§ 21. ДЕЛО ПИСАТЕЛЯ-РЕВОЛЮЦИОНЕРА РАДИЩЕВА

Самой крупной фигурой екатерининской эпохи из числа заключенных в Петропавловской крепости был знаменитый писатель-революционер Радищев, автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву», являвшийся, по словам Ленина, гордостью русского народа, дававший отпор насилию царизма [79].

В 1949 году вся общественность СССР широко отметила 200-летие со дня рождения Александра Николаевича Радищева. Это был глубокий патриот и писатель-революционер. У него не было предшественников по силе революционного пафоса. Императрица Екатерина успела в первые же дни после поступления в продажу сочинения анонимного автора «Путешествие из Петербурга в Москву» наложить свою державную лапу на книгу, арестовать книгопродавца, обнаруженного автора посадить в Петропавловскую крепость и очень скоро продиктовать суду страшный приговор борцу против самодержавия и против крепостного права, призывавшему народ к восстанию.              1

Академик Д. Д. Благой, выясняя огромное значение Радищева как писателя-революционера, всесторонне освещавшего политический строй царской России конца XVIII столетия, писал: «Путешествие» Радищева является единственной в своем роде книгой по широте охвата явлений современной ему русской социальной действительности. Вопросы религии и права, этики и политики, экономики, отношений между сословиями, войны и мира, семейных отношений, положения женщины, воспитания и образования детей, просвещения и культуры (школа, печать, цензура) не только ставятся в его книге, но и получают замечательное революционное разрешение» [80].

Радищев со своей книгою «Путешествие из Петербурга в Москву» и со своею одою «Вольность» резко отличался от французских энциклопедистов и своего современника Вольтера. В то время как Вольтер и его единомышленники возлагали надежды на просвещенных монархов и кадили фимиамы в своих письмах Екатерине, Радищев вел пропаганду свержения трона, истребления крепостников.

Эти и другие подобные строки из книги Радищева вызвали у Екатерины отзыв о писателе как «о бунтовщике хуже Пугачева». Но остались без оценки императрицы слова писателя с выражением его мечты, его надежды, что из среды победоносного народа выйдут новые великие люди взамен уничтоженного племени, что настанет славный день без угнетения одних другими. Здесь автор становился прозорливцем, он сам видел в своих словах не мечту, а будущую действительность.

Пугачев был приговорен к четвертованию, и труп его вместе с эшафотом был сожжен, а пепел развеян по ветру. К сожжению обрекла Екатерина и творение Радищева. Но недаром русская пословица говорит: «Что написано пером, того не вырубишь топором». Сочинение Радищева распространялось в рукописях. Прямое указание на такое распространение сочинения Радищева (а также трагедии Княжнина «Вадим») мы встретили в показаниях декабриста Кюхельбекера следственной комиссии. Он говорил: «Их переписывают с жадностью и дорожат дерзким словцом, которое находят в них» [82].

В этом показании Кюхельбекера может почудиться некоторое отрицательное отношение к цитированным авторам. Вероятно, это объясняется тем, что показание давалось следственной комиссии. Однако это показание устанавливает, что приговоренное Екатериной к уничтожению творение Радищева продолжало жить, действовать и распространяться. Его автор трагически погиб за 23 года до восстания декабристов, а голосу его внимали революционно настроенные представители русской интеллигенции первой четверти XIX века.

Залог этого бессмертия сочинения Радищева лежал в факте, справедливо отмеченном в юбилейной статье, напечатанной в газете «Правда»: «Радищеву было враждебно космополитическое пренебрежение к народу и отечественной культуре, в то время чрезвычайно распространенное в русском дворянстве. Он непоколебимо верил в свободное будущее, талант и могущество русского народа [83].

Екатерина решила расправиться с великим писателем-пат- риотом.

Процесс Радищева был вызван, конечно, страхом Екатерины перед французской революцией. На это имеются прямые указания в архивном деле, в котором сохранилась рукопись названной книги Радищева, показания его на допросах и копия его письма с отметкой мастера розыскных дел Шешковского. В деле имеется копия с заметок, сделанных Екатериной на полях отпечатанной книги Радищева. Собственноручное ее примечание к тридцатой странице книги гласит следующее: «Намерение сей книги на каждом листе видно, сочинитель оной наполнен и заражен французским заблуждением. Ищет всячески и выискивает всевозможное к умалению почтения к власти и властям, к приведению народа в негодование противу начальников и начальства» (я воспроизвел эти слова, исправив грамматические ошибки Екатерины II.— А/. Г.).

Здесь стоит припомнить некоторые строки из этой книги, задевшей Екатерину. Когда она говорит о попытках возмущения Радищевым народа против начальства, она имеет в виду прежде всего власть помещиков, которые были опорой ее трона. Слова Радищева были направлены против жестокости крепостного права, когда он писал: «Страшись, помещик жестокосердный, на челе каждого из твоих крестьян вижу я твое осуждение... Но кто

между нами оковы носит, кто ощущает тяготу неволи? Земледелец! кормилец нашея тощеты, насытитель нашего глада, тот, кто дает нам здравие, кто житие наше продолжает, не имея права распоряжаться тем, что обрабатывает, что производит» [84].

Он рассказывает об убийстве крепостными их помещика и его семьи за жестокое с ними обращение; помещик морил крестьян голодом, истязал их, заковывал в кандалы, надевал колодки на ноги, а на шеи — рогатки; сыновья помещика истязали крестьян кошками и плетьми, а дочери били по щекам и таскали за волосы женщин.

Обращаясь к жестокому помещику, Радищев восклицал: «Варвар, не достоин ты носить имя гражданина. Какая польза государству, что несколько тысяч четвертей в год более родится хлеба, если те, кои его производят, считаются наравне с волом, определенным тяжкую вздирати борозду?».

Г розно звучит призыв Радищева к мщению: «Сокрушите орудия его земледелия, сожгите его риги, овины, житницы и развейте пепел по нивам, на них же совершалося им мучительство, ознаменуйте его яко общественного татя».

Книга Радищева не могла дойти до неграмотных крепостных, но быстро дошла до тайной экспедиции и самой Екатерины. К несчастью, Екатерина оказалась одной из первых читательниц книги Радищева. Я говорю «к несчастью», потому что уже при чтении первых страниц «Путешествия» она превратилась из читательницы в возмущенного цензора, а очень скоро и в свирепого судью автора. Недаром Храповицкий, личный секретарь Екатерины, в записях своего дневника отмечал, что императрица говорила о Радищеве «с жаром и чувствительностью», обвиняя его в распространении «заразы» французской революции [85]. Первое упоминание в дневнике Храповицкого о гневе Екатерины, вызванном чтением «Путешествия», записано под 26-м июня. Уже через три дня после этого, а именно 30 июня 1790 г., Петропавловская крепость поглотила автора «Путешествия из Петербурга в Москву».

Я воспроизвожу здесь дословно не появлявшийся, насколько мне известно, в печати документ, с которого началась короткая, но очень тяжелая история пребывания Радищева в Петропавловской крепости.

Этот документ гласит:

ОРДЕР

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОМУ ОБЕР-КОМЕНДАНТУ ГОСПОДИНУ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ЧЕРНЫШЕВУ

Посылается при сем с находящимся при мне дежур-подполковником и кавалером Горемыкиным коллежский советник и кавалер Радищев для содержания под стражею Санкт-Петербургской крепости в обыкновенном месте, которого ваше превосходительство изволите от того подполковника принять и во время содержания отнюдь никого к нему не допускать.

Кроме этого «ордера», в том же архиве имеется еще и Другой «ордер» также на имя обер-коменданта Чернышева. Из этого второго документа видно, что для Радищева началась полоса его допросов, для чего арестованный писатель препровождался в уголовную палату командированным этой палаты экзекутором, на обязанности которого лежала и обратная доставка Радищева в крепость. При этом снова подчеркивалось требование «содержать точно тем же образом и на том же основании, как о нем даны приказы от господина действительного статского советника Шешковского».

Неизвестно, в какое «обыкновенное место» в Петропавловской крепости был заключен согласно «ордеру» Радищев. К тому времени в районе Петропавловской крепости, кроме казематов в стенах крепости, находились три тюрьмы: смирительный дом, Коммисский казенный дом и деревянное здание внутри Алексеевского равелина. Вероятнее всего, он был направлен в строжайшую по режиму из этих трех тюрем — в Алексеевский равелин.

К сожалению, не удалось найти инструкции Шешковского о порядке заточения Радищева. Но в «ордере», сообщенном нами, кроме указания на предписание Шешковского, приводилось требование «отнюдь никого не допускать» к заключенному. Здесь, в одиночной камере тюрьмы Петропавловской крепости, Радищев переживал не только все тяжести ужасного состояния здания тюрьмы, но и мучения, связанные с допросами Шешковского, с волнениями судебного процесса и троекратным приговором к смертной казни.

Допросам Радищева членами уголовной палаты предшествовали допросы его самим Шешковским. Они производились в период от 26 июня до 12 июля 1790 г., вероятно, в тайной канцелярии. К этому времени Екатерина уже успела переслать Шеш- ковскому свои замечания, записанные ею при чтении «Путешествия из Петербурга в Москву».

Замечаний Екатериною сделано много. Они состоят или в отдельных словах или в целых фразах.

Историк В. Е. Якушкин, подробно рассмотревший замечания Екатерины на книгу Радищева, дал им правильную характеристику. Они показывают оскорбленное самолюбие Екатерины. Она даже подозревает автора в том, что не мстит ли он ей за какую- либо нанесенную ему обиду. Она отказывается разглядеть в горьких словах автора его искренность и сводит все к его «амбиции», к стремлению прославиться. Но больше всего ее пугают страницы, которые напоминают ей события французской революции.

Екатерина превратила свои критические замечания в обвинительный акт против Радищева. Она горела мщением. Избранный ею в качестве следователя Шешковский уже не раз оправдывал доверие Екатерины по важнейшим политическим делам.

Теперь перед Шешковским лежали замечания Екатерины на книгу Радищева и сама книга. Шешковский выбрал из замечаний Екатерины несколько из них и составил так называемые «вопросные пункты», употребляя нередко буквально замечания самой царицы, — Радищев дал на них письменные ответы.

Следствие и суд заняли более двух месяцев. По тому времени это был краткий срок судебного разбирательства, которое Радищев переносил тяжело. Но суд не сломил воли Радищева. Свидетельством тому служат слова Радищева, которые звучат в унисон со словами его «Путешествия из Петербуга в Москву». Они были написаны также во время «путешествия», которое совершал на этот раз Радищев из Петербурга в Илимский острог за 7000 верст от столицы. При проезде через Тобольск он написал следующие строки:

Ты хочешь знать: кто я? Что я? Куда я еду?

Я тот же, что и был и буду весь мой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!

Дорогу проложить, где не бывало следу,

Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах, Чувствительным сердцам и истины я в страх В острог Илимский еду.

Эти строки невольно наводят нас на мысль, что их автор вспоминал месяцы своего пребывания в Петропавловской крепости и сам ставил себе вопрос: не изменил ли он себе, остался ли он верен идеям, которые он развивал в своей знаменитой книге? Он ответил на этот вопрос утвердительно и верил, что «проложил дорогу смельчакам..., где не бывало следу».

Наиболее подробный очерк о судебном деле Радищева дал историк В. Е. Якушкин, получивший еще в 1882 году возможность изучения этого дела по архивным материалам и привлекший к своей работе многие другие материалы К

Допросы, произведенные Шешковским, преследовали цель выяснить преступный умысел Радищева и его возможных соучастников. Имеются указания на отсылку воспитательницею детей Радищева «гостинцев» Шешковскому и на получение ею от него успокоительных ответов. Он даже разрешил ей вместе с сыном Радищева свидание в крепости.

13 июля 1790 г. Екатерина издала указ на имя петербургского главнокомандующего графа Брюса о предании Радищева суду уголовной палаты. В этом указе преступление писателя было описано в выражениях, которые затем были повторены и в судебном приговоре: «Книга под названием «Путешествие из Петербурга в Москву», наполненная самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвесть в народе негодование противу начальников и начальства, наконец, оскорбительными выражениями противу сана и власти царской».

Через день палата уголовного суда, получившая от Брюса копию означенного указа и экземпляр сочинения Радищева, приступила к судебному разбирательству. Согласно приказу Брюса она в закрытом заседании, не допуская в зал никого из сотрудников канцелярии, занялась прочтением книги Радищева. Никаких следственных материалов, и в том числе показаний самого обвиняемого, Шешковский в палату не переслал.

17 июля Радищев дал палате письменные ответы на предложенные ему вопросы. Он отрицал наличие соучастников, отрицал преступный умысел, объяснив издание книги лишь желанием получить известность как писатель. Он также указал фамилии тех лиц, кому он послал авторские экземпляры сверх 25-ти переданных книгопродавцу. Вместе с тем он заявил о сожжении им всего тиража его книги.

Конечно, слова Радищева об отсутствии у него умысла на поднятие восстания находятся в полном противоречии с его замечательным трудом. Правильно было отмечено в нашей литературе: «Анализ экономической и политической жизни России и

Западной Европы, изучение тогдашних общественных порядков убедили Радищева в том, что ни царь, ни помещики-крепостники не захотят добровольно отказаться от своих сословных привилегий и угнетения народа, не захотят даровать ему свободу. Поэтому для угнетенного крестьянства нет иного выхода, как своими руками обеспечить себе свободную жизнь и безбедное существование» К

Палата, не доверяя Радищеву, вновь допрашивала его 19 июля, прибегнув к помощи священника, но обвиняемый остался тверд в своих показаниях. Однако палата продолжала искать сообщников и поэтому допросила некоторых из тех, кто получил от автора его книгу. В числе них оказался Царевский, преподаватель детей Радищева. В его экземпляре имелись поправки и помарки. Радищев подтвердил, что все они сделаны им самим при корректуре набора. Но члены суда в поисках соучастника составления «преступного» сочинения не нашли полного сходства в почерке Радищева и поправках в книге. Эти сомнения рассеялись после того, как Радищев на особом листе написал слово, вызвавшее сомнения палаты. Это происходило 24 июня, и в этот же день был вынесен обвинительный приговор.

Приговор уголовной палаты вместо какого-либо юридического обоснования дословно повторил уже известные нам слова указа Екатерины от 13 июля о предании Радищева суду. И как мог этот суд поступить иначе, если сама императрица установила вину автора «Путешествия». Осталось совершенно не известным, в чем именно состояли преступления Радищева, подведенные палатою уголовного суда под ст. ст. «Уложения 22 главы 13 пункта воинских 20, 127, 135, 137, 149 артикулов и 101 толкования, а также морского устава 5 книги 14 главы 103 артикула и на оный толкования» [86].

Повидимому, Радищев считал, что жизнь будет оборвана руками палача. Показателями такого его настроения является написанное им 27 июля завещание и, вероятно, в то же время отправленное письмо Шешковскому. В первой из названных бумаг он делал распоряжения о своем имуществе, об освобождении на волю некоторых из крепостных, просил прощения у родителей за причиненное им горе, просил позаботиться об его детях и пр. Письмо к Шешковскому затрагивало эти же самые темы и просило о разрешении последнего свидания с родными. Общее впечатление от обоих этих документов тяжелое.

Мысль Радищева о неизбежной смертной казни должна была еще более укрепиться после утверждения 7 августа Сенатом приговора палаты уголовного суда. Сенат, передавая свой приговор на утверждение Екатерине, постановил: до воспоследования высочайшего указа о смертной казни заковать осужденного в кандалы и сослать его в каторжные работы в Нерчинск, чтобы таким образом отнять у него возможность вновь совершать «такие предприятия».

Екатерина, в удовлетворение воли которой постановили свои приговоры оба судилища, лицемерно предоставляла Государственному совету окончательно решить участь осужденного, заявив вместе с тем, что сочинение Радищева явилось нарушением присяги на верность престолу. Конечно, Государственный совет согласился с этим и подтвердил осуждение виновного 19 августа. В третий раз был вынесен смертный приговор.

После этого утверждения высшим государственным учреждением империи осуждения автора «Путешествия» императрица успокоилась. Необычная спешка судебного разбирательства прекратилась. Для осужденного же начались томительные дни ожидания санкции самой императрицы. Екатерина теперь уже не торопилась. Только через две недели, 4 сентября, она дала указ Государственному совету. Снова дословно приводилось обвинение Радищева из указа 13 июля с добавлением осуждения за нарушение присяги верности престолу и признания виновности в самовольном пополнении своего сочинения без разрешения цен-, зуры. Подчеркивая свою милость, Екатерина заменила смертную казнь лишением дворянства, чинов и ордена и ссылкою в Сибирь в Илимский острог, на десятилетнее безысходное пребывание.

Писателя отправили в Сибирь, закованного в кандалы. Их сняли лишь в пути благодаря хлопотам князя Воронцова, любившего Радищева и заботившегося о нем и после его осуждения [87]. Однако никакие хлопоты не поколебали гнева Екатерины. Только после ее смерти Павел вернул 23 ноября 1796 г. писателя из ссылки для проживания его в своем имении. Через пять лет, 15 марта 1801 г., последовала полная амнистия осужденного, и он был призван к участию в «Комиссии законов». Здесь Радищев с жаром Принялся за работу, но его намерения шли дальше, чем намерения умереннейших либералов-аристократов, рассчитывавших во-время предпринятыми реформами отдалить от России опасность революционного потрясения. Радищеву же, вновь обнаружившему опасный образ мыслей, пригрозили Сибирью,

Не выдержав гнета самодержавия, Радищев в 1802 году покончил жизнь самоубийством. «Потомство за меня отомстит», — сказал он перед смертью» !.

Невольно возникает вопрос, о каком отмщении говорил в своих последних предсмертных словах Радищев: за что, кто и кому должен был отомстить?

Автор протеста против гнета самодержавной власти и против крепостного права, призывавший крестьян к активным действиям, трижды выслушивал приговор к казни, постановленный крепостниками-судьями — уголовной палатой, Сенатом и Государ- ственным советом. Он жестоко обманулся, когда согласился работать вместе с этими крепостниками в либеральной комиссии законов Александра I.

В борьбе против крепостного права путем реформ Радищев снова потерпел поражение. Когда ему пригрозили вторичной ссылкой в Сибирь, его терпение истощилось. Он увидел, что путь реформ — не его дорога. И с новой силой воскресла прежняя его вера, что народ сам — кузнец своего счастья.

Так он умирал, потеряв веру в себя, но не в свои идеалы, не в свой народ, бедственное положение которого он так хорошо знал. Эта вера внушала ему, что сам народ явится мстителем за себя и за него и отомстит своим угнетателям.

Хорошо умирать с верою в победу своего дела.

§ 22. ДЕЛО САМОЗВАНКИ КНЯЖНЫ ТАРАКАНОВОИ-ВОЛОДИМИРСКОЙ

В ночь с 24 на 25 мая 1775 г. яхта с командой Преображенского полка и Толстым прибыла в Кронштадт и отсюда доставила в Петропавловскую крепость захваченных в Ливорно Орловым посредством гнусного вероломного обмана «княжну Тараканову», известную самозванку, именовавшую себя дочерью императрицы, служанку ее Франциску фон-Мешеде, трех ее лакеев и поляков Даманского и Черномского с двумя их камердинерами. Здесь они были размещены по казематам. Допрос арестованной вел в ее камере четыре дня подряд князь Голицын. Он доносил царице, что самозванка не сознается, но пока он не сделал никаких ограничений в ее пище и оставил при ней служанку. Вместе с тем он добавлял, что «самозванка» больна чахоткой и харкает кровью.

В словах письма о том, что в пище больной, харкающей кровью узницы пока не сделано ограничений, уже слышится решение не остановиться перед ограничениями, чтобы ухудшенным режимом вынудить сознание пленницы. Режим действительно был ухудшен: Голицын приказал отобрать от заключенной все, кроме постели и самого иеобходимого платья, давать ей пищу, сколько нужно для поддержания жизни, не допускать к ней служителей и поставить к ней офицера и двух солдат с тем, чтобы они находились в ее камере днем и ночью. Эта мера была принята под влиянием письма Екатерины, рассерженной письмом к ней заключенной и требовавшей принятия мер строгости, чтобы «образумить» самозванку, «наглость» которой, по словам Екатерины, «выходит из всяких возможных пределов».

Присутствие мужчин в камере очень тяготило узницу, и она новым письмом умоляла Екатерину избавить ее от этого присутствия солдат у ее кровати. Повидимому, женщина-императрица прекрасно понимала тягость такого присутствия солдат у постели женщины, посягнувшей на ее трон, но она не была склонна изменить режим своей конкурентке. Ненавистью и злобой дышат слова Екатерины в ее письме к Голицыну от 29 июня: «Распутная лгунья осмелилась просить у меня аудиенции. Объявите этой развратнице, что я никогда не приму ее, ибо мне вполне известны и крайняя ее безнравственность, и преступные замыслы, и попытки присвоить чужие имена и титулы. Если она будет продолжать упорствовать в своей лжи, она будет предана самому строгому суду» *.

Винский, заключенный в Петропавловскую крепость, как мы уже знаем, вскоре после заключения туда «княжны Таракановой», вспоминает в своих записках рассказ тюремного сторожа о посещении арестантки графом Орловым, на которого она кричала и: топала ногами. Возможно, что он приходил сюда не только из. любопытства увидеть свою жертву, но и для попытки получить от нее признание и новые показания. 4 декабря 1775 г. «самозванка-бродяга» умерла, и, по преданию, труп ее был зарыт во дворе Алексеевского равелина. «Принцесса Володимирская» — одна из очень немногих женщин, о которых мы знаем как об узницах Петропавловской крепости за период последней четверти XVIII века и за несколько десятилетий XIX века. Надо признать, что в тюремном режиме этой женщины, может быть, самым тяжелым было то, что в ее камеру был поставлен целый наряд тюремной стражи из трех человек. Для целей охраны узницы от побега или самоубийства это было, конечно, совсем излишне, так как побег отсюда был невозможен, а самоубийство могло быть предупреждено наблюдением в иной форме, без оскорбления чувства стыдливости женщины. Нечего говорить, что увеличение числа стражи в камере арестантки до трех человек ничем не могло быть оправдано и было рассчитано именно на отягощение тюремного режима. В таком случае не только активная роль Екатерины, но и простое допущение этого средства ради того, чтобы вынудить показания арестантки, отличаются гнусностью и продуманной жестокостью.