые могли бы быть членами «Общества народного освобождения».

Попытки Ткачева расширить ряды своих сторонников (переговоры с группой «кавказцев», с украинской «Громадой» и некоторыми другими) оканчивались неудачно. Стена отчуждения вокруг него и «Набата» не раздвигалась.

В 1878 г. Ткачев переезжает в Париж, редактирование «Набата» переходит к К. Турскому и П. В. Григорьеву, хотя Ткачев и продолжает активно в нем сотрудничать. Связи его с Россией ослабевают. В Париже он сбли-жается с французскими бланкистами, одно время входит даже в их руководящий комитет, с 1880 г., с основания газеты бланкистов «Ni Dieu, ni maitre» («Ни бога, ни господина»), является ее постоянным сотрудником по России.

Весной 1880 г., казалось, должен был прийти конец многолетней изоляции Ткачева от русского революционного движения, появилась возможность непосредственного активпого участия в борьбе с самодержавием. Два видных народовольца — Н. А. Морозов и Г. Г. Романенко, образовавшие впоследствии группу «социалистов-террористов», вошли в переговоры с «Обществом народного освобождения», в результате чего появился проект федеративных отношений Исполнительного Комитета «Народной воли» и «Общества народного освобождения». Предполагалось, что каждая группа останется совершенно самостоятельной, но орган мыслился общим, в нем должны были печататься распоряжения и того и другого общества. В редакцию из трех человек включается Ткачев. «Набат» заявляет, что он прекращает свое существование и присоеди-няется к «Народной воле». «Общество народного освобождения» передает ей всю типографию, деньги на печатание и разъезды но распространению, наборщиков и т. д.

Однако Исполком «Народной воли» категорически отказался от всякого сотрудничества с Ткачевым и «Набатом».

Несмотря на отказ «Народной воли», Ткачев продол-жал верить в успех своего дела, в то, что «революцнон- пый взрыв неминуем в ближайшем настоящем», что «минута настала!» (III, 302). «Революция началась. На этот счет не может быть никаких сомпений», — пишет он еще в 1879 г., приветствуя первые стычки народовольцев с самодержавием (III, 443). Он сам хочет участвовать в этой борьбе и в конце 1880 г. переправляет типографию «Набата» в Россию и собирается нелегально ехать в Петербург .

Последующая деятельность Ткачева проходит как бы по инерции. Он помещает еще несколько статей в «Набате», преобразованном в еженедельную газету, которая вскоре прекращает свое существование. После смерти Г. Е. Благосветлова в ноябре 1880 г. теряет прежнюю регулярность и его сотрудничество в «Деле». «Отвечать на виселицы журнальными статьями чересчур наивно» , — пишет он.

Слова, сказанные Ткачевым по поводу нечаевцев: «Жить идеями, полюбить эти идеи и в то же время не иметь возможности ни осуществлять их вне, ни поддерживать внутренний процесс их развития — вот поистине великая пытка, способпая сломить и железного...» (III, 31)—оказались пророческими и роковыми для судьбы самого их автора. «Трагедией» назвал итог деятельности Ткачева В. И. Ленин . «Трагический элемент, — писал А. И. Герцеп, — не определяется ни болыо, пи синими пятнами, ни кулачной борьбой, а теми внутренними столкновениями, не зависимыми от волн, противуречащими уму, с которыми человек борется, а одолеть их не может,— напротив, почти всегда уступает им, измочалившись о гранитные берега неразрешимых, по-видимому, аптиномпй. Для того, чтоб так разбиться, надобно известную степень человеческого развития, своего рода помазание» .

И Ткачев «разбился». «Ткачев не перепес краха своего дела и сошел с ума... Здание рухнуло, для жи-вого человека это ужасно. Что толку в формуле, когда вокруг вас развалины?»—записал в своем дневнике ре-негат народовольчества Л. Тихомиров . В день похо- рон Луи Блана, 8 декабря 1882 г., парижская полиция арестовала на улице неизвестного за странное поведение. Арестованный не назвал себя, был признан душевнобольным и из полицейского участка передан в клинику известного врача-психиатра В. Маньяна, в которой находили последний приют многие русские политические эмигранты. Лишь через несколько дней он был найден там родственниками и друзьями. Болезнь — прогрессивный паралич мозга — продолжалась три года. 4 января 1886 г. П. Н. Ткачев умер и на следующий день был похоронен на кладбище Иври.

II

Каким же является теоретическое содержание ткаче- визма в качестве программы революционного действия в отличие от лавризма и бакупизма?

В полемике с Лавровым Ткачев весьма четко обозначил отличие своей позиции от лавризма: себя и своих сторонников он отнес к лагерю, ведущему практическую, агитационную борьбу за немедленное уничтожение отжившего социального строя в России, а Лаврова причислил к лагерю, способ борьбы которого — «борьба перыш-ками и книжками», борьба философская.

Борцы — философы, теоретики, упрекал Ткачев лав- ристов, прежде всего имеют дело с отвлеченными принципами, доказывают нелепость, нелогичность, несправед-ливость общих принципов отжившего строя. Борцы же агитаторы, практики пападают непосредственно на кон-кретные последствия общих принципов, на конкретные экономические, юридические, политические и иные формы, в которых общие принципы воплощаются, на те факты, «которые всего резче бьют в глаза, с которыми чаще всего сталкиваются данные слон общества, от которых они всего сильнее страдают, которые всего более поражают своей внешней грубостью и безобразием» (III, 79). «Вы слишком запяты созерцанием коренных причин зла» и не занимаетесь настоящей революционной деятельностью — вот основная претензия Ткачева к Лаврову.

Ценность «философского метода» борьбы, в глазах Ткачева, несколькими порядками ниже, нежели борьба практическая. Конечно, в борьбе «реальпого миросозерцания против миросозерцания богословского» (выражение

П. Л. Лаврова), в борьбе философской «должен принимать участие всякий не только мыслящий, но просто даже честный человек, становясь на сторону реакции или прогресса...» (III, 77). Однако в интересах революцион-ной партии эта борьба не должна стоять на первом месте, так как в противном случае будет существовать опасность «поглощения революции философией». В такой системе отсчета деятельность Лаврова — это борьба за прогресс вообще, а не непосредственно за революцию. Программа Лаврова — это философия, тяготеющая по общему духу и направлепию гораздо более к мирному прогрессу, чем к революции; «опа по существу консервативна и даже антиреволюционпа», это — философия «виляний и компромиссов», философия «прогресса, замаскированного революцией», которую следует признать «столько же, если не более, вредной для успеха революционного дела, как и бессмысленную философию анархии», т. е. программу Бакунина (III, 337).

Отсюда вытекают задачи «истинно революционной партии», как их понимает Ткачев: деятели его партии должны заботиться не столько о теоретическом, научном уяснении и философском понимании несовершенств существующего порядка вещей, сколько о возбуждении к этому порядку отвращения, ненависти, чувств недовольства, озлобления, страстного желания перемен, о практическом осуществлении революции, насильственного переворота в возможно ближайшем настоящем, а не в отдаленном будущем. «...Хотя интересы революционной партии и не исключают теоретической, научной борьбы, но они требуют, чтобы борьба практическая, агитаторская была выдвинута на первый план» (III, 82).

Ткачеву казалось, что российская молодежь и интеллигенция, на которую он рассчитывал, «страдает не столько недостатком ясного понимания несостоятельности общих экономических принципов, лежащих в основе нашего быта, сколько недостатком сильных аффективных импульсов, толкающих людей на практическую революционную деятельность» (III, 82). В целях «усиленного комплектования кадров революционной армии» Ткачев выдвигал в качестве «одной из главных задач революционной агитации» развитие именно таких аффектов. Программа эта рассчитывалась на так называемое «образованное большинство», которое в глазах Ткачева не могло еще «возвыситься до понимания коренных причин зла, до абстрактного мышления об основных принципах окружающей его социальной жизни» (III, 83).

Призывы Ткачева к развитию «аффектов», толкающих людей на практическую, революционную борьбу с само-державием, перекликаются с известными лозунгами анархической программы практического революционного действия Бакунина, который, как известно, пе раз утверждал, что мысль, паука не могут изменить жизнь, что последняя должпа перестраиваться па основе «народных ипстинктов», «бессозпательпых и сознательных стремлений», «насущных потребностей пародных масс». Правда, с такой бакунинской установкой на «пародопоклопство» Ткачев не соглашался. В отличие от Бакунина — апархи- ста он придавал большое значение развитию «умственных импульсов» у участников революционного движения, развитию их сознания, их теоретического миросозерцания. По Ткачеву, до высокой степени развития своего сознания может и должпо подпяться «лишь самое ничтожпое меньшинство». Для революциоппой деятельности этой группы помимо качеств, которые должны быть развиты у большинства, «требуется еще и пекоторая привычка, привычка постоянно соображать свои поступки со своими идеями, привычка подчинять свою практическую деятельность теоретическому миросозерцанию, привычка всегда и во всем руководствоваться преимущественно одними умственными импульсами» (III, 83).

«Каждый разумный идеал» является, по Ткачеву, «продуктом реального, научного мышлепия, а пе бредом распалеппой фантазии». С другой стороны, этот идеал «всегда должен иметь и всегда имеет какие-нибудь точки соприкосновения с выработавшей его действительностью. Эти «точки соприкосновения» можно назвать практической стороной идеала, в отличие от отвлечеппой, теоретической» (IV, 28). По Ткачеву, «первый, т. е. отвлеченный, анализ должен предшествовать второму — практическому» (IV, 29).

Это «правило», обязательное для «ничтожного меньшинства», не распространяется, однако, на «большинство» участников революционного движения. В целом ткачев- ская программа немедленного революционного действия покоилась на идее примата практики над теорией и была тесно связана поэтому с критикой слишком «теорети- ческого» лавризма из опасения, как бы теория, филосо-фия не поглотила революцию.

Когда Ткачев вступил в полемику с Лавровым и Бакуниным по вопросу о движущих стимулах революционного действия, он обратился к так называемой гипотезе экономического объяснения истории. Ткачев не согласился с апологетикой стихийных инстинктов, в которых Ба- купин усматривал движущий стимул к революционному действию, а с другой стороны, критиковал позицию Лаврова, согласно которому критическая мысль революционного меньшинства является движущей силой революционного действия. По Ткачеву, «экономические интересы и порождаемые ими аффекты играют в истории более важную роль, чем знания и критика» (III, 215). «...Критика и знание только тогда и «приводят жизпь в брожение», только тогда и создают историю, когда они сопровождаются аффектами, вызываемыми насущными интересами людей,— интересами, возникающими и развиваю-щимися па почве экономических отношений. Отрезанные от этих аффектов, вне данных экономических интересов, они остаются пустыми, мертвыми формулами, абстрактными идеями, неспособными сдвинуть ни единого кампя в исторически выработавшейся культуре общества» (III, 214-215).

Выдвижепие на первый план революционной борьбы деятельности «сознательного меньшинства», для которого даже «образованное большинство» служит пассивным материалом, подлежащим организации, диктует и соответствующую тактику. В историю революционного движения и революционной мысли Ткачев вошел прежде всего в качестве сторонника бланкистской тактики. Г. В. Пле-ханов справедливо писал: «...ткачевское понимание «насильственной революции» как чего-то «навязанного» меньшинством большинству есть не что иное, как бланкизм, который можно было бы назвать самым чистопробным, если бы редактор «Набата» не вздумал доказывать, что в России социализм не нужно даже навязывать большинству, коммунистическому «по инстинкту, по традиции».

Отличительной чертою русской разновидности бланкизма является, таким образом, лишь заимствованная у Бакунина идеализация русского крестьянства»

1 Г. В. Плеханов. Избранные философские произведения, т. 1. М., 1956, стр. 177—178.

В чем же состояло сходство заговорщической тактики Ткачева с бланкизмом? Действующими лицами в революции у Ткачева являются: «мыслящее ничтожное меньшинство», затем «образованное большинство» и, наконец, народные массы. Каждому из действующих лиц отводится своя роль в революции. Только сознательное, умственно н нравственно развитое меньшинство составляет строго централизованную, дисциплинированную партию, при-званную организовать заговор против самодержавия п захватить власть. Но действия партии по организации заговора— лишь одна сторона дела. Одновременно партия должна подготовить бунт народных масс, чтобы получить прямую или косвенную поддержку народа.

В этой концепции революции народу отведена весьма специфическая роль. На первый взгляд кажется, что Ткачев, как и Бакупин, слишком переоценивает революционные возможности народных масс, когда категорически утверждает: «Всякий народ, задавленный произволом, измученпый эксплуататорами, осужденный из века в век поить своей кровыо, кормить своим телом праздное поколение тупеядцев, скованный по рукам и ногам железными цепями экономического рабства, всякий такой народ (а в таком положении находятся все народы) в силу самих условий своей социальной среды есть революционер; он всегда может; он всегда хочет сделать революцию; он всегда готов к ней» (III, 71). Если же парод не делает революции, то это просто потому, что «в нем забита всякая внутренняя инициатива, что у него не хватает духа самому выйти из своей колеи» (III, 71). Но по смыслу всех высказываний Ткачева о пароде, народ является ре-волюционной силой лишь в возможности. Проблема за-ключается, следовательно, в том, чтобы превратить народ из возможной революционной силы в действительную, реальную революционную силу. Когда внешний толчок выбьет парод из колеи, «оп поднимается, как бурный ураган, и он делает революцию» (III, 71). Таким образом, именно интеллигентному, революционно настроенному меньшинству отводится роль внешнего толчка, развязывающего революционную инициативу народных масс. В конечном итоге оказывается, что, по Ткачеву, народ никогда сам не готов к революции, постояпно нуждается в подталкивании и организации: «Для того, чтобы победить в практической жизни,— рассуждает он,— экономический интерес нуждается в двух вещах: в материальной силе я в организации этой силы. Материальная сила представляется, но большей части, людьми невежественными и непроницательными, неспособными к стройной, целесообразной организации. Потому для победы того или другого общественного элемента необходимо, чтобы на его сторону стала часть интеллигентного меньшинства. Это интеллигентное меньшинство придает материальной силе соответствующую организацию и направляет ее к определенной цели» .

Характеризуя тактику Ткачева как в основе бланкист-скую, мы должны помнить о том, что, осуждая в принципе бланкизм — эту устаревшую форму революционной борьбы,— Энгельс считал нужным в полемике с идеологом русского «бланкизма» подчеркнуть, что он никогда не высказывал взглядов, согласно которым «заговоры недопустимы вообще и при любых условиях». Энгельс выражал готовность приветствовать действительный и серьезный заговор русских революционных народников против самодержавия, он протестовал лишь против мистификаторской, псевдореволюционпой деятельности нечаевского толка и очковтирательства «о широко разветвленных заговорах», служащих «прикрытием, за которым не скрывается ровно ничего, кроме революционного бездействия по отношению к правительствам и тщеславных происков внутри революционной партии» . Пробным камнем любой серьезной революционной программы служит отношепие ее авторов к мирным и насильственным формам борьбы. В случае с Ткачевым эту проблему тем более важно осветить, что общая квалификация его тактики как разновидности блапкизма может вводить и иногда вводит в заблуждение. Всегда есть соблазн заговорщическую тактику объяспить волюнтаризмом и неумеренной склонностью к насильственным методам борьбы. К тому же сам Ткачев, долгое время связанный с Нечаевым, не раз давал повод для весьма однозначной оценки его методов революционного действия. Он часто высказывался в том смысле, что «ни одна радикальная общественная реформа не обходилась до сих пор без насилия и кровавых междоусобиц», что «каждая разум- пая реформа должна пробиваться с оружием в руках», что «так называемый путь мирных реформ есть одна из

иеосуществимейших утопий, которые когда-либо выдумывались человечеством». Более того, в полемике с Лавровым Ткачев утверждал даже, что «революционер всегда считает и должен считать себя вправе призывать народ к восстанию... тем-то он и отличается от философа-фи- шстера, что, не ожидая, пока течение исторических событий само укажет минуту, он выбирает ее сам... он признает народ всегда готовым к революции» (III, 66).

При всей категоричности такого рода высказываний их нельзя толковать односторонне. Если в одних случаях Ткачев доказывал «возможность исторических скачков», то в других — он отстаивал «теорию постепенного исторического развития» (I, 260). Когда речь идет об изменении самих экономических основ данного социального строя, тогда, по Ткачеву, возможен и необходим скачок. В то время скачок был возможен и необходим потому, что старый экономический принцип уже исчерпал себя. Россия, по Ткачеву, находилась как раз на такой стадии. Коренное изменение отжившего социального строя России, переустройство его на принципиально новых началах — началах социализма возможно лишь путем истори-ческого скачка. Если же данный экономический строй не изжил себя, то скачки в рамках такого строя, по Ткачеву, невозможны. В сфере развития данного экономического принципа невозможно перескочить с низшей ступени прямо на высшую, минуя посредствующие ступени. Совершенствование такого строя идет путем реформ.

Итак, исторические скачки, а, следовательно, и социальные революции, по Ткачеву, возможны, но не в любое время и не при любых обстоятельствах. И именно из экономических условий развития данного общества вытекает возможность или невозможность исторического скачка. Почему же в таком случае применительно к России программа Ткачева вылилась в формулы, отдающие чуть ли не отчаянием: «...Мы не можем ждать. Вот почему мы утверждаем, что революция в России настоятельно необходима и необходима именно в настоящее время; мы не допускаем никаких отсрочек, никакого промедления. Теперь или очень нескоро, быть может никогда!» (Ш, 70).

33

а п, Н, Ткачев, т. 1.

Так говорить может или революционный авантюрист, черпающий вдохновение в волюнтаризме, или деятель, который много думал над фактором времени революционного взрыва в России и пришел к выводу, что время этого

взрыва пришло. Последнее как раз и относится к Ткачеву. Его призывы к немедленному революционному действию в России, как и в других случаях, ближайшим образом объясняются его оценкой социально-экономического развития русского общества 70-х годов. Как бы это ни было странно, на первый взгляд, но усилия Ткачева вызвать в стране преждевременное восстание, против чего с полным основанием его предостерегал Ф. Энгельс, тео-ретически стимулировались «экономическим материализмом» идеолога русского бланкизма.

Проблема формулируется, по Ткачеву, следующим образом: «Теперь обстоятельства за нас, через 10, 20 лет они будут против нас» (III, 70). Что же это за обстоятельства? Социолог и экономист Ткачев не без основания считал, что «огонь экономического прогресса» лорефор- менной России уже затронул не какие-то частности, а основы общества. Он замечает, как капитализм разрушает традиционные формы общественной жизни русского общества, уничтожает, в частности, общину. Бесспорно, что в пореформенной России, как справедливо констатирует Ткачев, «нарождаются новые формы,— формы буржуазной жизни, развивается кулачество, мироедство, во-царяется принцип индивидуализма, экономической анархии, бессердечпого алчного эгоизма» (III, 219). В России действительно шел процесс формирования, с одпой стороны весьма сильного (консервативного, по оценке Ткачева) класса крестьяп-землевладельцев и фермеров, с другой — денежной, торговой, промышленной, капиталистической буржуазии.

Но наряду с этими бесспорно меткими и реалисти-ческими наблюдениями в рассуждения Ткачева вкралось много одностороннего и ошибочного. Ткачевская концепция революции в России вступала в коренное противоречие с объективной логикой развития социальных отношений в обществе, а также с оценкой российской ситуации Марксом и Энгельсом, их прогнозом па будущее и предлагавшейся ими тактикой революционной борьбы. В связи с паническими призывами Ткачева, основанными на соответствующей оценке экономического развития России, Г. В. Плеханов весьма остроумно заметил, что «такая узкая и безнадежная философия русской истории должна была логически вести к тому поразительному выводу, что экономическая отсталость России является надежпейшим союзником революции, а застой должен красоваться в ка- честве первого п единственного параграфа нашей «про- граммы-минимум»» .

Принципиальнейший теоретический просчет народнического идеолога Ткачева, да и не только его, состоял именно в том, что, как он пытался доказать, в России 70-х годов, где не было пока ни развитого пролетариата, ни сильной буржуазии, было революцию осуществить легче, чем на Западе.

На рассуждениях Ткачева относительно путей русской революции тяжким грузом лег его утопический общена- роднпческий идеал. «Священный» для всего народничества принцип общипы, как настаивал Ткачев, должен «лечь краеугольным камнем того будущего общественного строя, о котором все мы мечтаем» (III, 219).

Крайнюю неудовлетворительность предложенных Ткачевым решений вопроса о русской общине, способностях русского народа к революционной борьбе и шансах социальной революции в России доказал Ф. Энгельс. Ф. Энгельс с полным основанием упрекал Ткачева в том, что тот в принципе не понимает характера будущей революции в России. Отсутствие в России класса буржуазии повышало, по Ткачеву, шансы социалистического переворота, тогда как на самом деле шансы на успех русской революции, как доказано впоследствии и на практике и в теории, появились лишь с ростом российского рабочего класса, с его борьбой против буржуазии. Ткачев не без оснований полагал, что эволюция России по капиталистическому пути формирует консервативные силы противников социалистического строя. Но при этом оп не хотел включать в свою схему тот бесспорный факт, что та же самая эволюция порождает еще более мощную силу, призванную перестроить общество на началах социализма. Особая роль в революционной программе отводится Ткачевым государству. Здесь его интересуют главным образом две проблемы: во-первых, пути уничтожения отжившего самодержавия и. во-вторых, роль государства и созидании нового, социалистического общества. Удивительно различными но своему значению оказались ответы Ткачева на эти два вопроса. На первый он ответил крайне неудовлетворительно. Ему показалось, что российское самодержавие висело в воздухе, не имея сколько-нибудь прочных корней в современной экономике страны; его материальную силу он связывал лишь с прошлым и ошибочно полагал, что силы, выступающие в поддержку госу-дарства, могут появиться только в будущем. Мол, «завтра за него встанут все его сегодняшние враги,—завтра оно будет выражать собой их интересы, интересы кулачества и мироедства, интересы личной собственности, интересы торговли и промышленности, интересы нарождающегося буржуазного мира» (III, 220). Опровергая эти построения, Ф. Энгельс заметил, что и в настоящем в существовании самодержавного Российского государства заинтересовано не только множество дворян, сосущих кровь крестьянства, но в нем заинтересована также крупная российская буржуазия. Ошибка Ткачева состояла в данном случае прежде всего в том, что он переоценил степень относительной самостоятельности самодержавия. Сбросив со счетов силы, которые неизбежно должны были встать на защиту царизма, он тем самым в искаженном виде представил себе возможность захвата власти революционным меньшинством.

Что же до ответа на второй вопрос, то, как показало будущее, Ткачев оказался среди наиболее дальновидных из революционных социалистов.

В противовес бакунинскому анархизму Ткачев энергично пропагандировал идею революционного государства, которое «на другой день после революции» должно стать основной созидающей силой нового общественного порядка. Ткачев доказывал, что для того, чтобы переделать общественные отношения, сложившиеся веками, недостаточно одного нравственного или идейного влияния. Для этого нужна мощная материальная сила; и силу эту он увидел в революционном государстве. В его глазах «госу-дарственная власть есть высший тип организованной власти, т. е. власти наиболее прочной и могущественной» (III, 253). При этом Ткачев имел в виду строго централизованную власть, способную к внесению в практику «единообразных руководящих начал», тогда как децентрализованная власть представлялась ему антиреволюционной, независимо от того, ь каких руках она находится (III, 255).

По Ткачеву, революционное государство призвано вы-полнить две функции: «революционно-разрушительную» и «революционно-устроительную». «Обе эти функции революционного государства должны быть строго разграничь

чены: отличаясь непреклонностью в борьбе с консервативными и реакционными элементами общества, его кон-ституционная деятельность, напротив, должна отличаться эластичностью, умением приспособляться к данному уровню народных потребностей и народного развития. Чтобы не удаляться от этого уровня, пе впадать в утопии, чтобы дать жизненную силу своим реформам, оно должно окружить себя органами народного представительства, Народной думы, и сапктировать их волей свою реформаторскую деятельность. В то же время оно должно постоянно стремиться к расширению народного развития, к подпятию уровня его нравственных идеалов» (III, 226). В задачи революционного государства Ткачев включил также обобществление орудий и средств производства, преобразование сельской общины в коммуну, уничто-жение старой семьи, организацию такой системы воспитания, итогом которой было бы установление не только социального, умственного и нравственного, но и физического равенства — необходимейшего условия всеобщего счастья, а, следовательно, реализации социалистического идеала.

Поскольку Ткачев вошел в историю прежде всего и по преимуществу как теоретик одного из направлений русского революционного народничества и в то же время его программа так или иначе соприкасалась с теорией и практикой западноевропейского рабочего движения, интерес представляет вопрос о том, в каком смысле можно говорить о национальных и интернациональных чертах тка- чевской концепции революции в России. И здесь приходится констатировать одно очень серьезное противоречие ткачевизма, как, впрочем, и сосуществовавших с ним бакунизма и лавризма. Субъективно и Ткачев, и Лавров, и Бакунин стремились к тому, чтобы русское революционное движение стало частью международного освободительного движения. Все они чтили авторитет вождей I Интернационала К. Маркса п Ф. Энгельса и даже выражали (в большей или меньшей степени) согласие с основными социалистическими принципами «европейской рабочей партии». Интернационалистическая направленность революционной программы Ткачева с определенной точки зрения не вызывает сомнения. Он не был «са-мобытником» в общераспространенном смысле этого слова. Более того, его можно и нужно упрекать даже в известной недооценке национального момента. Ведь именно Ткачев утверждал: «Принцип национальности не совместим с принципом социальной революции, и он должен быть принесен в жертву последнему. Это одно из самых элементарных требований социальной программы, и им определяется вполне ясно и точно отношение социалиста к существующим национальностям» (III, 422). Исходя из таких представлений, Ткачев выступал категорически против «национализирования социализма». «Как не может быть якутской, чувашской, малорусской, грузинской и т. п. геометрии, так не может быть и якутского, чуваш-ского, малорусского, грузинского и т. п. социализма. Социальная истина, как и истина математическая, как и всякая вообще истина, может быть только одна — строго научная, вечная и непреложная; она не изменяется под влиянием каких бы то ни было географических, этнографических и племенных особенностей» (III, 423). Всячески стараясь не оскорблять национальных чувств участников революционного движения, призывая пользоваться этими чувствами «во всех тех случаях, где это может быть полезно для дела революции», Ткачев настаивал однако, в первую очередь на том, чтобы национальные чувства не раздувались искусственно. Социологической предпосылкой для таких взглядов была его уверенность в том, что экономический, торгово-промышленный прогресс при капитализме способствует формированию одного общенационального, общечеловеческого типа, способствует устранению национальных особенностей людей.

«...Все главнейшие факторы буржуазного прогресса — государство, наука, торговля, промышленность — имеют одну и ту же общую тенденцию: все они, в большей или меньшей степени, стремятся сгладить национальные особенности, когда-то так резко разделявшие между собой людей; стремятся смешать последних в одну общую одно-родную и одноформенную массу, подвести их под один общий знаменатель, вылить их в один общенациональный, общечеловеческий тин. Как бы мы ни ненавидели буржуазный прогресс, но эту его тенденцию мы должны признать, с точки зрепия наших идеалов и наших интересов, в высшей степени благотворной. Действительно, буржуазный прогресс, нивелируя людей, уничтожая разделяющие их племенные и национальные перегородки, подготовляет почву для торжества наших идеалов: сам того не желая, он бессознательно пролагает путь к практическому осуществлению идей братства и равенства» (III, 417).

Отстаивая социализм как общий для всех народов идеал, как одну и ту же «формулу общества будущего», Ткачев вместе с тем признавал, что пути различных народов к социализму будут неодинаковы: «Как невозможно при помощи одних и тех же педагогических приемов научить геометрии учеников, стоящих на различной степени развития, обладающих различными способностями, имеющих различные предрасположения и т. п., так точно невозможно при помощи одних и тех же приемов изменить общественные отношения народов, стоящих на различных степенях цивилизации, развивших в себе различные привычки, имеющих различные мировоззрения, обладающих различными экономическими, политическими, юридическими учреждениями» (111,424).

С отвлеченно теоретической точки зрения против таких рассуждений возражать пе приходится. Международное рабочее и коммунистическое движение на протяжении десятилетий подтвердило необходимость учета общих и специфических условий и закономерностей движения различных страп к социализму. Но хотя субъективно Ткачев хотел быть социалнстом-интернацпоналистом, объективно на его программе, как и па программе его союзников по народническому движению — Лаврова и Бакунина,— лежала все-таки известная печать национальной ограниченности. Переоценивая степень различий между Россией и западноевропейскими странами (а в 70-х годах, и даже раньше, в выходившей в России литературе приводилось немало фактов, подтверждавших сходство «русского» и «западноевропейского» пути исторического развития), Ткачев безосновательно утверждал, что из рево-люционного опыта Западной Европы нельзя делать никаких правдоподобных умозаключений относительно того, как должна развиваться революция в России. В этой части революционная программа Ткачева значительно уступала программе его предшественников, особенпо программе вождя революционных просветителей, демократов и социалистов 60-х годов XIX в. Н. Г. Чернышев-ского.

Г. В. Плеханов, следовавший Энгельсу и уделивший подробному критическому разбору ткачевской социально- политической доктрины значительное место в лучших своих работах, сформулировал капитальпой важности вопрос: «...каким образом ткачевская... программа могла найти адептов в той самой интеллигентной среде, которая вос-пптывалась на сочинениях Н. Г. Чернышевского...» . Ответ на этот вопрос в значительной степени содержится в самих работах Ткачева и в том, насколько и какие потребности этой среды они удовлетворяли. О Ткачеве П. JI. Лавров говорил: «Его блестящий талант писателя, его разнообразные сведения делали его драгоценным со-трудником изданий, которые продолжали дело Чернышевского, Добролюбова, подрывая политическую, экономическую и литературную рутину во всех ее сферах и подготовляя обширное движение социально-революционного апостольства, начавшееся в 1878 г., чтобы потом перейти в более кровавую борьбу. Статьи Ткачева читались тогда молодежью в школах и заставляли биться много молодых сердец ненавистью к тирании и эксплуататорам народа» .

В то время, как бакунизм и лавризм фактически сошли со сцены к 80-м годам XIX в., ткачевизм, как отмечал Г. В. Плеханов в «Наших разногласиях», помолодел, русский бланкизм возвысил свой голос с особенной силой: «Если я не ошибся в распознавании характеристических черт русского бланкизма, — писал так же Г. В. Плеханов,— то литературная деятельность «партии Народпон воли» сводится к повторению на разные лады ткачевских учений» . Плеханов не ошибся: ткачевизм расцвел и отцвел вместе с «Народной волей». Через народовольчество выявилось реальное содержание и историческая значимость деятельности П. II. Ткачева.

Принципиальное значение методологического характера для общих оценок революционной деятельности П. И. Ткачева имеют высказывания В. И. Ленина, непосредственно касающиеся деятельности русского народника, а также ленинская критика бланкизма и народовольчества. По-следнее обстоятельство приобретает особое значение сейчас потому, что в западной литературе не прекращаются попытки дискредитировать ленинизм путем сближения его с бланкизмом, народовольчеством и ткачевизмом. В этих попытках поражает удивительная бедность и однообра- зие «аргументации», заимствованной из «доводов» мень-шевиков, а также из сфальсифицированных работ некоторых советских авторов 20-х годов, поспешивших на основании поверхностных аналогий зачислить Ткачева в «первые русские марксисты». Подобную попытку предпринял также в последнее время американец А. Уикс, в своей книге «Первый большевик Ткачев».

Оценивая революционную деятельность Ткачева, В. И. Ленин справедливо писал в «Что делать?»: «Подготовленная проповедью Ткачева и осуществленная посредством «устрашающего» и действительно устрашавшего террора попытка захватить власть — была величественна...» Есть сведения и о том, что В. И. Ленин указывал на необходимость издания и изучения сочинений Ткачева. В. Д. Бонч-Бруевич писал в своих воспоминаниях: «Владимир Ильич придавал большое значение публи-цистическому творчеству народника П. Ткачева, которого он рекомендовал внимательно читать и изучать, говорил, что нужно было бы дать хорошее предисловие к его работам» .

Непрекращающиеся попытки неправомерного сближения ленинизма с бланкизмом, народовольчеством и тка- чевизмом заставляют, однако, лишний раз напомнить о том, что В. И. Ленин решительно иротнвился стремлению «маленьких Ткачевых» XX столетня прибегать к в какой-то мере оправданной для своего времени, но изжившей себя тактике революционной борьбы. «...Если оригинал исторического события представляет из себя трагедию, то копия с него является лишь фарсом», — напоминал В. И. Ленин в связи с попытками отдельных российских революционеров в новых исторических условиях повторить опыт Ткачева.

Когда в ходе революции 1905—1907 гг. идеологи буржуазии и российские меньшевики стали использовать жупел бланкизма, чтобы опорочить революционную борьбу народных масс за власть, В. И. Ленин дал достойную отповедь этим спекуляциям . Марксизм-ленинизм коренным образом отличается от бланкизма и его разновидности — ткачевнзма — и народовольчества как раз в том пункте, который составляет суть блапкистско-ткачевско- народовольческой концепции, а именно в вопросе о взаимоотношениях партии и народных масс в ходе революции. Если Бланки, Ткачев и народовольцы не верили в народные массы, полагаясь на действия меньшинства, установка марксизма-ленинизма — принципиально другая. В мае 1917 г. В. И. Ленин говорил:

«Через народ перепрыгнуть нельзя. Только мечтатели, заговорщики думали, что меньшинство может навязать свою волю большинству. Так думал французский революционер Бланки — и был неправ. Когда большинство народа не хочет, потому что еще не понимает, взять власть в свои руки, тогда меньшинство, как бы опо революционно и умпо ни было, ие может навязать своего желания большинству народа.

Отсюда и вытекают наши действия.

Мы, большевики, должпы терпеливо, но настойчиво разъяснять рабочим и крестьянам наши взгляды...

Только так мы добьемся того, что народ поймет наше учение, сумеет продумать свой опыт и действительно возьмет власть в свои руки» .

III

Как и многие передовые деятели 60—80-х годов XIX в., «литературные пролетарии» тех лет, Ткачев в своем роде энциклопедист. Сама специфика тогдашней жур-нальной работы требовала от ведущих публицистов писать о самых разнообразных предметах. Подход к решению обсуждавшихся тогда вопросов, выбор «излюбленных» тем отражал специфику интересов той эпохи. Круг волновавших Ткачева проблем очень обширен. Он писал по вопросам права, политической экономии, истории, статистики, психологин, педагогики, социологии, философии, естествознания, эстетики, литературоведения, политики, стратегии и тактики революционной борьбы и т. д. Уже в силу «разношерстности» проблематики, которой занимался Ткачев, и публицистического по преимуществу жанра всех его печатных выступлений, выявление «крае-угольного камня», «подлинных кристаллизацию), веду-щих мотивов его литературного наследия, должно помочь читателю предлагаемых сейчас избранных сочинений воспринять ткачевские статьи в качестве составной части определенного целого. А мировоззрение Ткачева действительно обладало чертами целостности и известной последовательности. Какие же можно выделить характерные черты его мировоззрения, движущие мотивы его теоретической и практической деятельности?

Одним из наиболее важных принципов, которым руководствовался Ткачев в отношении к знанию, науке, искусству, литературе, философии и т. д., является так называемый принцип «регуляризации». Каждая наука, искусство и т. д., говорит он, диктуется и существует во имя какой-нибудь человеческой потребности. Всякая деятель-ность относительно полезна. Но «каждый человек обязан стремиться ио мере своих сил и возможности не к полезной деятельности вообще, а к наиболее полезной»; если он этого не делает, «он поступает антисоциально, он нарушает основные принципы человеческого общежития, оп расстраивает солидарность общественных интересов, он совершает великий грех против всего общества» (I, 312). Максимальная же полезность человеческой де-ятельности проявляется, по Ткачеву, в определенном отношении к общественным вопросам, к явлениям общественной жизни. Лишь та наука, то искусство имеют значение, которые не просто отвечают той или иной потребности человеческой природы, а «воплощают в себе ту или другую общественную тенденцию, социальную потребность, вызванную даппым развитием общественных отношений» (II, 375).

«Послужить свободному направлению», оказать «пользу прогрессу человеческой мысли» можно двояким образом: во-первых, «только собирая и сообщая факты, подкрепляющие мысли разумные и полезные, но еще недостаточно доказанные, а потому упорно отвергаемые невежественной рутиной. Таким путем можно содействовать прогрессу человечества совершепно бессозпательпо».

Во-вторых, можно «послужить свободному направлению», уясняя и обобщая такие мысли и теории, от практического осуществления которых может зависеть улучшение и правильное развитие условий общественного быта. Тут уже не может быть и речи о бессознательном служении; тут требуется, чтобы писатель имел ясный, определенный образ мыслей и чтобы эти мысли были действительно прогрессивны, т. е. способствовали установлению правильных отношений к социальным вопросам. Эти отношения «определяют нам самым лучшим образом сте- пень разумности и полезности его миросозерцания» В общем и целом для мировоззрения Ткачева, с первых лет его сознательной жизни и деятельности и особенно в период, когда он стал одним из основных идеологов революционного народничества, характерен примат потребности практического действия над любыми формами теоретической деятельности. Максимальную полезность, максимальную ценность в его глазах имеют сферы деятельности, непосредственно способствующие скорейшей победе «истинно-революционной партии».-

Но хотя элементы прагматизма и утилитаризма весьма характерны для Ткачева и накладывают неизгладимую печать на его взгляды по вопросам политической экономии и права, философии и социологии, естественных и общественных паук, литературы п искусства, собст-венно теоретическая деятельность идеолога российского бланкизма представляет значительный исторический интерес. Ведущий «практический» мотив, «практическая установка» всей жизни и деятельности П. Н. Ткачева придает его теоретическому мировоззрению весьма оригинальную окраску, помогает понять очень своеобразное, а в ряде аспектов прямо-таки экстравагантное мышление этого идеолога российского революционного народничества, а вместе с тем более конкретно представить теорети-ческие, в том числе философские и социологические, основы всего народнического движения в России.

Если кратко определить суть мировоззрения, к по-строению которого стремился П. Н. Ткачев, то лучше всего ее выражают его собственные слова: «строго реальное, разумно научное, а по тому самому и в высшей степени человеческое миросозерцание» (IV, 27). В широком смысле слова «разумпо научное» миросозерцание включается в историю рациопализма, причем, как пишет Ткачев, под рационализмом понимается «трезвое, разумное миросозерцание, свободное от всяких суеверий и предрассудков,— трезвое, разумное отношение к явлениям окружающей природы и к отношениям людей между собой» (V, 104). Это «реалистическое» миросозерцание противоположно идеализму. «Реалист как в науке, так и в практической жизни берет факты действительной жизни, как они есть, не украшая и не размалевывая их вымыслами собственной фантазии; в науке — он из них строит свои

1 «Дело», 1867, № 6, стр, 42 (раздел «Современное обозрение»).

принципы, выводит законы, в жизни — он приспособляется к ним, стараясь изменить их и обратить их в свою пользу. Но никогда и нигде он не покидает почвы фактов, никогда и нигде пе дает вам своей фантазии, не подчиняет ей своего разума, не раболепствует ни перед какими челове-ческими вымыслами, не преклоняется ни перед какими богами и кумирами человеческого невежества и трусости» (V, 199-200).

Хотя, как и большинство шестидесятников, Ткачев отдал должное культу знания вообще и культу естественных наук в частности, одна из важных его заслуг состоит в том, что он вошел в число тех первых русских мыслителей, которые уже в 60-х годах указывали па необходимость изучения наук социальных, в первую очередь экономических и юридических, для выработки мировоззрения революционера. Знание физической природы человека, знание законов, управляющих физическим миром, указывал Ткачев, необходимо; невежество в этой сфере составляло и составляет одну из причин человеческих страдапий. Но отсутствие знания социальных наук, презрение к законам, управляющим социальной жизнью общества, также «служит вечным, неиссякаемым источником социальных непорядков и неправд, — вечным тормозом социального прогресса. Мы со своей сторопы, нисколько не умаляя великого значения естественных наук, с полным убеждением, однако, утверждаем,— говорил Ткачев, — что изучение и распространение в массах наук социальных, преимущественно экономических, и как имеющих с ними самую тесную, перазрывпую связь — юри-дических в данную минуту едва лн пе важнее, едва ли не приведет к более решительпым и плодотворным результатам, чем все другие знания» (V, 26—27).

Единственно приемлемым методом изучения «явлепий социальной жизни» Ткачев признавал «разумный, аиали- тико-критический метод» или «рацнопальнып, исторический метод». За образец такого метода брались прежде всего естественные науки, которые первые «выработали наиболее точные п целесообразные приемы критического отношения к изучаемым явлениям» (VI, 291).

К плодотворным результатам такого метода Ткачев относил «гипотезу экономического объяснения социальных явлений», которая лежит в оспове его социологической концепции и противостоит по субъективному убеждению ее адепта всем формам идеалистической философии исто- рип, согласно которым история общественного развития есть в сущности история мысли.

Ткачев не проводил существенного различия между законами истории человеческого общества и законами социологии. Социология, по его мнению, изучает явления социальной жизни, данный социальный организм. Поскольку развитие данного социального организма и есть его история, то законы первого являются по необходимости законами второго. История как дисциплина есть, следовательно, часть социологии. Социология Ткачева — первая в России наиболее полно и тщательно отработанная, правда, не всегда последовательно проведенная концепция «экономического материализма», возникшая и развивавшаяся под влиянием Марксова материалисти-ческого понимания истории, а также политико-экономической литературы, идущей от английских классиков-эко- помнстов и их последователей.

Перед социологией Ткачев ставил задачу составить ясное, строго научное понятие о чрезвычайно сложных общественных отношениях, свести разнообразие общественной жизни к сиптезу, отыскать в беспрерывной и внешне совершенно хаотической смене явлений определенное постоянство. В конечпом итоге цель социологии — «установить закон общественного движения» . В этом отношении свое понимание научного способа познания социальных явлений Ткачев противопоставлял эмпиризму, огра-ничивавшемуся описанием и классификацией явлепий. Он выступал за такое знание общественной жизни, которое «открывает скрытый смысл ее явлепий и дает верные, разумные критерии для их оценки» (VI, 314). Основанная на «примерах точной пауки», эта социология пе имеет, по мысли Ткачева, ничего общего с априорпыми построениями «старой метафизики», особенно с фаталистической философией истории, а также с окказионализмом, под которым он понимал учения, усматривающие в истории лишь игру капризпого случая и трактующие исторические со-бытия вне какой-либо взаимной связи и последователь-ности. Ткачев — противник отождествления закопов общественного развития и закопов природы. Органическое направление в социологии и социал-дарвинизм подвергнуты им систематической и весьма эффективной критике. Одной из фундаментальнейших посылок социологии Тка- чева является утверждение о том, что личность — необходимое следствие определенных закономерностей общественного развития и действует в определенных экономических условиях, которые она не может игнорировать. С этих, как казалось Ткачеву, позиций объективного метода он критиковал субъективистские социологические концепции, в первую очередь П. JL Лаврова, проти-вопоставляя последнему свое понимание роли личности как главного деятеля исторического процесса. В отличие от индивидуалистических концепций прогресса Лаврова и Михайловского, в которых критерием прогресса выступает отдельная «критически мыслящая» личность, теория прогресса Ткачева является уравнительной, покоится на мысли о необходимости ликвидации различий между ин-дивидуальностями и достижения ндеальпого, социалистического строя будущего, основанного на «вполне уравнительном распределении счастья между всеми членами данного общества». Счастье всех индивидов — конечная цель п верховный критерий прогресса общества, критерий прогрессивности всех его форм.

В социологической концепции Ткачева, как и в других частях его мировоззрения, есть чисто научный теоретический аспект. Речь здесь идет, например, о его взглядах на метод социальных наук, о сходстве и отличиях последнего от метода наук естественных, на вопрос о характере исторических законов, о роли науки, зпания, идей, материального фактора в общественной жизни. В данном случае Ткачева как социолога правомерно сравнивать с дру-гими социологами, как западными, так и российскими. II разумеется, выявление характера его социологической ориентации в «профессиональном», так сказать, отношении — одна из интересных для историка тем. Однако читатель, знакомящийся впервые с публицистикой Ткачева, не должен ожидать, что он найдет в его статьях какие-то особенно оригинальные и имеющие для социологической науки особепно большое теоретическое значение идеи. С «чисто научной» точки зрения социологические взгляды Ткачева не играли особенно большой роли даже в 60— 80-х годах XIX в. Но если мы примем во внимание другой аспект мировоззрения Ткачева, органическую связь, переплетение собственно теоретических идей с его практически политической программой, с этической установкой революционера, то его социологическая публицистика засверкает красками неповторимости, оригинальности и большой исторической значимости. Социологические идеи Ткачева явились основой целого направления в рос-сийском революционном народничестве.

Главную задачу всех общественных наук Ткачев усматривал в решении вопроса о социалистическом строе будущего. С его точки зрения, конечная цель и социолога, и историка, и экономиста, и правоведа, и моралиста, и всех других обществоведов заключается в том, чтобы выработать такие мысли и теории, от практического осуществления которых будет зависеть «улучшение и правильное развитие условий общественного быта», а тем самым общественные пауки должны послужить «партии прогресса», призванпой непосредственно осуществить практическое преобразование отжившего общественного строя на началах социализма. Не как профессиональный социолог, а как социолог-народник, основатель и глава целого направления в народническом движепии и в народнической общественной мысли, как деятель, давший этому направлению оригинальное теоретическое, в том числе социологическое, а в определенном смысле и философское обоснование,— вот таким должен предстать перед нами Ткачев, если мы хотим определить историческую значимость его деятельности, выявить сходства и отличия его от других идеологов российского революционного народ-ничества.

Присмотримся теперь поближе к важнейшим составным частям социологии Ткачева.

Критические выпады Ткачева против фатализма несли на себе особенно большую теоретическую и практическую нагрузку. Фатализм отвергается потому прежде всего, что он «уничтожает индивидуальную свободу и сводит принцип личной самодеятельности к нулю» . В противовес фатализму Ткачев доказывал, что личность не является в историческом процессе слепым, страдательным орудием, напротив, это — активный и самостоятельный деятель.

Критика Ткачевым фаталистического действия непреложных, от людей независимых законов не означает, однако, что он отрицает вообще закономерпость общественного развития, является сторонником исторического волюнтаризма и субъективизма, в соответствии с которыми сознание, воля и страсть творят действительность. Смысл протеста Ткачева против идеи «безусловных», независимых от людей законов в другом. Прежде всего смысл этот просматривается уже в проводимом им строгом разграничении законов природы и законов истории. Если «законы органического и неорганического развития вечны, однообразны, неизменпы и непреложны», если «оргапические и неорганические тела могут существовать только под условием слепого и постоянного повиновения этим законам», то иной характер носят законы истории: законы общественные являются продуктом человеческой воли и расчета; «опи возпнкают и уничтожаются вместе с обществом». Социальные законы могут изменяться и совершенствоваться — вот в чем, по Ткачеву, «коренное и неизгладимое различие между организмом общества и животным организмом» (V, 302).

Идея исторического характера общественных законов, коренным образом отличных от естественных законов, помогала Ткачеву в его критике органического направления в социологии и социал-дарвинизма. Представления Ткачева об органической природе находились под сильным влиянием «философии биологии» Спепсера. «Оргапические» же идеи Спенсера применительно к социологии оп оценивал иначе. «В высшей степепн плодотворная в применении к естественным наукам, к изучению органической и неорганической природы, идея органического про-гресса становится бесплодной и мертвящей в применении к науке об обществе» (V, 300).

Глубокое убеждение Ткачева в том, что методы естествознания неприменимы в сфере социальных наук, очень ярко проявилось в его отношении к социал-дарвинизму. Принцип «зависимости жизни и размпожения организма от условий питания», примененный Дарвином к явлениям оргапнческоп природы, привел «к великим гениаль пым обобщениям, которых достаточно для того, чтобы обессмертить его имя в науке». Мальтус же, по Ткачеву, «вздумав этой нстипой обт^ясннть некоторые явлепия экономической жизни, пришел к нелепым абсурдам, которых слишком даже много, чтобы сделать его имя навеки бесславным» (II, 112). Если в органической природе борьба за существование «является фактом первоначальным, основным фактом, с которого начинается органическая жизнь, которым объясняется и из которого выводится вся история органических форм», если в природе «это почти единственный фактор органического развития, это неизбежное и необходимое условие органического прогресса», то в обществе борьба за существование является фактом производным, является продуктом «известных экономических отношений» (II, 113). «Что такое ка-питал, почему и как люди начинают за него бороться? — вот вопрос, в котором исчерпывается вся сущность социальной науки» (II, 114).

Отрицание Ткачевым тождества законов природы и законов истории, признание исторического, изменяющегося характера последних, критика идеи непреложности, безусловности, независимости от людей исторических законов, естественно, ставит вопрос о том, прнзпавал ли он объективный характер социологических законов. Ответ на последний вопрос — положительный. В отличие от Лаврова и в противовес ему Ткачев энергично выступал против субъективизма в социологии. И хотя в целом Ткачев не вышел за рамки народнической субъективной социологии, в его критике субъективного метода важно отметить «объективистские» (в смысле: «противоположные субъективистским») тенденции. Осуждепию подлежали все те историки, которые в выборе, комбинировании и освещении исторических фактов руководствуются «своими субъективными ощущениями, своими личными вкусами и воззрениями», стремясь «провести свою идейку, оправдать свой идеал», вместо того чтобы заботиться «о реальной связи исторических явлений, о действительном, объективном соотношении изучаемых фактов» (III, 199). «История есть ряд неизбежных иеобходимо- стей, неразрывная цепь причин и следствий» (III, 193) — с этой позиции велась Ткачевым критика метода Лаврова.

Метод Лаврова не без оснований представлялся Ткачеву методом субъективно-метафизическим. В противовес Лаврову он не усматривал принципиальной разницы между задачами историка и социолога. Вся общественная жизнь одного парода не похожа на жизнь другого парода или даже одного и того же народа в разные исторические периоды. Но между различными сторонами этой жизни у всех народов во все периоды могут существовать «одни и те же постояппые, необходимые отпошения», исследование которых и входит в задачу историка. Открывая необходимые связи, историк открывает тем самым исторический закон — «закон, настолько же всеобщий и непре-ложный, как и любой из законов химии, биологии и т. п.» (III, 202). Одним словом, в отличие от Лаврова Ткачев признает наличие в истории человечества законов, «которые управляют и предопределяют течение исторических событий» (там же). Лавров ставил перед историками задачу классифицировать исторические события в соотношении со своим представлением о сущности человеческого прогресса. Ему казалось важным выяснить, «представляют ли исторические события сознательное стремление к тому прогрессу, который сознан историками, как цель человеческого развития?». Ткачев же задачу историка видит в том, «чтобы изучить и определить необходимую связь и внутреннюю логику исторических фактов, последовательность н сосуществование вырабатываемых историей общественных состоянии» (III, 199). Эти необходимые связи являются объективными и не зависят от субъективных воззрений исследователя. Главный упрек Ткачева в адрес Лаврова состоит в том, что тот произ-вольно выбирал и комбинировал исторические факты в угоду известного идеала, известпой доктрины.

Если таким образом критика субъективизма Лаврова ведется Ткачевым с позиции, в которой совершенно очевиден элемент об7>ективизма, возникает существенно важный вопрос: не выводит ли это Ткачева за рамки субъективной идеологии? Оказывается, нет, не выводит. Объективное отношение к предмету, по мнению Ткачева, необходимо не только в естественных, но и в общественных науках. Но объективное отношение к историческим фактам не означает беспристрастного, некритического от-ношения: «От естествоиспытателя мы требуем только, чтобы оп, отметив известный факт, точно его описал, указав его связь с фактами предыдущими, последующими и сосуществующими. Для историка этого мало: он должен, кроме того, показать, насколько отмеченный им факт приближает или удаляет общество от его конечной цели — счастья всех его членов; он должен отнестись к нему критически, и чем строже, чем беспощаднее будет его критика, тем лучше он выполнит свою задачу, тем поучительнее будет его история. Историк, не умеющий осуждать прошлого, должен быть дурпым человеком и еще более дурным гражданином. Под флером его исторического беспристрастия позорно прячутся раболепие и малодушие» (II, 97). Это уже весьма походит на рассуждения Лаврова.

Теория личности — неизменпый и по существу центральный компонент социологических построений всех

Идеологов народничества. Позиция Ткачева по этой проблеме своеобразна. Частично она расходится с лаврнз- мом, частично совпадает. Зная о средневековых спорах о свободе воли и детерминизма, называя метафизической теорию свободпой воли, согласно которой «свобода есть не что иное, как пекоторая способность человека действовать самопроизвольно, не подчиняясь повсюду господствующему закону причинности» (III, 186), Ткачев в противовес волюнтаризму доказывает, что человеческое «я» является продуктом длинного ряда причин, вполне зависит от среды, в которой живет, связано неразрывными узами со множеством других человеческих «я»; человеческое «я» есть «лишь одно из маленьких звеньев в бесконечной цепи причин и следствии, — иными словами, одпо из про- явлениії той необходимости, которую в былое время противополагали «свободе»» (III, 187). Каким же образом в таком случае личность не только пе является слепым, страдательным элементом, но, наоборот, активным п самостоятельным деятелем, тем более что, согласно социологической концепции Ткачева, личность является главным деятелем исторического процесса?

Во-первых, по Ткачеву, принцип причинности не противоречит идее активности личности. «Являясь, с одной стороны, последствием предшествующих звеньев в мировой цепи причин и следствий, она, с другой стороны, играет роль причины для звеньев последующих» (III, 193), так что в этом смысле личность может проявить свою активность.

Поскольку, во-вторых, личность «определяется не только событиями и условиями предшествующей ей общественной истории, но и многими другими событиями и условиями, не входящими в область «общественной истории»», т. е. условиями и событиями случайными, она «постоянно вносит в процесс развития общественной жизни много такого, что не только пе обусловливается, но подчас даже регаительпо противоречит как предшествующим историческим посылкам, так и данным условиям общественности» (III, 193). Иными словами говоря, поскольку в истории не все детерминировано, в ней наличествует множество случайного, возникает сфера, где личность может проявить себя свободно.

Влияние теории экономического объяснения социаль-ных явлений, которой придерживался Ткачев, сказалось и на его представлениях о роли личности в истории. Те- вне о том, что личность является главным деятелем исторического процесса, еще не значит, что этой личности «все позволено». «Личная деятельность может разрушить то, что создали века, и проложить новую дорогу для дальнейшего развития человечества». Но все дело в том, что деятельность личности в истории, в глазах Ткачева, — это не вообще любая деятельность. «Произвольная» деятельность не будет иметь исторического значения, будет иметь «минутное, эфемерное значение», если она не опи-рается на «какие-нибудь реальпые общественные элементы», если эта деятельность не находит «поддержку и оправдание в данных условиях экономического быта народа».

Выводы Ткачева относительно роли личности в истории никак не укладываются в оценки, согласно которым он положил якобы в основу своей концепции сознание, волю и действие. «...Никакая история, если только это действительно история, а не биография, не должна, — по Ткачеву,— игнорировать экономическими факторами, не может и не должна оставлять без внимания те общие экономические условия социального быта, среди которых действуют те или другие личности» (1, 259).

Знакомство с позицией Ткачева по проблемам, актпвио обсуждавшимся в народнической социологии 70—90-х годов XIX в. (природа и общество, характер законов истории, роль личности в истории и т. д.) выявляет одну именпо для его социологии характерную тенденцию: постоянные ссылки на гипотезу экономического объяснения истории. Известными экономическими отношениями он объясняет, как мы видели, «борьбу за существование в обществе»; вопрос о капитале и борьбе за него является для него сущностью социальиоіі науки. И при обсуждении «святая святых» народнической доктрины — теории личности оп не может обойтись без указаний на «общие экономические условия», в которых действует личность.

Под углом зрения гипотезы экономического объяснения социальных явлений естественным представляется Ткачеву порядок, по которому «в политической сфере всегда господствуют только те классы, которые господствуют в сфере экономической; действительно, фактическое поль-зование политическими правами возможно только при экономической самостоятельности» (I, 410).

В условиях неразвитости общественных отпошений пореформенной России, сравнительно медленно развпвав- шейся по буржуазному пути, когда грани между Классами, сословиями п социальными группами русского общества еще не обозначились с достаточной резкостью, когда в обществе широкой популярностью пользовались идеи о якобы «бессословном», «надклассовом» характере русской интеллигенции, важное значение имели мысли Ткачева о связи тех или иных групп интеллигенции с интересами соответствующих классов и сословий.

Для идеалистических концепций философии истории законы развития общества суть в основе своей законы движения мысли. Ткачев принципиально иначе трактует роль идейного фактора, объявляя его производным от экономического. «Мировоззрение людей и характер их деятельности всегда определяются,— но Ткачеву,— условиями их экономического быта» (I, 276). Торговля выступает у него тем «могущественным экономическим рычагом», который переворачивает верования людей, способствует искоренению религиозных предрассудков, объединяет общими интересами «людей различных национальностей и различпых религиозных сект» (V, 123). Экономический фактор проливает «нстиппый свет на различные явлепия литературного мира» (V, 181). Деятельность Вольтера как лучшего и полнейшего представителя XVIII — «буржуазного» века является в глазах Ткачева свидетельством «тесной зависимости литературы, поэзии и философии от данного экономического status quo» (V, 189). Образно идея зависимости литературы от экономического фактора выражается таким, например, призывом: «...общество, если ты желаешь иметь хорошую литературу, постарайся устроить свой экономический быт иа рациональных условиях» (V, 179).

Гипотеза экономического объяснения социальных явлений связана у Ткачева и с теорией прогресса; она придает последней вид, существенно отличающий ее от широко распространенных в России 70—80-х годов теорий прогресса Лаврова и Михайловского. Но вместе с тем как раз взгляды Ткачева на общественный прогресс лишний раз свидетельствуют о том, что его социология в целом, несмотря на явно выраженную в ней тепденцию к объективистскому по своему характеру «экономическому материализму», отнюдь не выходит за рамки субъективистской в основе народнической социологии. Например, спор Ткачева с Лавровым — это не спор представителей принципиально различных социологических теорий, а скорее столкновение «видовых» концепций внутри одной «родовой» народнической социологии. Мы уже отметили сход-ство в трактовке центральной для них социологической категории личности; общей у них была оппозиция фатализму, органицизму и социал-дарвинизму, общей у них была идея критического осмысления истории с учетом общественного идеала. Ткачеву также присущи и элементы антропологизма. Есть элементы сходства и в их теориях прогресса.

Ткачев выделяет три главных момента в понятии «прогресс»: движение, определенное направление, цель движения.

Хотя понятие прогресса, пишет Ткачев, всегда ассоци-ируется с иопятием движепия, однако это не тождественные понятия. С одной стороны, понятие прогресса шире понятия движения, с другой — ?же. «Движение не обнимает собою всего прогресса, но и прогресс пе обнимает всего движения» (II, 176). Понятие прогресса «всегда предполагает некоторое движение, т. е. ряд изменений, следующих в одном и том же направлении и стремящихся к достижению или осуществлению известной цели. С точки зрения этой цели человек оценивает движение, она — критерий прогресса. И где нет этого критерия, где эта цель для человека неуловима, там и понятие прогресса немыслимо» (II, 177).

Если природе нельзя навязывать цели, то человеческому обществу, оказывается, можпо и должно. «...Общество имеет и должно иметь какую-нибудь цель; общество без цели логически пемыслимо» (II, 198). Что же за цель у общества? «...Цель жизни и деятельности каждого от-дельного индивида есть счастье; следовательно, и целыо человеческого общежития, целыо гражданского общества должно быть счастье всех ипдивидов, его составляющих. Если такова конечная цель гражданского общества, то, значит, она же должпа быть и критерием его исторического развития, его прогресса» (II, 96).

В учении о счастье, по Ткачеву, сходятся задачи и социологии, и этики, и социалистической теории. Все они обосновывают общий идеал, а таковым является «вполпе уравнительное распределение счастья между всеми членами данного общества» . «...Вопрос об общественном или общем счастье сводится к вопросу об установлении таких общественных условий, при которых все члены общества могли бы равномерно развивать все разнообразные потребности человеческого организма, постоянно увеличивать число их и вместе с тем свободно п беспрепятственно удовлетворять их по мере возникновения» .

«Конечную, единственную цель человеческого общества», «верховный критерий исторического социального прогресса» Ткачев формулировал и в иных понятиях. Это, по его мнению, установление не просто политического, юридического и экономического равенства людей, по установление возможно полпого оргапического и физиологического равенства индивидуальностей и приведение потребностей всех и каждого в полную гармонию со средствами к их удовлетворению (см. II, 206—207). Такое «уравнивание» противостоит лозунгу Михайловского «борьбы за индивидуальность» и учению Лаврова о личности. Разнообразие индивидуальностей, по Ткачеву, «порождает разнообразие и противоречие индивидуальных целей»; при таких условиях «осуществление обществом его задачи логически пемыслимо» (II, 206). И Ткачев размышляет над тем, как уравнять ипдпвидуальиости.

Это можно сделать путем объединения или уравнивания жизненпых целей различпых людей через систему воспитания и общность условий жизни.

Объективной основой индивидуального человеческого счастья Ткачев считает «возможно полпое удовлетворение возможпо полного числа разнообразных потребностей организма человека». Но средства существования, находящиеся в распоряжении общества, могут быть недостаточными для удовлетворения всех потребностей. Значит, нужно устанавливать гармонию между средствами и по-требностями организма. В данном случае развитие индивидуальности должно быть поставлено в зависимость от количества и качества средств, которыми общество располагает при данной производительности труда. Установить гармонию потребности и средств означает: «развивать в своих членах только те потребпости, которые могут быть удовлетворены данной производительностью труда или которые могут непосредственно увеличить эту производительность или уменьшить трату на поддержание и развитие индивидуальности» (II, 205—206).

Многие изложенные до сих пор мысли Ткачева о прогрессе в обществе не имеют прямого касательства к его «экономическому материализму», по попытки связать увеличение средств существования ради удовлетворения человеческих потребностей с ростом производительности труда, установление зависимости между производительностью труда и развитием индивидуальности напоминают о том, что и в данном случае Ткачев остается верен теории экономического объяснения социальных явлений. Эта теория, согласно Ткачеву, «верует в социальный прогресс только при одном условии, если экономические принципы, порождающие беспрестанное движение и метаморфозы в социальном мире, разумны и справедливы... Прогресс же, т. е. совершенствование в хорошую сторону, явится только тогда, когда вместо худого и неразумного приицина в основу всего ляжет принцип хороший и разумный. Развитием этого принципа будет прогресс» (V, 93).

Из общих формул прогресса Ткачев выводит критерий прогрессивности или регрессивности общественных форм, которыми должна руководствоваться «партия прогресса»: «Все те формы, все те явления общественной жизни,— встречается ли она с ипми в политической, юридической, экономической или нравственной области, — в которых обнаруживается тенденция уравнять индивидуальности и установить гармонию между потребностями и средствами к их удовлетворению, должны быть рассматриваемы, с ее точки зреиня, как прогрессивные. Наоборот, те формы и те явлення, в которых обнаруживаются противопо-ложные тенденции или только одна из указанных тенденций, должны быть рассматриваемы как регрессивные, и к ним она должна относиться отрицательно» (II, 208).

Существуют две категории юридических, политических и иных форм общественной жизни, соответствующих «двум антагонистическим экономическим началам». Для одного начала характерны: «борьба индивидуальных сил, антагонизм частных интересов как следствие устранения коллективной власти от всякого вмешательства в распределение труда и вознаграждения, от всякого регулирования индивидуальных потребностей и приведения их в гармонню с потребностями всех и каждого» (II, 208— 209). Это общество, где господствует частное, индивидуальное право. Для общества, покоящегося на противоположном «экономическом начале», характерна, наоборот, «гармония частных интересов и точная соразмерность средств и потребностей каждого со средствами и потребностями всех» (II, 209). Это общество, в котором господствует общественное, коллективное право. Ткачев, разумеется, сторонник коллективистского идеала общественного устройства.

Обратимся теперь к паиболее общим формулировкам, которые дал Ткачев «гипотезе экономического объяснения социальных явлений»: «...Все явления юридические и политические представляют не более как прямые юридические последствия явлений жизни экономической; эта жизнь юридическая и политическая есть, так сказать, только зеркало, в котором отражается экономический быт народа» (I, 69). «...Господствующая философия, религия и наука есть не более не менее как зеркало, в котором с математической точностью отражаются и повторяются экономические потребности данного времени и народа» (V, 116); «...вся общественная жизнь во всех своих проявлениях, со своей литературой, наукой, религией, политическим и юридическим бытом, есть не что иное, как продукт известных экономических принципов, лежащих в основе всех этих социальных явлений. Данные экономические принципы, последовательно развиваясь, комбинируют известным образом человеческие отношения, порождают промышленность и торговлю, науку и философию, соответствующие политические формы, соответствующий юридический быт, порождают, одним словом, всю нашу цивилизацию, делают весь наш прогресс» (V, 93).

Конечно, влияние на Ткачева Марксова материалистического понимания истории несомненно. И действительно, Ткачев не раз ссылался на авторитет Маркса, когда ему приходилось защищать гипотезу экономического объяснения истории. Но вопрос об отношении «экономического материализма» Ткачева к материалистическому пониманию истории Маркса решается отнюдь не так просто, как его пытались в свое время решить исследователи, объявившие идеолога народничества чуть ли не первым русским марксистом, а ткачевизм — чуть ли не источником большевизма.

Уже сам перечень лиц, которых Ткачев включает в число сторонников этой гипотезы, в определенной степени ориентирует нас в вопросе об общем характере его представлений о сути этой гипотезы. Так, он включил сюда А. Смита и Г. Данкварта. Сторонником эконо- мического объяснения социальных явлений выступает у Ткачева также 10. Жуковский. Наконец, Ткачев первым в России публично заявил, что еще в 1859 г. «известный немецкий изгнанник Карл Маркс» формулировал принцип экономического объяснения социальных явлений «самым точным и определенным образом» (I, 69—70). В рецензии на книги Ю. Жуковского «Политические и общественные теории XVI века» и «Прудон и Луи Блан» Ткачев приводит «подлинные слова» Маркса из предисловия к «К критике политической экономии» (100).

Ткачев был убежден, что его трактовка «гипотезы эко-номического объяснения социальных явлений» аналогична Марксовой. «Я полагаю, — писал он, — что все явлепия политического, нравственного и интеллектуального мира в последнем анализе сводятся к явлениям экономического мира и «экономической структуре» общества, как выражается Маркс» (I, 445).

Но, увы, сами по себе ссылки на Маркса отнюдь еще не достаточная гарантия адекватного усвоения Ткачевым идей предисловия к «К критике политической экономии». Критика Ткачевым фатализма и субъективизма, признание историчности социологических законов, признание причинности и детерминизма в истории, объективного характера ее законов, стремление включить личность в общую историческую цепь причин и следствий, признание обусловленности исторического прогресса и деятельности личности экономическими условиями и обстоятельствами — все это гармонирует с общими положениями экономического объяснения истории. Однако мы уже заметили, что несмотря на все отмеченные принципы Ткачев объявляет личность главным деятелем исторического процесса. В мыслях Ткачева о прогрессе в обществе совершенно явно просматривается среди прочих и критерий нравст-венный: счастье как цель общества, связь идеи прогресса в обществе пе с тем, что есть, а с тем, что должно быть, отождествление общественного идеала социологии и этики — все это весьма сближает его теорию с теорией прогресса Лаврова и Михайловского, хотя уравнительный идеал, элементы объективизма и «экономического материализма» Ткачева пе дают оснований для слишком большого сближения теорий прогресса этих трех идеологов народничества.

Может быть здесь у Ткачева один принцип просто противоречит другому? Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что противоречия здесь нет. Все дело в том, что в самом существе гипотезы экономического объяснения социальных явлений в том виде, как ее воспринимал Ткачев, были изначально заложены предпосылки для неожиданного на первый взгляд «скачка» от объективистского «экономического материализма» к субъективно- идеалистическому тезису о том, что личность является главным деятелем исторического процесса.

При всем внешнем сходстве формулировок Ткачева и формулировок Маркса о существе материалистического понимания истории, между ними есть принципиальные расхождения. Во взглядах Ткачева, составляющих в со-вокупности его «экономический материализм», в центре внимания находится понятие личный, «экономический интерес», толковавшийся нашим социологом как исходный, основополагающий принцип социологии. В цитнро- ванпой рецензии на книги Ю. Жуковского, сразу же после указании на формулировки «гипотезы экономического материализма» из Марксова предисловия «К критике политической экономии» Ткачев пишет: «Личный интерес, стремление к улучшению своего иоложепия, к расширению средств существования, наслаждения и обладания пад миром бесспорно составляют главный стимул как в деятельности индивидуума, так и целого общества. А так как улучшение благосостояния человека и расши-рение его средств прежде всего выражается в обеспече-нии его суммой вещей или материальных предметов, то отсюда естественно следует, что общее историческое стремление человека к улучшению своего положепия прежде всего должно выражаться в интересе экономическому который таким образом и составляет настоящую закваску, настоящее начало, своеобразно выражающееся в праве и политике» (I, 70). И не только в них. С точки зрения Ткачева, любая общественная идея «всегда является воплощением, выражением, если хотите, теоретической реакцией какого-нибудь экономического интереса, прежде чем она возникла, этот интерес уже существовал, она явилась для него и ради него» (I. 445). А отсюда и соответствующая методология исследования социальных явлений. «...Оставаясь верным этой исходной точке,— говорит Ткачев о гипотезе экономического объяснения социальных явлений,— я, встречаясь с каким-нибудь фактом, с каким-нибудь крупным явлением из об-щественной жизни, с какой-нибудь социальной теорией, с какнм-ннбудь нравственным правилом и воззрением, стараюсь прежде всего вывести его из данных экономических отношений, объяснить его разными хозяйственными расчетами и соображениями» (I, 445).

Даже если взять лишь одну наиболее общую формулировку принципов материалистического понимания истории из предисловия к «К критике политической экономии», на которое ссылался Ткачев, то там в числе необходимых компонентов Марксом отмечаются положения об определяющей роли способа производства, о диалектике производительных сил и производственных отношений, о диалектике экономического базиса, политической, юридической надстройки и форм общественного сознания, о закономерной смене общественно-экономических формаций. Если Марксову концепцию материалистического понимания истории «сводить» к одной, наиболее общей идее, то такой главной идеей социологической системы Маркса является идея общественных отношении производства. Ткачевские формулировки «гипотезы экономического материализма» являются всего лишь бледной тенью богатого содержанием предисловия к «Критике политической экономии». Ткачеву роль «экономической структуры» виделась по преимуществу в том, как она влияла "на формирование осознанного, личного интереса, осознанных личных «расчетов и соображений». А поскольку во главу угла ставится принцип личной выгоды, личного экономического интереса, «расчета и соображения», причем этот принцип квалифицируется как «глав-нейший стимул человеческой деятельности», господствующий и в сфере торговли и промышленности, и в сфере нравственности (принцип утилитаризма), экономическое объяснение социальных явлений приобретает весьма своеобразный, для Ткачева очень характерный вид.

«Экономический расчет руководит человеком во всех его действиях и соображениях. Но расчет может быть правилен и неправилен, его правильность зависит от степени умственного развития рассчитывающего человека» . А результатом неправильного расчета «явился тот строй экономических отношений, который делает людей несчастными, давая одним слишком много, другим слишком мало, хотя и то и другое худо» . Типичный пороч- ный круг! То из экономических расчетов выводятся все «умственные продукты», то умственным развитием обусловливаются экономические интересы.

Разительная неадекватность этой социологической концепции материалистическому пониманию истории Маркса бросается в глаза. Но, констатируя этот факт, следует подчеркнуть одновременно, что «экономический материализм» Ткачева возник и развивается все-таки под влиянием материалистического понимания истории К. Маркса. Гипотеза экономического объяснения социальных явлепий придала социологической концепции Ткачева определенную цельность и выдвинула ее на передовые позиции в борьбе с господствовавшими тогда реакционными идеалистическими философско-нсторическими тео-риями.

В литературе встречается точка зрения, согласно которой революционная программа Ткачева квалифицируется чуть ли не как чистый волюнтаризм, по аналогии с деятельностью Бланки, который был, как отмечал Ф. Энгельс, социалистом «только по чувству» и не имел сколько-нибудь разработанной социалистической теории. Но если Ткачев ординарный волюнтарист, у которого, как у Бланки, чувства, воля и действие революционера играют определяющую роль, не ясной представляется связь такого волюнтаризма с приверженностью идеолога русского бланкизма (как это давно установлено в советской литературе) идеям «экономического материализма», который, как правило, исповедовался деятелями, склонными к объективизму. Если мы присмотримся к основным со-ставным элементам практически-политической программы Ткачева, то заметим, что повсюду «экономический материализм» выступает ближайшим теоретическим социологическим обоснованием этой программы. В глазах Ткачева гипотеза экономического объяснения истории, интерес к которой он проявил еще в 60-е годы — это целое мировоззрение, великое практическое значение которого «заключается в том, что оно сосредоточивает энергию и деятельность людей, искренно предапных общественному делу, около самых насущных, животрепещущих интересов народа и таким образом заранее обеспечивает им сочувствие и поддержку с той стороны, с которой она всего нужнее. Указывая на истинную причину, на истинный корень зла, оно предохраняет их от дорогой, но всегда бесплодной борьбы с неизбежными последствиями этой причины и, доказывая в то же время, что эта причина далеко не так фатальна и неизбежна, как думают многие, и что для устранения ее достаточно доброй решимости и ясного понимания дела,— оно ободряет и возбуждает к прямой практической деятельности» (I, 70).

IV

Отдавая при выработке своего мировоззрения пальму первенства науке, и прежде всего наукам социальным, Ткачев, как и многие идеологи и практики пародпическо- го движения, весьма сдержанно относился к философии. Его взгляды на философию нпогда выражались в столь необычной и резкой форме, что они вызвали в русской печати исключительно бурную реакцию и дали одному из критиков повод обозвать Ткачева дикарем, мысль которого еще и не начинала обычного цикла развития и который лишь по видимости является европейски образованным человеком.

Читателю, привыкшему почтительно относиться к философии как к царице наук, резали, конечно, ухо такие выражения, употреблявшиеся Ткачевым: «безысходный лабиринт философии», «непроницаемые дебри философского леса», «необъятные кучи философского мусора». Прогноз Ткачева о будущем философии шокировал. Философия, как и мифология, «со своими когда то многочисленными, но в настоящее время значительно поубавившимися, чахлыми и больными потомками» отживает свой век (VI, 324). Общественное же значение существования философии в настоящем Ткачев не только пе считал полезным, но даже вредным. «В настоящее время,— писал он,— можно сказать почти с безусловной достоверностью, что философия потеряла свой кредит в глазах каждого здравомыслящего человека. Никто уже теперь не верит в ее шарлатанские обещания, никто не предается ей с тем страстным увлечением, с каким это делалось прежде и с каким еще и теперь сотни тружеников посвящают себя этой ученой эквилибристике. Если здравомыслящие люди и обращают па философию свое внимание, то это делается единственно только для того, чтобы или посмеяться над нею, или кольнуть людей за их упорную глупость и их удивительное легковерие. Серьезпо заниматься философией может теперь или человек полупомешанный, или человек дурно развитый, или крайне невежествен- ный». Занятия философией Ткачев отнес к сферам деятель-ности, которые «отвлекают ум от серьезных вопросов», «ослабляют его наркотическими вымыслами и не способствуют ни на одну йоту прогрессу мысли», «развращают эту мысль, дают ей такое направление, при котором она теряет способность к производительной деятельности». Философские занятия — это, по Ткачеву, род социального паразитизма. «От чернорабочего берут последние гроши и содержат на эти гроши философов, которые взамен взятых грошей не дают чернорабочему ничего, кроме печатных листов, испачканных какими-то глупыми, лишенными человеческого смысла фразами. Разве это пе значит платить фальшивыми жетонами за настоящее золото?» И наконец, выносится окончательный приговор: «...до тех пор, пока есть люди, занимающиеся философией, пишущие и печатающие философские трактаты и рассуждения, до тех пор другие, более здравомыслящие люди не дол-жны переставать доказывать этим паразитам, что работа их равняется плевкам в потолок и что подобная эксплуатация человеческой глупости безнравственна и возмутительна» (V, 171 — 172).

Такого рода тирады могут кого угодно ввести в заблуждение. Между тем позиция Ткачева в отношении философии отнюдь не укладывается в рамки обычного попятия «философский нигилизм», которое прежде всего приходит на память при первом чтении ткачевских фи- липпик против философии.

Следует вспомнить об основных критериях, которыми руководствовался российский якобинец в своих размышлениях о любой сфере теоретической деятельности, о философии в том числе. Ткачев оценивал философию прежде всего с точки зрения ее влияния на общественную жизнь, ее социальной значимости, практической полезности, ее роли в освободительном движении.

В данном случае взгляды Ткачева на философию перекликаются с некоторыми высказываниями Д. И. Писарева, который главным пороком философии, особенно идеа-листической, считал ее «практическую бесполезность», а не «логическую непоследовательность». Кроме того, Ткачев высказал претензии к философии и «с чисто научной точки зрения». Он пе без оснований и не без успеха пытался доказать несостоятельность философии как «ме-тафизики», как «науки паук», стоящей пад конкретными естественными и общественными науками,

Во взглядах Ткачева на философию следует также разграничить его по преимуществу резко отрицательное, сугубо критическое отношение к идеалистической философии и отношение к материалистическим системам прошлого, которые так же оценивались весьма критически, но вместе с тем в основных аспектах с симпатией.

Когда Ткачев цитировал Льюиса, для которого история философии являлась всего лишь историей человеческих заблуждений, то в первую очередь это касалось истории идеализма. Во всей истории идеализма, с точки зрения Ткачева, есть лишь несколько исключений, когда идеализм выступал в роли сравнительно полезной сферы деятельности. Это время «городского идеализма», т. е. идеализма, возникшего на «городской почве», вызванного «успехами городской промышленности» и проявившегося «в усиленной деятельности человеческого интеллекта».

Последующее «жалкое бессилие немецкого идеализма» сказалось, как считает Ткачев, «с поучительной наглядностью и с особенпой рельефностью» в конце XVIII — начале XIX в. Не удивительно, что с этой точки зрения Ткачев величал Гегеля не иначе как статским советником, объявлял его «консерватнвнейшим из консервативных философов», с иронией писал о «немецких метафизиках гегелианской школы», «которые уже давно сданы в архив и вспоминать о которых даже совестно» (III, 310, 309).

Иногда Ткачев готов был, правда, признать, что Гегель приносил в свое время пользу, что философия в целом была в свое время полезна. Но ему казалось, что судьба философии одинакова с судьбой алхимии, которая тоже в свое время приносила известную пользу и имела «свою относительную цену, но затем была полностью и заслуженно отвергнута».

65

3 П. Н. Ткачев, т. 1.

Раз счастливый период истории идеализма давным- давно прошел и общественное значение «городского идеа-лизма» стало таким же, каким было в свое время значе-ние средневековой схоластики, «монастырского догматизма», то Ткачев не жалеет сил для бескомпромиссного развенчания идеалистической философии и с научной, и с общественной точки зрения. Понятия «философия» и «метафизика» соединяются Ткачевым знаком равенства как синонимы, причем содержание и задачи философии = метафизики как науки связываются для него с идеализ-

мом, так что философия, метафизика становятся и синонимами идеализма.

Идеализм, по глубокому убеждению Ткачева, искажает действительность, обезображивает своей фантазией. «Идеалиста можно сравнить с человеком, у которого испорчено зрение, испорчено таким образом, что все предметы, находящиеся у него перед глазами, он вндит вверх ногами или — чтобы взять пример, ближе идущий к делу,— погруженными в какой-то чудный и таинственный эфир, распространяющий повсюду блеск и благовоние» (V, 200).

Для Ткачёва «живое, истинное» зщшне природы даже в изложении мало кому известного переводчика гегелевской «Философии природы» Чижова не идет пи в какое сравнение с философией природы самого Гегеля, этого «с догматической, сухой систематикой увлекшегося до абсурда метафизика». Он отрицает «не только «Философию природы» Гегеля, но и всякие другие философии природы, измышленные до и после пего ясновидящими метафизиками» (266). Идеализм не просто искаженное, неверное, фантастическое мировоззрение. Он на практике очень вреден. «Идеалистические иллюзии ума» «примиряют его с окружающей его обстановкой, они утешают его несбыточными надеждами, они заставляют его черное называть белым, добро — злом, справедливое — несправедливым. Они останавливают прогресс человеческих знаний, отнимая от человека возможность выводить правильные закопы и устанавливать верные принципы; они увековечивают произведенные глупости и трусости и возводят рутину в принцип» (V, 200).

Коренное различие между наукой и метафизической философией состоит, но Ткачеву, разделявшему здесь концепцию Льюиса, в способах отношения к фактам окружающей действительности. Наука относится к фактам критически, а философия — некритично. Поскольку философия некритична, то «в таком случае реальная, положительная наука, а не эфемерная, пустозвонная философия,— вот истинная мать и воспитательница самостоятельных убеждений» (116). Ткачев в известной (и немалой) мере осознавал социально-классовую обусловленность, партийный характер философских систем, социальную роль идеалистической философии в обществе, раздираемом классовыми противоречиями. Осознавая непримиримость классовых апта- ГОІПІЗМОВ В отживающем общественном строе, он, конечно, понимал, что уже по одной этой причине в этом обществе невозможна «единая», «общеобязательная» для всех философия. Ткачев не соглашается с Контом, доказывавшим, что отсутствие объединяющей философии обусловливает «социально-нравственные различия между людьми». Наоборот, возражал он Конту, «желаемое объединение умственного и нравственного миросозерцания людей может осуществиться лишь тогда, когда в сфере обще-ственной жизни будут устранены причины, порождаю-щие индивидуальные «нравственно-социальные» различия» К

В XIX столетии как в Западной Европе, так и в России не раз печатно высказывалась идея, согласно которой на философию возлагалась роль орудия примирения, сглаживания социальных противоречий. Один из оппонентов П. II. Ткачева, русский философ-идеалист А. А. Козлов, в своих «Философских этюдах» очень прозрачно намекал на такую аитиреволюционную роль философии. Для него философская культура в обществе — это самая важная опора против «всяческих измов», к числу которых ои относил и социализм. Философский синтез призван был упразднить эти «измы», утопить их «в едипом миросозерцании». Ткачев подметил эту тендепцию в западноевропейской и русской идеалистической философии и счел нужным выступить против нее, полагая, что разоблачение консервативно-охранительной роли идеалистической философии в обществе способствует решению задачи рево-люционного преобразования отжившего строя.

Само собой очевидно, что упреки Ткачева неправо-мерны по адресу философии вообще. Но частично Ткачев был, конечно, прав, когда говорил, что в определенных исторических условиях философия «отвлекает умы от насущных, практических вопросов, претворяя эти вопросы в туманпые, неопределенные отвлеченности» 2.

Критика Ткачевым идеалистической, «метафизической» философии очень рельефно оттеняет общие контуры его «строго-реального», «разумно-научного», «человеческого» миросозерцания. Коренное различие между этим миросозерцанием и метафизической, идеалистической философией он усматривал не столько в сфере чисто на- учной, сколько в сфере общественной, в их различном отношении к решению «жгучих вопросов жизни».

Поскольку, критикуя идеалистическую, «метафизическую» философию, Ткачев не всегда употреблял соответствующие прилагательные и поскольку для него истинным было очень часто равенство «философия = метафизика = идеализм», очень важно специально оговорить его отношение к материалистическим философским системам. Ткачев осуждает тех историков философии, которые при изложении философских систем отдают «постоянное преимущество идеалистическим системам перед так называемыми материалистическими». Для пего послед-ние — это «реальные системы». Куно Фишер, например, «очень хорошо понял, что системы Локка, Гоббса, Гельвеция и Гольбаха имеют очень мало общего с метафизикой, т. е. с философией. Хотя эти системы при современном состоянии естествознания точно так же бездоказательны и гипотетичны, как и фантастические вымыслы разных Гегелей, Шеллингов и Шопенгауэров, однако, все-таки они допускают возможность поверки, критики; данные, на которые опи опираются, лежат в мире видимых и реальных вещей, а не в заоблачной сфере «невидимого и недосягаемого». Поэтому системы реалистов находятся в несравненно более близком родстве с положительной, эмпирической наукой, чем с бессмысленной метафизи-кой» (118).

Кроме лагеря идеалистов-метафизиков, как западноевропейских, так и российских, был у Ткачева еще один «философский противник», по адресу которого оп выпустил немало ядовитых стрел, из которых многие попали в цель. В отличие, например, от категорически и беском-промиссно отвергаемой философии, пропагандируемой «гг. Юркевичами, Соловьевыми, Кавелиными и им подоб.», считал Ткачев, в «философии Конта, Спенсера, Дюринга, Ланге, Льюиса, Милля и других — философии, пропаган-дируемой гг. П. Л[авровым], Михайловским, Лесевичем, Козловым и иными» — «в этой молодящейся философии, преисполненной всевозможными притязаниями, пышущей здоровьем и энергией, самоуверенной, самодовольной, есть, действительно, нечто соблазнительное, увлекающее» . Но Ткачев призывает своих поклонников не поддаваться искушению. На примере разбора философской концепции

Лесевича очень хорошо видно, почему философия целой большой группы философов, также считавших себя противниками метафизики и сторонниками «научной философии», не только не получает одобрения Ткачева, но, наоборот, сурово осуждается.

Категорически отвергнув идеалистическую философию как метафизику, Ткачев ставит перед собой вопрос о том, возможна ли вообще философия как наука, возможно ли существование паучной философии. С его точки зрения, и научная философия невозможна, если она претендует на роль «науки наук», па роль высшего результата «чело-веческого духа», «примиряющего и объединяющего все теоретические и практические противоречия и односторонности» .

Многие аргументы Ткачева против концепции «научной философии» как «науки паук» весьма солидны. Очень интересна реакция Ткачева на реальный процесс дифференциации и все большей специализации научного знания, ставший особенно интенсивным в XIX столетии.

Ткачев не соглашается с теми, кто высказывал опасение, «будто чрезмерная специализация современной науки, ее безустанная гоньба за частностями, мелочами и микроскопическими наблюдениями может оказать вредное влияние на философское образование человечества, запутать его ум в лабиринте подробностей и, отняв у него ясную, строго очерченную и хотя, быть может, неверную, но все-таки целостную систему общего миросозерцания прежних философов, оставит его без всякой системы» . Ткачев не против систематизации, но он настаивает на том, что «возможно большая специализация есть самое лучшее и надежное средство к облегчению деятельности обобщающей способности человеческого ума» .

По оценке Ткачева, в 70-е годы XIX в. широкие обобщения еще довольно затруднительны и «системы мира» не могут изготовляться с той легкостью и быстротой, с какой это делалось в предшествующие века» 7. При данном уровне развития конкретных наук, считал Ткачев, сколько-нибудь серьезная попытка свести общие понятия последних ко всеобщему единству является по крайней мере преждевременной. Почему? Потому что конкретные науки не достигли еще той стадии, когда их понятийный аппарат носит строго научный характер. А строго научные понятия, по Ткачеву, это такие понятия, которые «вполне соответствуют объективной реальности изучаемых наукой явлений», которые суть «продукт одного лишь объективного «опыта», без примеси субъективной фантазии» .

Ткачев не верил в близкую возможность создания на-учной философии в качестве науки наук еще и потому, что усматривал между научным н философским способом обобщения существенную разницу, хотя и затруднялся провести между ними «резкую границу». Возможность научных обобщений он выводил из наличия некоторых сходств и общности между явлениями. Обобщение методом абстрагирования конкретных явлений приносит несомненную пользу. Но беспредельна ли граница абстрагирующей способности человеческого ума и не вступим ли мы при все более высоких уровнях абстрагирования в противоречие со стремлением ума к познанию «реаль-ной истины»? Ведь чем понятие абстрактнее, тем менее конкретных признаков заключает оно в себе, «иными словами, тем менее соответствует оно данной конкретной действительности» . Хотя, отмечает Ткачев, «определить границы способности человеческого ума к отвлечешпо, к абстракции почти невозможно», можно опасаться, что стремление идти от одного общего понятия к другому, еще более общему, приведет к тому, что человек «дойдет до такого обобщения, которое уже теряет всякое отноше-ние к реальной действительности, которое представляет собой не более как неопределенное, бессодержательное ничто,— все и ничего не объясняющее» . Именно такими, оторванными от реальной действительности и являются, по мнению Ткачева, понятия оспариваемой им «научной философии». «...Существенное отличие философии от науки состоит именно в том, что обобщения последней относятся к группам действительных конкретных явле-ний, тогда как обобщения первой относятся к группам чисто умозрительных, никакого конкретного бытия не имеющих». А «раз человеческий ум вступает в сферу этих обобщений, ему грозит ежеминутная опасность скатиться но их наклонной плоскости в «бездну фантастики или же бессмыслия»» и.

Сторонники «научной философии» типа философии Лесевича признавали, что такая угроза отлета от действи-тельности существует, что и научно-философское знание не во всем объеме является строгим, но частично носит гипотетический характер. И это дает Ткачеву повод порассуждать на эту тему. Он соглашался, что наука невозможна без гипотез. Более того, в его глазах при современном ее развитии ее наиболее общие, «завершительные» понятия суть «понятия о гипотетической причине данных порядков явлений» . Если, следовательно, вставать на путь дальнейшего обобщения таких «завершительных по-нятий», как это пытается делать «научная философия», то это приведет всего лишь «к одной, всеобщей гипотетической причине — к причине всех причин» . А это, по Ткачеву, уже возврат к целям старой метафизики. Гипотезы метафизики и гипотезы «научпой философии», делает он вывод, различаются не но типу, а лишь но степени.

Уроки прошлого философии, по Ткачеву, совершенно однозначно указывают на опасность предельно широких гипотетических построений: «Мистическая философия много уже раз пыталась подводить все частные понятия под это единое всеобщее, она измышляла ради этого всевозможные и невозможные мировые системы, но все со попытки оканчивались обыкновенно самым позорным для нее образом, все системы разлетались в прах при малейшем прикосновении к пнм точных, действительно научных зпапий, все они оказывались в конце концов поэтическими вымыслами досужей фантазии...» . Главный вывод, который делает Ткачев в своей полемике со сторонниками «научной философии» типа Лесевича, заключается в том, что эта философия является наследпицей не позитивизма, на что эта философия претендовала, хотя и с оговорками, а идеалистической метафизики, от которой она всячески открещивалась. Философия, разделяемая Лесевичем, Козловым и другими, заключает Ткачев,— «это философия, отрешенная от опыта, философия чисто абстрактная, философия, стремящаяся объять необъятное и познать непознаваемое, открыть начало всех начал, причину всех причин, постигнуть сущность вещей, разгадать тайну мира» ; она «ничем существенным не отличается от старой, «поросшей мхом забвения», метафизической философии» .

Резкая критика Ткачевым «метафизической», идеа-листической философии, равно как и «научной филосо-фии» как «науки наук», прозвучавшая особенно сильно в его статье «О пользе философии», вызвала ответную реакцию, и Ткачеву пришлось уточнять и конкретизировать свои взгляды на философию, дабы снять с себя ярлык «дикаря» от философии, человека, стоящего на платформе тотального философского нигилизма, которую ему постарались приписать его оппонепты.

Отвечая А. М. Скабичевскому, опубликовавшему под псевдонимом «Заурядный читатель» фельетон против статьи «О пользе философии» ,7, Ткачев заверял читателей, что оп отрицает не всякую философию, не философию вообще, а лишь философию как «пустое, филистерское времяпрепровождение». Ткачев «устанавливает стро-гое различие между философией как «совокупностью наших научных познаний о природе», так называемой философией природы (или наукой о природе), и философией, понимаемой в смысле абстрактного «миросозерцания», философией гг. Лесевича и Козлова». К последней Ткачев «относится вполне отрицательно», считает ее «более или менее» бесполезным (и с чисто научной, и с общественной точки зрения) времяпрепровождением» ,8. Иначе говоря, Ткачев не считал себя и действительно пе был противником всякой философии. В идеале хороший философ, с его точки зрения, это тот, кто усвоил себе «почти те же умственные привычки, какие нужны и для хорошего естествоиспытателя» (II, 194).

И здесь перед пами возникает общий вопрос об отношении Ткачева к позитивизму в широком смысле этого слова, что имеет решающее значение для квалификации его философской позиции в целом.

Знакомство Ткачева с работами позитивистов произошло, видимо, очень рано. В 1863 г., например, 19-летний Ткачев переводит «Утилитарианизм» Д. С. Милля для журнала «Библиотека для чтения». В дальнейшем он публикует рецензию на «Опыты» Г. Т. Бокля. Знаком он и с основными работами Чернышевского, Антоновича, Писарева, посвященными критике позитивизма. Когда пропаганда позитивизма начала возрастать к концу 60-х годов и работы позитивистов стали выходить в русских переводах, Ткачев поместил несколько рецензий на книги позитивистов Д. Г. Льюиса, Д. С. Милля, Г. Спенсера и др. При чтении этих рецензий бросается в глаза двойственность в оценке воззрений основателей позитивизма: с точки зрения Ткачева, эти имена справедливо пользуются широкой пзвестпостью, слава их закономерна и справедлива: в то же время резкой критике подвергаются многие осповные посылки и выводы этих столпов позитивизма. В этом отношении показательна рецензия на кпи- гу Д. Г. Лыоиса и Д. С. Милля «Опост Копт и положительная философия».

Труды Копта разделяются Ткачевым па две различные части: «Копт является нам, с одной стороны, полуметафи- зическим, иолупозитивным систематиком человеческих знаний вообще, с другой — общественным реформатором. Одна и самая важная часть его сочипепий посвящена классификации и определению прогресса паук, другая — изложению проектов общественных реформ» (V, 327— 328). Решение вопросов «первой части» деятельности Конта, считает Ткачев, доставило ему «то почетное место, которое он занял в первом ряду мыслителей нашего века» (V, 331). Но и здесь Ткачев, разбирая полумета- физнческие (а обвинение в метафизике, как мы убеди-лись, самое страшное в устах Ткачева обвипение) и полупозптивпые взгляды Копта на закопы мышлеппя и классификацию наук, видит в них лишь «простое педагогическое средство для удобнейшего ознакомления с различными отраслями человеческих знаний» (V, 333), заявляя (при противопоставлении взглядам Конта взглядов Спенсера), что «ум человеческий никогда не идет в своем развитии по тому пути, который указан ему Коптом» (V, 334).

Поскольку сам Ткачев единственно приемлемой философской концепцией признавал философию как совокупность научных познаний о природе, «так называемую философию природы (или науку о природе)», нелишне зафиксировать определенное сходство его концепции с кон- товской, согласно которой философия является и не может быть ипым, нежели простым суммированием частных научпых понятий, философией конкретных наук, па что сам Ткачев не раз обращал впимание своих оппопентов. В этом смысле Ткачев п считал возможпым существова-ние «философии природы», тождественной «науке о природе». «Частные понятия отдельпых наук, тесно связанные с группами конкретных явлений, постояпно регулируемые и строго обусловленные нашими непосредственными представлениями, всегда доступные опытной проверке, могут быть доведены (и во многпх пауках уже доведепы) до той степени объективности, которая делает их общеобязательными для всех людей, достигших среднего уровня умственного развития и образования. Поэтому «наука о природе» или «философия природы», ставящая своей задачей систематизировать и классифицировать их известным образом, без сомнения, может, в более или менее отдаленном будущем (т. е. тогда, когда частные научные понятия будут доведены до объективности и общеобязательности математических теорем), внести единство и целостность в индивидуальные мировоззрения людей» .

Наиболее существенными признаками позитивизма являются, как известно, идеи о том, что философия как особая наука, претепдующая на самостоятельное, содержательное изучение окружающего человека мира, не имеет права на отдельное от науки существование и что настоящее зпание о мире является результатом конкретных наук, обобщепня их данных. За обобщающей наукой о мире позитивисты, в частности их вдохновитель Копт, согласны сохранить название «философия», но они отрицают качественное различие между «положительной философией» и конкретными науками. Из сказанного выше видно, что Ткачев также сближает и даже отождествляет объект науки и объект философии, а философию трактует как обобщение, систематизацию, классификацию «частных попятпй отдельных паук». Уже одного этого доста- точно, чтобы копстатировать определенные элементы сходства между философской концепцией Ткачева и позитивизмом. Но этого, однако, недостаточно для отождествления этой концепции с позитивизмом. Для окончательных выводов следует повнимательнее приглядеться к ткачевским гносеологическим представлениям и его пониманию «философии природы».

Уже самое определение своего мировоззрения как «строго реального», «разумно научного» и «в высшей степени человеческого» ориентирует нас в вопросе о том, как представлялся Ткачеву метод познания. Стоять на почве фактов действительности «как она есть», но не ра-болепствовать перед отдельными фактами, относиться к ним критически; не подчипять разум никакой фанта-зии, никакому вымыслу, суевериям и предрассудкам; на основе фактов жизни, наблюдения, обобщения опыта формулировать закопы и принципы, приспосабливаться к ним, стремясь обратить их в свою пользу; не верить ни в какие априорные, метафизические посылки, какими бы привлекательными они ни были, но идти от известного к неизвестному, критикуя, анализируя и проверяя каж-дый шаг позиапия; всякое обобщение, всякая систематизация знания вплоть до философского только тогда станут строго научными, если они покоятся на изучении действительности в деталях, в подробностях, когда отдельные, специальные дисциплины выработают точные понятия, соответствующие объективной реальности изучаемых явлений; абстрагирование и гипотезы — важные инструменты научного познания, метод абстрагирования и ги-потетический метод поэтому в определенных случаях целесообразно употреблять, по самое наличие гипотез в науке и гипотетических обобщений делает невозможным (по крайней мере в определенный период) более высокий, нежели научный, уровень обобщения, сведение научных понятий к предельно абстрактным всеобщим философским понятиям, как это делали стороппики копцепцни «научной философии»,— вот перечень основных методо-логических принципов, которые включал Ткачев в свое мировоззрение.

Долгое время Ткачев пропагандировал индуктивизм, соглашался с мнением Милля о том, «что существует один только процесс логического мышления, что возможен один только путь открытия истины — путь наблюдения и сравнения частных фактов и явлений окружающего нас мира. Мысль человеческая может действовать только исходя из наблюдения и сравнения; никаких других исходных точек нет и быть не может» (170—171). С опре-деленной точки зрения «дедуктивный метод есть не только метод антинаучный, но и антисоциальный», поскольку он не только вводит людей в заблуждение, но и «благоприятствует возвышению одних людей над другими, создает умственную аристократию, препятствует распространению знания в массе, разъединяет людей, превращает науку в мертвую формулу, непригодную для жизни и не- приложимую к действительности» (172). Поэтому же Ткачев оспаривает контовское учение о развитии челове-ческого знания. Ум человеческий «пикогда не начинает с абстрактного, а почти всегда с конкретного, — от изучения явления он восходит к изучению законов, а не наоборот». Правда, Ткачев признает, что «без знания законов невозможно знание явления». Но не находит ничего лучшего, как выдвинуть положение противоположное. Мол, «с другой стороны, и без точного знания явления невозможно открытие законов; следовательно, абстрактпые пауки не предшествуют конкретным, точно так же как и конкретные не предшествуют абстрактным, но те и другие развиваются параллельно, пополняя и совершенствуя взаимно друг друга» (V, 334).

К концу жизни Ткачев несколько изменил свои прежние категорические высказывания об антинаучном и антисоциальном характере дедуктивного метода. Од-нажды он вновь вспомнил Конта, но теперь для того, чтобы доказать, что, как «весьма справедливо» думал еще Конт, человек, который «возится с сырым материалом, не имея никакой теории», «не сделает из пего пикаких пауч- ных обобщений, он запутается в противоречиях, запутается в частностях и весь его опыт пропадет для науки даром» 2К

Такие высказывания Ткачева не мепяют того общего факта, что его метод был индуктивистским по преимуществу. Но эти высказывания лишний раз напоминают о том, что мы имеем дело отнюдь не с плоским индукти- вистом-эмпириком, позитивистом-феномепалистом. Коренные отличия понимания роли и назначения науки и научного познания в представлении Ткачева и традиционного позитивизма заключаются в том, что первый не сво- дил роль науки лишь к описанию и классификации наблюдаемых явлений; вопрос о происхождении явлений, их природе, об условиях и законах их существования и развития он относил к компетенции научного знания.

Весьма важной чертой метода Ткачева является его объективный характер применительно к явлениям природы.

Ткачев решительно осуждает время, «когда зоологи, ботаники, астрономы, физики и вообще ученые жрецы тех наук, которые теперь принято называть опытными, считали своей священной обязанностью относиться к изучаемым ими явлениям природы — явлениям внешнего, объективного мира — с нравственно-телеологической точки зрения», т. е. с чисто субъективной точки зрения, при которой исследователь стремился не к тому, чтобы при изу-чении явлений природы открыть и выяснить действи-тельную связь между ними, «изучить управляющие ими реальные законы, сколько о том, чтобы подтянуть их под свою субъективную мерку, под ту или другую метафизическую доктрину», при которой «имелся в виду не критерий «истинного» и «ложного», а критерий «нравственного» п «безнравственного», «хорошего» и «дурного», «желательного» и «нежелательного» (III, 195). Ткачев убежден в том, что к данным естественных наук этические критерии неприменимы, «мы ищем в них не того, что нам желательно или нежелательно, субъективно приятно или неприятно, что, с нашей точки зрения, правствепно или безнравственно, а того, что объективно истинно» (III, 197).

Наука о природе является, по Ткачеву, единственной возможной философией природы. Хотя философия природы — одпа из наименее разработанных частей его мировоззрения, она обладает тем не менее некоторыми характерными чертами, своеобразно оттеняющими его общее миросозерцание. Ткачев сознательно придерживался концепции механического объяснения как неорганической, так и органической природы. «Уже и теперь значительное количество явлений, недавно еще казавшихся непонятными или крайне сложными, сводится к простому и понятному механическому закону движения. Свет, теплота, электричество (и едва ли нельзя сказать теперь того же и о нервной силе) — все это признается только различными способами движения; большая часть явлений, производимых ими, объясняется механическим способом; моле- кулярные действия всякого рода признаются результатами простого молекулярпого движения частиц» . Меха-ническое объяснение природы, по Ткачеву, отнюдь не тождественно материалистическому мировоззрению. Он не без оснований папоминал, что такой сторонник механистической концепции и весьма уважаемый им мыслитель, как Спенсер, не был материалистом. Но объективно Ткачев в понимании природы стоит на позициях естественнонаучного, механистического материализма. Природа подчиняется, по его представлениям, ряду объективных, необходимых, непреложных законов. Это такие законы, которые устанавливают «неизменную, непреложную связь между известными причинами и их следствиями. Не выходя из пределов возможного, мы не можем себе представить, чтобы тело пе имело тяжести, чтобы живой организм мог существовать без пищи, чтобы за днем не следовала ночь и т. п. Поэтому мы имеем право говорить о необходимости закона тяжести, о безусловной необходимости питания для организма, о неизменной непреложности смены дня и ночи. И эти-то атрибуты неизменности, непреложности, необходимости мы можем придать всем законам природы, законам естественной истории» (II, 93).

Материалистический по существу характер представ-лений Ткачева о природе особенно выявляется тогда, когда он становится на сторону тех естествоиспытателей, которые объясняют видимые явления естественным путем «из других материальных же явлеппй» . По его мнению, прогресс естествознания дал уже возможность объяснить таким образом «большую часть видимых явлений». Он радуется, что дуализм уже изгнан из мира явлении неорганической и отчасти из мира явлений орга-нической природы, что «трезвый, естественнонаучный взгляд на человека начинает пробивать себе дорогу» .

Являясь сторонником «механического объяснения всех органических процессов» , Ткачев выделял, в частпостп, действие закона причинности, которому, «безусловно, подчинены не только низшие и элементарные проявления органической жизни, но и высшие, более сложные» 26. Он ценил «обобщающий талант» Герберта Спенсера, особен- но его «философию биологии», в которой тот «сводит все разнообразные явления органического мира к механи-ческому закону движения» . Точка зрения «дарвинов-ской теории развития» и логически вытекающий из нее закон наследственности — еще одна из тем публицистических выступлений Ткачева. По мнению Ткачева, «борьбе за существование совершенно справедливо приписывается весь прогресс в органической природе; совершенно справедливо считают ее главным, вечным, необходимым стимулом этого прогресса» (II, 139). Многие другие явления и закопы оргапического мира Ткачев описывал в терминах «философии биологии» Спенсера. Так, для него развитие есть постоянное усложнение, дифференцирование и интегрирование простых элементов органической материи; жизнь — «это вечное дифференцирование и интегрирование частиц материи» и т. д.

Более оригинальной и более интересной, пежели «философия природы», представляется ткачевская концепция психической и умственной жизни человека и его «гносеология».

В сфере психологии Ткачев воевал против двух глав-ных противников: против «метафизической» психологин и позитивистской психологической концепции «непосредственного сознания». По Ткачеву, психология — положительная наука, педавпо обособившаяся в отдельную дисциплипу. Раныне она сливалась с метафизической философией. В XVIII в. оформилось «психологическое направление в философии», поставившее своей целью изучение «человека и его познавательных способностей» и применявшего, хотя и с отпечатком догматической метафизики, «метод наблюдения и анализа, без которого немыслимы пикакие психологические исследования» (189). Освоеппе психологией метода, выработанного естественными пауками, — вот, с точки зрения Ткачева, дальнейший естественный и логичный путь этой дисциплины. Учепие Дарвина и Спенсера, физиология и медицина впесли в психологию объективный метод, и под его влиянием значительно изменилось содержание этой пауки.

Второй противник Ткачева в области психологии — концепция так называемого непосредственного сознапия, пришедшая, как он думает, на смену явно метафизи- ческой психологин, но еще не освободившаяся от всех пороков последней. Психологию «непосредственного сознания» он упрекает за то, что она принципиально отказывается «от возможности когда-нибудь познать сущность природы психических процессов», за то, что она ограничивается лишь простой констатацией и описанием психических процессов, не выясняя обусловливающие их истинные причины, не изучая коренные, основные законы психической жизни человека. Психология «непосредственного сознания» неправомерно проводит полное разграничение между субъективным и объективным, между явлениями психическими и явлениями внешпей природы, неправомерно противопоставляет психическое субъективное (под рубрикой «душа») и объективное (под рубрикой «материя»).

Соответственно своей общей посылке объяспять пропс- хождение и характер психических явлепий естественнонаучным путем Ткачев всячески стремился доказать, что нельзя понять психическую природу человека, не руководствуясь фундаментальнейшим припципом естествознания — принципом развития: «...психическая природа данного человека, подобно его природе физической, есть про-дукт медленного, постепенного развития целого ряда предшествующих ему поколений». Только проследив «зачаточные формы умственной и аффективной жизни, только изучив историю их образования и развития, психолог может составить себе более или менее ясное и верное представление об ее высших формах, таких формах, в которых она обнаруживается в современном человеке» .

Настаивая в полемпке против психологии «непосредственного сознания» на объективно обусловленных «бессознательных» процессах как процессах исходных для понимания всей психической жизни человека, Ткачев подчеркивал, что «сознательные процессы играют в психической деятельности человека «очень скромную и, можно сказать, даже второстепенную роль» (VI, 457). Использование им понятий «бессознательная душа» и «сознательная душа» имело, по-видпмому, своей целью сохранение определенной терминологической преемственности с господствовавшими психологическими теориями ради интересов читателя. Но главная цель Ткачева другая. Преодолеть дуализм тела и души на основании по- следних данных физиологии, медицины, психиатрии о зависимости души от тела, подвести под психические процессы объективную основу — вот к чему он стремился, выступая тем самым фактически, по существу представителем материалистического по основной своей тенденции направления в психологии и гносеологии 60—70-х годов.

Хотя внешне «сознательное» и «бессознательное» в психике человека в изложении Ткачева кажутся в известной степени противостоящими друг другу, в дей-ствительности они, по его мысли, органически связапы. Между деятельностью «души бессозпательной» и «души сознательной» «не существует никакого качественного различия», «каждый психический процесс, достигая известной степени интенсивности, неизбежно переходит из бессознательного в сознательный». Деятельность мозга играет в духовной жизни человека господствующую роль. «...От пее зависит общий тон и направление пашей сознательной мысли, опа влияет на наши сознательные отношения к явлепиям окружающего нас объективного мира, определяет до известной степени характер наших вне-шних восприятий» (VI, 458).

Посылка об общих материальных основах всей психической жизни человека лежала также в основе утверждений Ткачева о том, что между чувством и разумом человека пет коренного противоречия. Разум человека связан, с одной стороны, с чувственными цептрами, с другой стороны — с высшими мыслительными центрами мозга, «которым по преимуществу свойственна работа абстрактного анализа и синтеза» (VI, 340). Каждый поступок вызывается одновременно согласоваппой деятельностью чувства и разума. Хотя меднципа, психиатрия дали Ткачеву «такую массу фактов, самым несомненным образом доказывающих теспую связь, существующую между явлениями психическими и физическими, между телом и духом, что логика обязывает современного психолога видеть в этой связи не нечто случайное, преходящее, а нечто постоянное, необходимое» , он эту связь и зависимость «души» от тела, психического от физического не абсолюитизиру- ет: «Физиология и психиатрия несомпенпым образом доказали только одпо, что паша психическая жизнь находится в самой тесной зависимости от нашей жизпи материальной, от известного устройства нашей нервной системы, от известного состояния органов кровообращения, пищеварения и т. п.» . Но не доказано, что физические признаки, «отличающие по наружности одного человека от другого, находились в какой-нибудь постоянной, неизменной связи с теми психическими свойствами, которые обыкновенно называют умом, волею, характером вообще» .

Настойчивая полемика Ткачева против «метафизи-ческой психологии» и психологии «непосредственного сознания» с позиций «научной психологии», главным требованием которой было сведение психических явлепий к их физиологическим основам, вполне ориентирует в вопросе об общем характере психологической концепции Ткачева.

Материалистические основы ее несомненны. Соотно-шение физического и психического, «души и тела» — один из пробных камней всех психологических и фило-софских концепций, причем не только в России второй половины XIX в. В решении этих проблем Ткачев — явный материалист. Но было бы весьма преждевременным делать на основании сказанного заключение о том, что перед нами обычная для 60—70-х годов упрощенная вульгарно-материалистическая психологическая концепция. Как раз «научная психология» Ткачева — свидетельство того, что его материализм (в понимании природы весьма упрощенный, механистический) в целом был более высокой пробы, нежели естественнонаучный материализм. Ткачев объясняет психическую и умственную жизпь человека не только аргументами естествознания. В его концепции есть уже некоторые подходы к осознанию социальной природы человеческой психики, сознательной умственной деятельности человека.

Три осповпых фактора, по Ткачеву, определяют «умственную, психическую жизнь каждого человека, па какой бы ступепи умственного развития он ни стоял». Фактор первый — это «известное апатомическое сочетание мыслительных клеток». Это сочетание «по природе своей более или менее однпаково у всех нормально развитых людей» С механизмом этого фактора мы уже знакомы.

Фактор второй — «житейский опыт», под которым Ткачев понимает «всю совокупность влияний внешнего мира на человека» . Вот здесь уже нечто новое. Житейский опыт, по Ткачеву, самое существенное, самое важное условие, которое определяет форму, характер и содержание интеллектуальной жизни человека. Хотя «жизненный опыт» назван им по счету вторым, по существу, это в глазах Ткачева первый и главный фактор умственной жизни человека.

Наконец, третий фактор, определяющий умственную жизнь человека,— это «индивидуальные особенности человеческих мозгов» .

На этих «общепризнанных психологических положениях» покоятся представления Ткачева о процессе познания. Оспаривание тезисов о принципиальном, качественном отличии «обыденного мышления», реабилитация «здравого смысла» — важные мотивы его публицистических выступлений по проблемам гносеологии. «Здравый смысл,— но Ткачеву,— всегда может и должен контролировать логику ученого, в особенности логику философов», и он выражал неудовольствие, «что многие философы очень недолюбливают и даже боятся этого контроля над собою здравого смысла» .

Между обыденным сознанием и сознанием научным, по мысли Ткачева, есть лишь количественные различия. Правда, он призпает возможность называть отдельные формы мышления обыденным мышлением, а другие — мышлением научно-философским. Но главный пафос его заключается все-таки в отрицании идеи принципиального, качественного различия между обыденным и научным мышлением. Тезис философии XVIII в. о том, что «между умом Сократа и умом пустой светской модницы-кокетки пет в сущности ни малейшей качественной разницы», ему очень импонирует. Законы формирования любых представлений и понятий одинаковы для всех людей — вот одна из главных идей психологических и гносеологических построений Ткачева.

Как же протекает, по представлениям Ткачева, процесс познания?

«Значительная часть человеческих познаний возникает из бессознательных субъективных ощущений» . Человек постоянно анализирует эти ощущения, возводит их в ясные и определенные представления, изучает условия возникновения ощущений, и получается строго научпое, точное понятие о том явлении, которое вызвало то или иное ощущение. Отталкиваясь от чувства, человек доходит до весьма определенного логического представлення о внешнем образе, вызвавшем эти чувства. Теперь чувст-во отступает на задний план. Иными словами говоря, у Ткачева представление — своеобразная «пограничная форма» между чувством и разумом. Она уже перестает быть чистой формой чувственного созерцания и не является еще формой сознательного абстрактного мышления. Почему? «Представление есть ощущение, осложненное и видоизмененное бессознательной деятельностью ума; оно есть вывод из многих ощущений, прежде воспринятых или действующих одновременно с данным ощущением». О представлении можно и нужно судить с точки зрения его правильности и неправильности. Правильность представлений находится в прямой зависимости от ка-чества и количества ощущений, а также от последова-тельности и порядка их соединения и расположения. Одним из капитальнейших утверждений Ткачева в его размышлениях о существе и характере представлений является то, что представление о вещи «не есть копия вещи, не есть простое ощущение вещи». Возникает вопрос: если, согласно общей философской и психологической концепции Ткачева, мир позпается лишь через явления, через ощущения и представления человека, а представления не являются копией вещей, то возможно ли объективное познание действительности? На этот вопрос у Ткачева есть ответ.

Любому школьнику, заявляет он, известно, «что все, что мы познаем, мы познаем лишь при посредстве наших впечатлений и что когда говорится о «действительности, как она есть», то при этом всегда имеется в виду «действительность, как она нам представляется»» . Истинное представление о «действительности как она есть» возможно, поскольку есть средства для проверки правильности представлений, различения истинных представлений от ложных. Представление есть вывод из многих ощущений, которые раньше воспринимались умом, а в настоящем эти ощущения вызываются умом при новом ощущении как воспоминания, как темное знание о чем-то действительно существующем. В таком случае есть только один способ проверки представления: «превратить эти воспоминания в ряд действительных ощущений, т. е. сделать факты, о которых идет речь, доступными чувству и показать, что последовательность и соотношение этих фактов таковы, какими их представляют философы». Нужно, следовательно, «воспроизвести в своем уме прежде воспринятые факты, ощущения прошедшего превратить в ощущения настоящего, предметы отсутствующие сделать предметами присутствующими».

Иную процедуру проверки «на истинность» Ткачев предусматривает для уровня разумного мышления.

Теперь суждение человека должно опираться на точное знание. Суждепия, перестав быть иистинктивпыми, «сделались доступными поверке, критике, открылась возможность опровергать, исправлять и доказывать их с помощью обыкновенных приемов и ресурсов общечеловеческой логики» .

Итак, по Ткачеву, в сфере чувственной господствует субъективный критерий, «т. е. критерий, опирающийся на индивидуальное чувство», а в сфере логического мышления действует критерий объективный, «опирающийся на обязательные для всех людей выводы логики» .

Категорическое утверждение Ткачева о том, что человечество всегда будет верить в возможность объективного критерия истипы, искать его и что такой критерий пе является призраком, мечтой, что он действительно есть, не может не обратить па себя внимание. К этим утверж-дениям стоит приглядеться.

Вспомним о том, что, согласно Ткачеву, «житейский опыт» является самым существенным и важным условием, определяющим форму, характер п содержание интеллектуальной жизпи человека. Разные люди, усваивая привычку сочетать под воздействием разного жизненного опыта восприятия, представления и понятия в определенных формах, вносят в эти формы различные субъективные моменты. «Следовательно,— по Ткачеву,— в наше знание, в наши «познанием добытые» представления о явлениях внешнего мира всегда вносится более пли ме-нее чисто субъективный элемент» . Однако, хотя знание никогда не бывает чисто объективным, понимание человеком окружающего мира «никогда не бывает чисто субъективным». «Всякое, самое даже несовершенное и нелепое, понимание всегда опирается на некотором знании. Невозможно понимать вещь, о которой не имеешь никакого более или менее объективного знания. Чем наше знание объективнее (т. е. чем более наши представления и наши понятия о вещи соответствуют ее объективной реальности), чем менее в него входит субъективный элемент, тем объективнее будет и наше понимание, тем более оно будет утрачивать свой субъективный характер» 42.

Обращение Ткачева к «опыту» — свидетельство до-вольно существенной эволюции и совершенствования его гносеологических представлений. В 60-х годах критерием объективности, истинности зпания выступал у Ткачева «общеобязательный» критерий «очевидности». Человечество «всегда будет верить,— заявлял он,— что есть объективный, для всех равно обязательный критерий истины, и оно всегда будет искать этот критерий. И такой критерий есть, и это не призрак, не мечта, этот критерий — очевидность, не в том вульгарном значении этого слова, в котором оно часто употребляется в общежитии, означая простую субъективную уверенность в справедливости, т. е. в истинности того или другого, а в том более точном смысле, по которому очевидное означает нечто такое, что каждый субъект,— каковы бы ни были вообще его личные воззрения,— считает для себя безусловно убедительным, т. е. истинным. Общность нашей физической, а следовательно, и психической организации делает возможным существование таких нечто. Эти-то нечто мы имеем право считать истинными сами по себе потому, что опи истинны не для одного меня или вас, а для всех людей вообще» (II, 173—174). Тогда Ткачев отдавал еще большую дань субъективистским концепциям. В конце 70-х годов субъективизм его явно ослабляется.

Итак, какое же место занял Ткачев в качестве народнического социолога и философа?

Для мировоззрения российских народпиков характерно стремление подняться и над материализмом и над идеализмом путем синтеза различных материалистических, идеалистических и промежуточных концепций. Ткачев сыграл при этом весьма специфическую роль.

В области теории народничество отталкивалось прежде всего от возникшей на базе позитивизма так называе-мой субъективной социологии, наиболее влиятельными и последовательными сторонниками которой выступали П. JI. Лавров и Н. К. Михайловский. В социологической концепции последних объективные и материалистические элементы наличествовали, но для нее преимущественно характерен философско-исторический и этический субъективизм. В теоретической же социологии П. Н. Ткачев более тяготеет к объективизму и «экономическому мате-риализму», в пей субъективистский элемент менее заметен, хотя и ткачевизм не выходит за рамки общенароднической этико-социологической субъективной школы. Своей концепцией «экономического материализма» Ткачев внес наиболее существенный вклад в социологию российского народничества. Бланкистская тактика Ткачева неразрывно связана с «экономическим материализмом» и его применением при оценке общественных отношений в России 70-х годов XIX в.

К философии пародпические идеологи, исключая, пожалуй, Лаврова, относились весьма сдержанно. И теоретически уровень их философских построений понизился, особенно с точки зрепия их цельности и последовательности сравнительно с философией великих русских просветителей, революционных демократов и социалистов 40—60-х годов. В области философии народники пошли в целом не вперед, а назад, хотя они и были в курсе всех новинок философской мысли и номенклатура их фило-софских построений отличалась современностью. Идеалистический и агностический элемент, проникший в народническое мировоззрение уже через первый позитивизм, еще более усилился под влияпием неокантианства и эмпириокритицизма. Ткачев отпосился к тем народническим идеологам, которые наиболее последовательно выражали распространившееся с конца 60-х гг. неверие в способности философии выполпить функции «компаса жизни», стать «философией действия», указать надлежащую историческую перспективу, обосновать положительный идеал общественного строя будущего. В философской концепции Ткачева наиболее сильным является ее публицистический, критический аспект. Он — непримиримый обличитель религиозного мракобесия, теологии, философского идеализма, критик тех направлений русской идеалистической философии последней трети XIX в., которые открыто заявили о своих антиреволюционпых, антисоциали-стических, охранительных стремлениях. Хотя позитивное содержание философии выражено Ткачевым менее ярко, нежели ее критическое начало, собственно философская концепция ткачевизма также представляет значительный исторический интерес. Было бы весьма односторонне квалифицировать ткачевскую позицию просто как разновидность философского нигилизма, несмотря на то, что Ткачев действительно в ряде случаев, особенно в отношении Гегеля, высказывался в духе нигилизма. В отдельных пунктах философская концепция Ткачева сближается с первым позитивизмом контовского толка, тогда папример, когда оп отождествляет объект науки и объект философии, определяя последнюю лишь как обобщение, систематизацию, классификацию частных понятий отдельных наук. В основном же философская позиция Ткачева — материалистическая, близкая к естественнонаучному, механистическому материализму в понимании окружающей человека природы и психо-физической природы самого че-ловека. Эта концепция упрочивала реалистический эле-мент народнического мировоззрения. Ткачев неизмеппо апеллировал к новейшим достижениям естествознания, симпатизировал материалистическим системам прошлого, ценил позитивизм за его связь с конкретными науками, осуждая идеалистические «прибавки» к позитивизму, особенно со стороны эмпириокритиков типа Лесевича. В области психологии и гносеологии Ткачев стоял в оппозиции к априоризму, «чистому» дедуктивизму, осуждал попытки внести в познание этическо-субъективистские принципы, отдавал предпочтение эмпирпко-индуктивпым методам познания, развивался в направлении к пониманию социальной природы познания. Сквозь призму исходной практической установки всей деятельности Ткачева, пронизывавшей все его мпровоззренпе идеи примата практики над теорией, философская позиция ткачевизма пред-ставляется как один из важнейших фрагментов общей панорамы народнической философии и всего народнического мировоззрения. П. Н. Ткачев занимал одно из ведущих мест среди активных деятелей революционного народничества, он был одним из его идейных вождей. Как революционная деятельность, так и творчество его даже хронологически целиком заключены в рамках исторического периода 60— 70-х годов прошлого века. Вступив в революционную деятельность в бурном 1861 г., он закончил ее вскоре после разгрома «Народной воли», пройдя типичный для револю- ционера-разпочинца того времепи путь конспиративных кружков и коммун, демонстраций, сходок, тайных обществ, испытав на себе все виды «внимания» царских жандармов и полиции: гласный и негласный надзор, обыски, аресты, Петропавловку, ссылку и долгие годы эмиграции. Как революционер-практик он воплотил в себе лучшие черты революционеров-народников, разделив с ними их иллюзии, слабости и ошибки.

В равной (если не в большей) степени это можно ска-зать и о его творчестве. Первые его статьи появились в печати в 1862 г., вскоре после смерти Добролюбова и ареста Чернышевского. Через три года он занимает в «Русском слове» место арестованного Писарева, а после запрещения этого журнала почти до конца своей жизни Ткачев — одни из ведущих сотрудников преемника «Рус-ского слова» демократического журнала «Дело», не прекративший этого сотрудничества и в годы эмиграции, несмотря на издание журнала «Набат».

В обширном творческом наследстве Ткачева много блестящих произведений, по содержанию и таланту испол-нения достойных его великих предшественников, произведений, которые и сейчас читаются с большим интересом и могут служить классическими образцами революционной публицистики. Будучи последователем Чернышевского и Добролюбова, Ткачев, однако, зачастую пытался продолжать и защищать в новых социально-экономических и политических условиях тогдашней России не только сильные, но и слабые стороны революционно-демократической идеологии и поэтому не смог сделать того следующего шага на пути к марксизму, перед которым остановился Чернышевский. Современник К. Маркса и Ф. Энгельса, изучавший их произведения, впервые в русской легальной печати (в 1865 г.) упомянувший имя

Маркса в связи с изложепием основного тезиса материа-листического понимания истории из предисловия «К критике полической экономии» и немало сделавший для пропаганды применения этого тезиса к анализу многих проблем истории, политэкономии, философии, права, литера-туры и т. д., Ткачев не мог подняться до исторического материализма, в основном идеалистически толкуя природу русского государства и социальных отношений в Рос-сии. Современник мощных революционных выступлений европейского пролетариата, Парижской коммуны, широ-кого рабочего движения и Международного Товарищества Рабочих, искренне приветствующий их успехи и впервые в России легально издавший Устав I Интернационала, Ткачев в то же время не видел в России зарождавшегося пролетарского движения, считая единственными революционными силами передовую интеллигенцию и общинное крестьянство, а единственным видом революции в России — бланкистский захват власти революционным меньшинством. В силу этого, остро бичуя в своих произведениях софизмы апологетов старого мира, Ткачев иногда направлял свое полемическое оружие против истинных друзей революционного дела в России.

Если ограничиться только оценкой его творческого наследия, то несомненно одно, что, какой бы области об-щественных или естественных наук ни касался в своих статьях Ткачев, везде он выступал как мыслитель, следящий за достижениями современной ему науки, не-посредственно связанный с общественной практикой. В его статьях ясно просвечивало революционное настроение их автора.

В. Ф. Пустарнаков, Б. М. Шахматов 1865 — 1872 г. г.