ОБ ИДЕЙНОМ НАСЛЕДИИ Д. И. ПИСАРЕВА

Среди представителей материалистической философии в России видное место принадлежит Дмитрию Ивановичу Писареву. Хотя Писарев вышел из дворянской среды, но по роду своей деятельности и по характеру своих воззрений он принадлежал ко второму поколению русских революционеров, к поколению революционеров- демократов, у которых идеи философского материализма и атеизма представляли собой единый сплав с революционными идеями общественного переустройства, с идеями утопического социализма.

Окончив в 1861 г. Петербургский университет, Писарев без всяких колебаний и сомнений примкнул к революционно-демократическому лагерю, которому он остался верен до конца жизни. Политические, философские и социологичесіЯіе воззрения Писарева формировались в тот период, когда в стране особенно обострилась* классовая борьба и складывалась революционная ситуация, когда «Современник» в России и «Колокол» за границей обрушивались на крепостников и помещичье- буржуазных либералов, взяв курс на подготовку народной революции. Под влиянием этой обстановки, под влиянием идей Белинского, Герцена, Огарева, Чернышевского и Добролюбова Писарев бесповоротно отбрасывает всякого рода либерально-реформистские иллюзии, которые у него были до 1861 г., и избирает путь революционной борьбы.

Современные буржуазные историки — Н. Бердяев («Истоки и смысл русского коммунизма»), В. Зеньков- ский («История русской философии» и «О мнимом материализме русской науки и философии»), А. Ярмолинский («Путь к революции. Век русского радикализма»), А. Гершенкрон («Проблемы экономического развития в умственной истории России XIX века», в сборнике «Преемственность и изменчивость в русской и советской идеологии» под редакцией Э. Симмонса) всячески стремятся извратить и принизить значение идейного наследия Писарева.

Бердяев, Зеньковский, Ярмолинский, Гершенкрон не в состоянии полностью скрыть роль Писарева в борьбе против гнусных самодержавно-помещичьих порядков.

Здесь что ни слово, то передержка, что ни утверждение, то попытка очернить Писарева, умалить его революционный демократизм, его выдающуюся роль в освободительной борьбе русского народа, его непримиримое отношение ко всему реакционному, ко всему, что мешало коренному преобразованию общества на разумных началах, отвечающих интересам трудящихся.

В самом деле, о какой «половинчатости» политических воззрений автора революционной прокламации «Царское правительство под покровительством Шедо- Ферроти» (1862), «Мыслящий пролетариат» (1865), «Популяризаторы отрицательных доктрин» (1866), «Генрих Гейне» (1867), «Пчелы» (1868) и других революционных произведений можно говорить, когда в этих работах, хотя и написанных в разное время, по существу проводится одна из центральных идей революционного демократизма — идея народной революции.

Статья-прокламация «Русское правительство под покровительством Шедо-Ферроти», как известно, была написана Писаревым против царского правительства и его чиновников. В ней молодой революционер взял под

і A. Yarmolinsky, Road to Revolution. A Century of Russian Radicalism, London, 1957, p. 120.

защиту от гнусных инсинуаций царского правительства Герцена и Огарева, развернувших в «Полярной звезде», «Колоколе», «Голосах из России» революционную пропаганду.

Писарев резко выступает против грубого преследования царским правительством всех свободомыслящих людей. Он отмечает, что в условиях политического гнета царской России «обществу остается или либеральничать с разрешения цензуры, или идти путем тайной пропаганды, тем путем, который повел на каторгу Михайлова и Обручева. Хорошо, мы и на это согласны: это все отзовется в день суда, того суда, который, вероятно, случится гораздо пораньше второго пришествия Христова»

Зло обрушился Писарев на «вицмундирную мысль» царских продажных писак с их «казенным либерализмом» и «преданностью» III отделению.

Писарев всей душой ненавидел не только самодержавие и крепостников, но и помещичье-буржуазных либералов. Недаром он неоднократно обрушивался на Б. Чичерина, И. Киреевского, С. Дудышкина, М. Каткова, А. Дружинина, П. Боборыкина, А. Майкова и других за их «фразистые неясные бредни о народе и о России», за их «тупое филистерство» и прислужничество перед самодержавием.

Писарев характеризовал помещичье-буржуазных либералов как «философствующих и политиканствующих гасильников» мысли, как обскурантов и реакционеров, боящихся пуще огня появления новых, по их терминологии, «отрицательных», или, другими словами, революционно-демократических, материалистических и атеистических идей в обществе. Писарев, наоборот, воодушевленный этими «отрицательными» идеями, утверждал, что «отрицательным идеям, и только им одним, безраздельно принадлежит будущее. В настоящее время большинство образованных классов во всем цивилизованном мире враждебно этим идеям. Но это ровно ничего не значит»

Писареву было совершенно ясно, что никакого примирения народа с царизмом нет и не может быть. Он выражает твердую уверенность в необходимости свержения самодержавного строя в России.

«Посмотрите, русские люди,— писал Писарев,— что делается вокруг нас, и подумайте, можем ли мы дольше терпеть насилие, прикрывающееся устарелою формою божественного права... правительство намерено действовать с нами, как с непримиримыми врагами. Оно не ошибается: примирения нет. На стороне правительства стоят только негодяи, подкупленные теми деньгами, которые обманом и насилием выжимаются из бедного народа. На стороне народа стоит все, что молодо и свежо, все, что способно мыслить и действовать.

Династия Романовых и петербургская бюрократия должны погибнуть.

То, что мертво и гнило, должно само-собой свалиться в могилу. Нам остается только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы» 2.

Яснее сказать, чем сказано здесь, трудно. Статья- листовка Писарева, предназначенная для печатания в тайной «карманной» типографии П. Д. Баллода и для нелегального распространения в России, говорит сама за себя. Недаром царское правительство за попытку напечатать эту статью-прокламацию заточило Писарева на 4 V2 года в Петропавловскую крепость, а Баллода осудило на 7 лет каторжных работ и вечное поселение в Сибири.

На допросах Писарев первоначально отрицал свое авторство, но затем вынужден был признать его, поскольку в руках III отделения оказалась рукопись самой статьи-прокламации. Писарев заявил на допросе, что написание прокламации было для него «плодом минутного увлечения». Но ни для кого, в том числе для царского правительства, не было секретом, что тут дело не в «минутном увлечении». Сенат, разбиравший этот вопрос, констатировал, что статья Писаревым написана «не в один раз, а с значительным промежутком времени, доказывает обдуманность преступного его действия». Сенат также отмечал «упорное запирательство его в преступлении, а потом неискренность и в самом сознании, несмотря на все делаемые ему увещания». Для каждого мыслящего человека было ясно, что на допросах Писарев не раскрывал подлинных причин, побудивших его написать революционную прокламацию, не хотел выдавать своих единомышленников.

Но, может быть,. Писарев после заточения в Петропавловской крепости действительно отказался от революционных идей и встал на путь либерализма и реформизма, как это утверждают Ярмолинский, Гершенкрони иже с ними?

Ярмолинский и Гершенкрон заявляют, что Писарев якобы не думал о народной революции и о социализме, он будто бы не верил в «коллективистскую традицию» и был убежден, что спасение России не в социализме, а в том, чтобы «идти на выучку к Западу», усвоить «плоды европейской цивилизации».

Современным идеологам капитализма все еще снится «благомыслящий» русский народ, идущий во главе с частными предпринимателями на выучку к Западу, и подобные мечтания они пытаются «обосновать», ссылаясь на труды Писарева, используя имя критика в своих реакционных политических целях.

Однако при ближайшем ознакомлении с произведениями Писарева, созданными им в Петропавловской крепости и после, становится очевидным, что русский мыслитель и борец остался до конца жизни верен революционно-демократическим и социалистическим идеалам, он хотел видеть Россию не капиталистической, а социалистической, хотел видеть в ней господство труда, а не капитала, братское сотрудничество, а не эксплуатацию человека человеком.

Находясь в одиночном заключении, Писарев пишет статью «Мыслящий пролетариат» (1863—1865), явившуюся откликом на революционный роман Чернышевского «Что делать?». Известно-, что на идеях и образах романа «Что делать?» учились стойкости, мужеству, преданности революционному делу многие поколения русских и зарубежных революционеров. Широко известны оценки этого романа, сделанные В. И. Лениным, Г В. Плехановым, А. Бебелем, Г. Димитровым и др.

Как же встретил Писарев «Что делать?» Чернышевского? Статья «Мыслящий пролетариат» показывает, что, находясь в Петропавловской крепости, Писарев не растерял своих революционных идеалов, не потерял веры в необходимость социалистических преобразований в России.

Разумеется, Писарев не мог открыто высказывать свои революционные мысли. Он должен был прибегать к тому «эзоповскому языку», которым так часто вынуждены были пользоваться революционеры в России и который прекрасно понимали мало-мальски искушенные читатели. Прославление «титанической фигуры» революционера Рахметова, прославление новых людей (Лопухова, Кирсанова, Веры Павловны) как людей особого склада и нового типа, страстная защита Чернышевско- го — тоже узника Петропавловской крепости,— вот основные идеи статьи Писарева «Мыслящий пролетариат».

0. людях, подобных Рахметову, Писарев писал: «Они несут вперед знамя своей эпохи и уже, конечно, никто не может поднять это знамя так высоко и нести его так долго и так мужественно, так смело и так неутомимо, как те люди, для которых девиз этого знамени давно заменил собою родных и друзей, и все личные привязанности, и все личные радости человеческой жизни. В эти минуты Рахметовы выпрямляются во весь рост, и этот колоссальный рост как раз* соответствует величию событий»

Характерно, что буржуазные историки типа Зеньковского, Ярмолинского, Гершенкрона вообще пытаются обойти молчанием эту работу Писарева и его защиту революционера Рахметова, предпочитая говорить о «нигилистах» вообще. А между тем в этой же статье Писарев смело рассуждает о «светлом будущем», о социализме. Он горячо верит, что «светлое будущее» из мечты претворится в действительность.

«Это светлое будущее,— писал Писарев,— в которое так горячо верят лучшие люди, придет не для одних героев, не для тех только исключительных натур, которые одарены колоссальными силами; это будущее сделается настоящим именно тогда, когда все обыкновенные люди действительно почувствуют себя людьми и действительно начнут уважать свое человеческое достоинство...»[219]

В России развивалось освободительное движение, и Писарев был полон надежд на близкое осуществление революционных изменений. Недаром эту свою статью он заканчивает многозначительным заявлением, что «может быть, светлое будущее совсем не так неизмеримо далеко от нас, как мы привыкли думать. Где появляются Рахметовы, там они разливают вокруг себя светлые идеи и пробуждают живые надежды» [220].

Так рассуждать о неизбежности социальных преобразований, о замене старого, насквозь прогнившего общественного строя новым, мог только смелый революционер- демократ.

Уже краткий разбор «Мыслящего пролетариата» показывает, как далеко забрели Ярмолинский, Гершенкрон и другие «исследователи» в извращении взглядов Писарева, к каким недостойным приемам они прибегают, чтобы причесать Писарева под буржуазного эмансипатора.

Однако обратимся к другим работам мыслителя. Может быть, в них Ярмолинский и Гершенкрон обнаружили буржуазные «культуртрегерские» мотивы?

В 1866 г. в статье «Популяризаторы отрицательных доктрин», говоря о французских просветителях XVIII в.. Писарев глазную их заслугу видит в том, что своей проповедью вольнодумства, атеизма и материализма они сумели «определить общий характер того великого умственного движения, которое положило конец средневековому порядку вещей» т. е. идейно подготовить революционные выступления конца XVIII в.

Немаловажный интерес для характеристики революционно-демократического характера воззрений Писарева имеют статьи «Генрих Гейне» (1867) и «Пчелы» (1868). В этих статьях Писарев так же последовательно проводит идею революции.

По достоинству высоко оценивая поэтическое творчество Гейне, Писарев, однако, критиковал немецкого поэта за «неизлечимый политический дилетантизм», за отсутствие «твердого принципа», за его пренебрежительное отношение к восставшему народу, за неумение «влюбиться в идею» революции и «всецело ей отдаться».

Как представитель революционно-демократического лагеря Писарев решительно берет под защиту народные революции. Революцию, совершаемую народом, мыслитель рассматривал как защиту народом своих прав от посягательств со стороны угнетателей. Поэтому, утверждал он, в жизни народов революции занимают большое и важное место, в революции нельзя играть, о их результатах надо судить по достигнутым победам.

«Чтобы судить о каком-нибудь перевороте,— писал Писарев,— надо всегда сравнивать то, что было накануне борьбы, с тем, что получилось на другой день победы. Тогда можно будет решить, законен ли данный переворот в своей исходной точке и плодотворен ли он в своих результатах... Относясь с почтительным сочувствием к какому-нибуйь перевороту, мыслящие защитники народных интересов поступают таким образом вовсе не из любви к шумным демонстрациям и занимательным потасовкам, а только из любви к тем бедным людям, которым после переворота сделалось немного легче жить на свете. Если бы это облегчение могло быть достигнуто путем мирного преобразования, то мыслящие защитники народных интересов первые осудили бы переворот как ненужную трату физических и нравственных сил»

Статья Писарева «Пчелы» (1868) замечательна как политический обличительный* памфлет, где в иносказательной форме осуждаются несправедливые общественные порядки, основанные на эксплуатации. Свою статью мыслитель закончил выражением надежды на революционное изменение этих порядков.

Приведенные нами мысли Писарева из разных работ, относящихся к 1862—1868 гг., свидетельствуют о последовательности его революционных воззрений, о его неискоренимой вере в неизбежность революции и революционных преобразований.

Вместе с тем из этих работ Писарева видно, что он был решительным врагом «этического импрессионизма» к индивидуализма, которые ему пытаются навязать Зеньковский и Ярмолинский. Как деятель революционно-демократического лагеря он видел, что личность тогда только будет свободной, когда свобода будет завоевана и утверждена народом, что без освобождения народа было бы утопией думать об освобождении личности.

Свобода личности определяется свободой коллектива, ибо личность не есть нечто изолированное от общества. Поэтому на первый план мыслитель выдвигал не личность, а народные массы, общие интересы которых он ставил превыше всего, требуя подчинения личных интересов интересам общественным, считая, что только при гармоническом сочетании личных и общественных интересов могут успешно развиваться как общество в целом, так и члены этого общества — отдельные личности. Стало быть, попытки буржуазных историков представить Писарева «крайним индивидуалистом», «этическим импрессионистом», певцом «автономии» личности не выдерживают ни малейшей критики.

Этические принципы у Писарева, как и у других революционеров-демократов, являлись важной составной частью социалистических идеалов, сливались с революционным демократизмом.

Решающее место в жизни общества, в жизни отдельного человека Писарев отводил труду. Труд он считал источником человеческого благополучия, верным средством избавления общества от социальных пороков, праздности, тунеядства. Без труда немыслимы жизнь и счастье людей. Однако, указывал Писарев, в обществе, где господствуют эксплуататоры, одни изнывают от непосильного труда, влача жалкое существование, другие томятся от безделья, сосредоточивая в то же время в своих руках огромные богатства.

Эксплуататоров он объявлял «цивилизованными людоедами». «Люди, живущие эксплуатацией ближних или присвоением чужого труда,— писал Д. И. Писарев,— находятся в постоянной наступательной войне со всем окружающим их миром» К

Будучи противником буржуазного общества, Писарев в работе «Очерки из истории труда» (1863) резко выступает против присвоения «чужого труда». «Элемент присвоения преобладает во всех существующих обществах, везде и всегда искажает природу человека и во всех бедствиях частной и общественной жизни является единственной причиной страданий и преступлений»[221],— писал мыслитель.

Писарев считал, что общественные отношения надо изменить так, «чтобы труд был приятен, чтобы результаты его были обильны, чтобы они доставались самому труженику и чтобы физический труд уживался постоянно с обширным умственным развитием»[222].

Более того, Писарев обрушился на реакционную теорию Мальтуса и его многочисленных последователей, пытавшихся оправдать господство капитала и неприкосновенность крупной частной собственности. Мальтус и его последователи, выдвинувшие реакционную теорию «народонаселения», пытались представить виновником бедности и нищеты народных масс сам народ, а не эксплуататорские классы общества. Писарев квалифицирует теорию «народонаселения» Мальтуса как вздорную, антинаучную и антигуманную. «...Надо искать причины бедности в ненормальной организации труда, а никак не в многолюдстве»

Одновременно с критикой теории «народонаселения» Мальтуса Писарев разбирает и решительно осуждает другого апологета капитализма — Дж. Ст. Милля. При этом Писарев ссылается на труды Н. Г. Чернышевского, в которых последний критикует Милля. Идеал Писарева не в «культурном» капитализме и технократии, как это пытаются утверждать современные фальсификаторы, а в социализме, устраняющем крупную частную собственность, угнетение человека человеком и социальное неравенство. Правда, социализм Писарева был еще утопическим, ненаучным. Писарев не знал истинных путей перехода к социализму. Но это уже другой вопрос. В данном случае важно то, что Писарев решительно выступал в защиту социализма и обрушивал огонь критики на капитализм и его несправедливые порождения.

Если Писарев в некоторых ранних статьях переоценивал иногда роль идей, роль просветительской деятельности в переустройстве общественной жизни, то в целом он считал, что решение вопроса о «голодных и раздетых» в буржуазном обществе—дело самих голодных и раздетых. «Поэтому,— писал Д. И. Писарев,— для решения задачи о голодных людях необходимо соблюдение двух условий. Во-первых, задачу эту должны решить непременно те люди, которые в ее разумном решении находят свои личные выгоды, то есть ее должны решать сами работники. Во-вторых, решение задачи заключается не в возделывании личных добродетелей, а в перестройке общественных учреждений» [223].

При этом Писарев критиковал О. Конта и его «средневековых друзей» за то, что они преспокойно мирятся с буржуазным миром, с пауперизмом и нищетой.

Недаром Писарев, подчеркивая, что все новейшие усовершенствования и достижения в области промыш- ленности капиталистические монополии используют против народа, выражал твердую уверенность, что такое положение не может продолжаться вечно, что рано или поздно господству капитала придет конец. «Теперь,— писал он,— всеми сделанными открытиями пользуется ничтожное меньшинство, но только очень близорукие мыслители могут воображать себе, что так будет всегда. Средневековая теократия упала, феодализм упал, абсолютизм упал; упадет когда-нибудь и тираническое господство капитала»

Таково политическое кредо Писарева.

Бердяев, Зеньковский и другие «исследователи» искажают не только политические взгляды Писарева. Они пытаются всячески извратить боевой философский материализм и атеизм Писарева, принизить его роль в пропаганде новейших достижений естествознания (в частности, учения Дарвина об эволюционном развитии растительного и животного мира), замолчать его непримиримую вражду к философскому идеализму, мистицизму, пиэтизму и вообще к обскурантизму в философии и науке.

Так, Бердяев, Зеньковский и другие стремятся представить Писарева то религиозно-мыслящим, то «неустойчивым» или «философски наивным» человеком, то сторонником вульгарного материализма. И в том, и в другом, и в третьем случаях эти попытки не выдерживают никакой критики.

Ярому врагу материализма и атеизма Зеньковскому очень хочется искоренить из истории русской философии материалистические системы, а самих материалистов перекрасить в идеалистов и мистиков. Для этого он прибегает к софистической эквилибристике, к бессодержательному набору совершенно пустых и бездоказательных фраз.

Так, он многозначительно заявляет, что как философ Писарев будто бы еще «не нашел себя» и что якобы все творчество Писарева «бесспорно двигало его духовный мир вовсе не к материализму, а, наоборот, к спиритуализму, к защите духа, апологии личной свободы»[224].

Но всякий, кто обратится к таким трудам Писарева, как «Идеализм Платона» (1861), «Схоластика XIX века» (1861), «Московские мыслители» (1861), «Прогресс в мире животных и растений» (1864), «Популяризаторы отрицательных доктрин» (1866), «Наши усыпители» (1864—1867), не говоря уже о многих других его работах, может убедиться в обратном тому, что навязывают русскому мыслителю современные «философы во Христе».

Рассмотрение этих работ Писарева показывает, какую линию в философии он защйщал, в каком направлении развивались его взгляды.

В работе «Идеализм Платона» Писарев выступает как страстный приверженец материалистического учения и противник всяких идеалистических и тем более религиозно-мистических и спиритуалистических систем.

В этой работе Писарев резко осуждает идеалистов за недооценку материалистической философии Гераклита, Демокрита, Эпикура, за умиление перед Сократом и поклонение «демиургу» и вечным «идеям» Платона. Мыслитель осуждает идеалистическую философию Платона, его попытки выдать мир «идей» за действительность. «Богатая полнота жизни, рельефность материи, переливы линий и красок, пестрое разнообразие явлений— все, чем красна и полна наша жизнь, стало казаться Платону злом, ширмой, за которой насильно скрыта, как красавица в заколдованном тереме, истина мира, нетленная, неизменная, вечная красота» х. Но, как отмечает далее материалист Писарев, Платон «пошел дальше». Он объявил идеи творцом, демиургом действительности.

«...Галлюцинация Платона дошла до того,— писал Писарев,— что он верил в действительное существование идеи отдельно от явления; идеализм сразу поднялся на такую поэтическую высоту вымысла и вместе с тем сразу дошел до такого полного отрицания самых элементарных свидетельств опыта, какого, вероятно, он не достигал никогда ни прежде, ни после Платона» [225].

Анализ воззрений Платона приводит Писарева к осуждению его учения как идеалистического и религи- озного. Он заявляет, что «платонизм есть религия, а не философия» К И Писарев показывает далее, что учению Платона, игнорировавшему действительность, недоступна истина, подлинное знание природы и человека. Раскрывая научную несостоятельность всей философской системы этого философа-идеалиста, Писарев не без основания заявлял, что «Платон может быть назван по всей справедливости родоначальником идеалистов»[226].

Не входя в рассмотрение всех вопросов, выдвинутых мыслителем в статье «Схоластика XIX века», укажем только на основную идею, проходящую красной нитью через эту работу. Идея эта выражается в горячей проповеди Писаревым философского материализма и в резком осуждении идеализма и пиэтизма О. М. Новицкого, С. С. Гогоцкого, Е. Н. Эдельсона, Н. Н. Страхова, П. Д. Юркевича и прочих представителей религиозно- мистической философии Православия.

' «Философию» Новицкого, Гогоцкого, Юркевича и других теистов Писарев относил к «семинарской философии», т. е. к религиозно-мистической философии, проповедуемой в духовных семинариях и академиях. Писарев указывал на схоластичность их учения, называя его «мертвой доктриной», «дряхлым явлением».

В споре между материалистом Чернышевским и мис- тиком-пиэтистом Юркевичем Писарев выступает на стороне Чернышевского, высоко оценивает его знаменитые «Полемические красоты», а доводы Юркевича рассматривает как «мрачный лабиринт буддийской науки», вызывающей у читателей иронию и смех.

В другой работе, «Московские мыслители», Писарев вскрывает научную несостоятельность и политическую реакционность теософических построений Юркевича, которые ныне так импонируют Лосским, Зеньковским и другим христианским философам.

Кстати сказать, критику Писаревым религиозно-ми- стической философии Новицкого, Гогоцкого, Юркевича, Страхова, Эдельсона и других мракобесов Бердяев, Зеньковский, Ярмолинский пытаются умалить и замолчать. Это и понятно, поскольку эта критика до основа- ния разрушает домыслы певцов мистицизма XX в. о якобы «философской наивности» Писарева, об эволюции мыслителя к мистицизму. В действительности Писарев стоял на уровне цельного философского материализма революционных демократов и не делал никаких поблажек идеалистам и мистикам, видел в них отъявленных врагов науки и прогресса.

В статье «Схоластика XIX века» Писарев прямо ставит вопрос о двух основных направлениях в философии— материалистическом и идеалистическом и о необходимости философов примыкать к тому или другому из них. Он резко критикует ГТ. Л. Лаврова за «отсутствие определенных и цельных философских убеждений», т. е. за эклектицизм в философии и проповедь агностических идей в теории познания. Говоря о «Трех беседах о современном значении философии» Лаврова, Писарев указывает, что «уже это заглавие должно было подать надежду на то, что г. Лавров выскажет свои понятия о философии и открыто примкнет к одной из двух партий, составляющих великий раскол в современном философском мире, т. е. или заявит невозможность умозрительной философии (т. е. идеалистической.— И. Щ.) или станет отстаивать ее права на существование... Вышло совсем не то,— сожалеет Писарев.— Беседы не коснулись современного значения философии, совершенно обошли вопросы, поднятые в этой области новейшей школой мыслителей, и не представили никакого определенного миросозерцания» К

Писарев не только критиковал идеалистическо-мисти- ческие построения. Он пытался ставить вопрос о гносеологических корнях идеализма и религии. Так, говоря о роли и значении фантазии в жизни, науке, искусстве, Писарев требовал, чтобы фантазия не отрывалась от действительности и не превращалась в фантастику.

«...Самый необузданный идеализм происходил именно от того,— писал он,— что элемент фантазии получал слишком много простора и разыгрывался в чужой области, в области мысли, в сфере научного исследования. Пока я сознаю, что вызванные мною образы принадлежат только моему воображению, до тех пор я тешусь

ими, я властвую над ними и волен избавиться от них. когда захочу. Но как только яркость вызванных образов ослепила меня, как только я забыл свою власть над ними, так эта власть и пропала; образы переходят в призраки и живут помимо моей воли, живут своей жизнью, давят, как кошмар, оказывают на меня влияние, господствуют надо мною, внушают мне страх, приводят меня в напряженное состояние»

В. И. Ленин в работе «Что делать?» высоко оценил высказывания Писарева о роли мечты, обгоняющей естественный ход событий, но не оторванной от действительности, помогающей жизни[227].

Писарев решительно осуждая фантазерство и мистицизм, горячо высказывается за материалистическую философию. «Мне кажется,— писал он,— что ни одна философия в мире не привьется к русскому уму так прочно и так легко, как современный, здоровый и свежий материализм»3. Именно в материализме Писарев видел путь науки и философии к развитию и совершенствованию. Материалистическое учение он провозглашал единственно верным, незыблемым. Пропаганде и развитию материализма в философии и науке он посвятил лучшие свои работы. И попытки буржуазных писателей представить Писарева идеалистом, «неустойчивым мыслителем» основаны на явном искажении действительных фактов.

289

Закпз № 52 4

Важным философским трудом Писарева явился «Прогресс в мире животных и растений». В нем мыслитель пропагандировал и развивал материалистическое ядро эволюционного учения, изложенного Ч. Дарвином в знаменитой работе «Происхождение видов» (1859). Писарев характеризовал Дарвина как гениального мыслителя, как ученого, обладающего колоссальными знаниями, сделавшего эпохальное научное открытие. Он указывал, что Дарвин своим открытием произвел переворот в ботанике, зоологии, антропологии, палеонтологии, сравнительной анатомии, физиологии и других естественных науках. Поэтому учение Дарвина не только обо-

гащает нас новыми знаниями об эволюционном развитии растительного и животного мира, но и перестраивает и обновляет все наши представления, широко раздвигает умственный горизонт. Писарев подробно разбирает вопрос взаимоотношения организма и среды, естественного и искусственного отбора, образования новых видов и родов, вопросы изменчивости и наследственности и приходит к строго материалистическому выводу, что «все разнообразные формы организмов, существующие на земном шаре, порождены влиянием условий жизни и естественного выбора»

Выступление Писарева, Тимирязева, Мечникова, Антоновича и других русских мыслителей в защиту материалистического учения Дарвина об эволюционном развитии животного и растительного миров явилось крупным вкладом в науку, нанесло серьезный удар по религиозно-идеалистическим теориям, доказывавшим, что будто мир был создан богом в шесть дней, что видов животных и растений существует от начала и до наших дней столько, сколько их вышло из рук «творца» и т. п.

Решительно выступая против телеологических концепций, Писарев особо подчеркивает вечность и неунич- тожимость материи и движения и отсутствие каких-либо сверхъестественных сил, управляющих природой: «в природе нет ничего, кроме бесконечной цепи причин и следствий, такой цепи, из которой невозможно выкинуть ни одного звена»[228].

Зеньковский, Ярмолинский и др. пытаются объявить Писарева сторонником вульгарного материализма. При этом они используют тот факт, что Писарев иногда ссылался на Бюхнера, Фохта, Молешотта и даже написал специальные статьи — «Физиологические эскизы Молешотта» (1861), «Процесс жизни по Фохту» (1861), «Физиологические картины» (1862). Но если бы авторы подобных утверждений попытались вникнуть в содержание тех статей, в которых мыслитель говорит о работах Бюхнера, Фохта, Молешотта, то они увидели бы, что Писарева привлекают в них не вульгарные рассуждения и грубые отождествления материи и сознания, а апелляция к науке, резкие выступления против идеализма и рели- гиозного фанатизма церковников. Поддерживая тезис — «было бы странно думать, что дух не зависит от материи», Писарев вместе с тем далек от мысли отождествлять духовное с материальным, мысль с материей, как это делали вульгарные материалисты.

Другой важной стороной этих работ Писарева является то, что в них мыслитель горячо отстаивает материалистический закон сохранения вещества и движения в природе, говорит о вечности и неуничтожимое™ материи и движения, о переходе одной формы движения материи 3 другую. «Перед нашими глазами совершается постоянно переход силы из одной формы в другую; как ни одна частица материи не пропадает и не уничтожается, а только видоизменяется, так точно ни одна частица какой бы то ни было силы не утрачивается, а только принимает иногда т^кую форму, которая скрывает ее от нашего наблюдения»[229],— писал Писарев.

Эти работы Писарева важны и в следующем отношении. Писарев рассматривает жизнь как постоянный и неугомонный процесс, совершающийся по своим законам без всякого вмешательства каких-либо потусторонних, сверхъестественных сил. «Жизнь — ничто иное, как движение, переход из формы в форму, постоянное, неугомонное превращение, разрушение и созидание, следующие друг за другом и вытекающие друг из друга»[230].

Характерно для этих материалистических рассуждений Писарева о жизни то, что он вместе с тем решительно отвергает мистическое учение виталистов об особой жизненной силе, заложенной якобы в организм богом. «Итак,—заявлял Писарев,—жизненной силы, как чего- то самостоятельного, неразлагаемого, не существует; последний оплот невежества разрушен; маска сорвана с мистицизма, и исследователи смотрят на природу внимательно, но просто, без суеверного благоговения, без институтской мечтательности» [231].

Наконец, из этих же статей Писарева видно, что он, страстно увлекаясь естествознанием, приветствовал изгнание из науки мистики и идеализма, призывал изучать объективные законы природы и разумно использовать их на благо Человечества.

К незадачливым обвинителям Писарева в вульгарном материализме применимо его ирс;lt;ическое замечание относительно «направления исследования»: «Господа, помилосердствуйте! Неужели человек, говорящий самому себе: смотри в оба, не зевай т сторонам, не ври глупостей,— вследствие этого представляется вам адептом известной школы? Тогда вы должны будете сознаться, что и здравый смысл, и нормальный глаз тоже принадлежат не здоровым людям вообще, а приверженцам того или другого учения. Впрочем и это бывает»

В другом месте, касаясь философии Бюхнера, Фейербаха, Писарев возражает тем, кто признает «непогрешимость» их теории[232].

Как видно из приведенного, в учении Бюхнера, Фох- 12, Молешотта Писарева ни в какой мере не привлекал вульгарный материализм как таковой. Наоборот, воспитанный на идеях Белинского, Герцена, Чернышевского, он выступает против идеализма, мистики и религиозного учения виталистов, отстаивает закон сохранения вещества и движения в природе, призывает изучать законы природы и использовать их в интересах человечества, прогресса. Таким образом, попытка обвинить Писарева в вульгарном материализме явно несостоятельна.

Грубым извращением со стороны Зеньковского подвергаются эстетические воззрения Писарева. Мистику Зеньковскому не нравится материалистическая направленность эстетики Писарева, его борьба против реакционной идеалистической теории «чистого искусства». Стремясь представить революционного демократа идеалистом, Зеньковский пытается навязать материалисту и атеисту Писареву «теургическое понимание искусства, которое мы находим у Вл. Соловьева»[233]. Разумеется, никаких фактов в подтверждение этого сногсшибательного утверждения Зеньковский не приводит, да и не может привести, ибо их нет.

Эстетические воззрения Писарева сложились под влиянием идей Белинского, Герцена, Чернышевского и

Добролюбова. Он был решительным врагом идеалистической теории «искусства для искусства», резко выступал против безыдейности и аполитизма искусства. Подобно другим революционерам-демократам, он боролся за народность и высокую идейность искусства, подчеркивал его огромную общественную роль, считая, что искусство должно стоять на службе новых прогрессивных сил, способствовать просвещению народа, срывать маски с реакционеров, либералов, мистиков. Хотя в эстетических воззрениях Писарева встречались порой ошибочные суждения о творчестве Пушкина, Салтыкова-Щедрина, иногда проскальзывали отдельные антиисторические суждения, однако в целом он развивал эстетику в том же русле, в каком ее развивали до него Белинский, Герцен, Чернышевский, Добролюбов. Об этом особенно наглядно свидетельствуют такие его работы, как «Мыслящий пролетариат», «Схоластика XIX века», «Генрих Гейне», «Роман кисейной девушки», «Подрастающая гуманность». «Сердитое бессилие», «Борьба за жизнь» и др., наголову разбивающие досужие суждения Зеньковского о «теургическом понимании искусства». Ничего общего у революционера-демократа, материалиста и атеиста Писарева с христианским мистиком, теоретиком «чистого искусства» Вл. Соловьевым не было и не могло быть.

Таким образом, мы видим, что начиная с 1861 г. и до конца жизни Писарев строго и последовательно проводил материалистическую и атеистическую линию в философии и науке, неустанно боролся с разными формами идеализма, пиэтизма и мистицизма, укреплял и развивал материалистическую традицию в России. Философия Писарева является крупным достижением истории русского домарксистского материализма, важным звеном революционно-демократической идеологии. Тщетны попытки современных реакционных буржуазных историков вычеркнуть имя Писарева из истории русской философии или представить его не нашедшим еще себя «наивным» философом.

Писарев дорог советскому народу как борец против самодержавных и помещичьих порядков в России и капиталистических на Западе, как проповедник материалистических и атеистических идей, как непримиримый враг идеализма, мистики и религии.