§ 23. ДРУГИЕ ЗАКЛЮЧЕННЫЕ В КРЕПОСТЬ В 90-х ГОДАХ XVIII ВЕКА
Из других заключенных Петропавловской крепости за екатерининский период мне попались имена узников за 1793 год. При осмотре крепости ревизор обратил внимание на шестерых арестантов, из которых пятеро были доставлены сюда с театра военных действий против турок.
Один из них — молдаванин, а четверо — донские казаки были взяты в плен у турок и потому заподозрены в государственной измене. Молдаванин, 80-летний старик, объяснял его арест случайностью и ошибкой, а донские казаки оказались потомками русских выходцев в Турцию. Все пятеро были освобождены. Шестой заключенный обвинялся в растрате крупной суммы казенных средств и был переведен отсюда для суда над ним в генерал-аудиториат. Этот случай является подтверждением того, что Петропавловская крепость была местом заточения и за уголовные преступления, направленные против интересов казны. Из таких преступников сюда часто попадали подделыватели ассигнаций и монет, иногда переводившиеся отсюда в Шлиссельбургскую крепость *.Галлерея узников Петропавловской крепости этой эпохи была вообще разнообразна. Здесь побывал пользовавшийся в то время широкой известностью монах-«прорицатель» Авель. Его «прорицания» обошлись ему очень дорого, и он расплачивался за них своей свободой, пребывая то в крепостях, то в монастырских тюрьмах. По сведениям печатных источников, этот монах имел плохое обыкновение, очень не нравящееся носителям верховной власти (Екатерине, Павлу, Александру и Николаю), — предсказывать им день их смерти и другие неприятности [88]. В подлинном деле, найденном нами в архиве, имеются сведения о пребывании этого «неприятного прорицателя» в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, в Соловецкой тюрьме. Он происходил из крестьян и был крепостным Нарышкина. Получив вольную, он постригся в монахи, совершил паломничество в Царьград. Он был не только грамотным, но и сочинителем мистических религиозных рукописей.
На допросе он показывал, что имел видение: будто он видел в небесах две книги и записал их содержание. Но это небесное писание не пришлось по вкусу ни православному духовенству, ни всероссийской правительнице. В рукописи, «списанной с небесной книги», нашли и отступление от православия и преступление против «величества». Приговор и указ Екатерины устанавливают, что сочинитель рукописи подлежал бы смертной казни, но, по милосердию императрицы, отправляется на вечное заключение в Шлиссельбургскую крепость. Отсюда его освободил Павел. Время от мая 1800 г. по март 1801 г. Авель провел в Петропавловской крепости, откуда был сослан в Соловецкую монастырскую тюрьму, но в том же году (17 октября 1801 г.) был переведен из арестантов в монахи !. Как мы уже сказали выше, на этом еще не прекратились его странствования по разным местам заточения.Эпизод из жизни Авеля-«прорицателя» очень красочен. Он накладывает новые штрихи на картину бытовой и политической жизни России времен от Екатерины до Николая I, который заточил Авеля в Спасо-Евфимьевский монастырь. Здесь этот не признанный царями пророк, но тем не менее страшный для них с его предсказаниями, умер 78 лет от роду в 1831 году.
Итак, в галлерее узников Петропавловской крепости интересующего нас периода мы видим заточенных за оскорбление «величества», за критику самодержавия и крепостничества, за религиозные преступления, за казнокрадство, за подделку денег. Но эти преступления не исчерпывают перечня тех случаев, которые приводили к заточению в Петропавловской крепости. Правительство в лице самой монархини заточало сюда и за дела любовные. Образчиком такого дела является обширное производство о графе Апраксине 1775 года [89]. Он был заточен в Петропавловскую крепость за оскорбление чести императорского двора.
По неизвестным причинам Екатерина проявила непомерно большой интерес к делу графа Апраксина. Остается неизвестным, в чем состояло преступление Апраксина, за которое он попал в
Петропавловскую крепость.
Повидимому, оно состояло не только в какой-то «дерзости» по отношению к императорскому двору, но имело какое-то отношение и к семье Разумовского, так как Апраксин был освобожден из крепости с запрещением являться ко двору и видеться с семьей Разумовского. Несмотря на этот запрет, он имел тайные свидания и переписку с дочерью Разумовского Елизаветой, с которой и обвенчался тайно в сельской церкви. Екатерина пришла в сильнейшее негодование. Она собственноручно написала письма нескольким губернаторам с приказом поймать скрывшегося Апраксина с его молодой женой и посадить его до ее приказа «в крепкое место». При допросе пойманных беглецов Апраксина спрашивали, как он переписывался с Елизаветой, где эти письма, сколько их было и т. д. Приговор по этому любовному делу был чрезвычайно суровым: Апраксин был сослан в тобольский Далматов монастырь на «безисходное там житие» под охраной специальной воинской команды из четырех человек. Ему были запрещены всякая переписка и свидание с кем бы то ни было. На таких же условиях была заключена в московский Новодевичий монастырь его жена Елизавета, но очень скоро была оттуда освобождена и сослана в деревню к ее сестре. После более чем двухлетнего пребывания в монастырской тюрьме Апраксину было разрешено (декабрь 1777 г.) проживание в Казани, а еще через четыре года — во внутренних губерниях, за исключением столиц, и только Павел в 1796 году снял это запрещение.Описанное нами дело Апраксина интересно для нас как показатель того, до какой степени находилась под контролем семейная жизнь даже лиц господствовавшего класса и до какой степени дешево ценилась свобода российского подданного. Более двадцати лет прошло, прежде чем Апраксин с женой получили возможность свободного передвижения.
Как ни был разнообразен состав заключенных Петербургской крепости при Екатерине, Павел сумел внести новое разнообразие. Он нередко заключал в крепость представителей офицерства и высшего военного командования. Вина этих заключенных при отправке в крепость и даже в Алексеевский равелин или совсем не указывалась или указывалась в очень неопределенной форме, как, например, «за дерзновенные разговоры», «за неоднократно чинимые продерзости» и т.
п. Так, полковник Елагин был по повелению Павла «заперт в крепость навсегда за дерзновенные разговоры». Впрочем, переходы от одного настроения к другому были у Павла обычным явлением, и поэтому пожизненно заключенный Елагин был освобожден уже через полтора месяца, а через одиннадцать месяцев вновь заключен в эту -же. крепость в кордегардию без указания срока заключения [90]. Контр-адмирал Чичагов был посажен в Алексеевский равелин. Его дважды навещал здесь петербургский военный губернатор фон-дер Пален по повелению Павла, очевидно, для допросов, и через 11 дней Чичагов был освобожден из этого самого сурового места заточения [91]. На четыре с половиной месяца попал в крепость барон Шпренгпортен за «неоднократно чинимые им продерзости», но этот срок не был установлен при заключении в крепость, и освобождение последовало так же внезапно, как и само заточение [92]. Со специальным курьером мчали из далекой Сибири майора Агиянова для заточения его в Петербургскую крепость, но уже через 47г месяца он был отпущен на свободу [93].Опасность попасть в Петропавловскую крепость по повелению Павла открывалась перед каждым офицером по ничтожным поводам и просто по капризу царя, и отсюда проистекали боязнь за свою судьбу и ненависть этого офицерства, укоротившая жизнь Павла.
Более глубока была ненависть, которую питало к царю беспощадно эксплоатировавшееся крестьянство. Не случайно имелось обилие дел в тайной экспедиции по обвинению крестьян в оскорблении «величества». Один крестьянин на почве денежных расчетов с попадьей с горечью и негодованием сказал ей: «Курносый и плешивый велел на вас работать». Местное духовенство сейчас же об этом донесло своему начальству, а последнее сообщило военному губернатору, который и довел до сведения царя об этих малоприятных эпитетах; в результате было «высочайше повелено» о предании крестьянина суду[94]. Другой крестьянин назвал царя «царишкой», третий — «антихристом», а акцизный служитель, по сделанному доносу, будто бы сказал, что царь не стоит и хвоста селедки [95].
Жертвой подозрительности Павла стал донской атаман Платов, ставший позднее во время войны с Наполеоном очень популярным командиром казачьих войск. В Петропавловскую крепость он был отправлен 9 октября 1800 г. из Костромы, где пребывал безвыездно по повелению Павла с конца 1797 года под надзором полиции [96]. Основанием для ссылки, а затем и для заключения Платова в крепость послужил ложный донос на него об его намерении стать во главе казачьих войск Дона и отделиться от Российской империи.
О пребывании Платова в Петропавловской крепости имеются противоречивые сведения. Одни из этих сведений исходили от автора очень тенденциозной объемистой книги, опубликованной в 1821 году, уже через три года после смерти Платова, и посвященной императрице Марии Федоровне, жене того самого Павла, который заточил казачьего атамана в Петропавловскую крепость. Автор, превозносящий гуманность и справедливость Павла и обвинявший во всем завистливых врагов генерала Платова, изобразил последнего как смиренного узника крепости, проводившего там время за чтением священного писания. Когда же к нему в темницу явился вестник царя с приказом об его освобождении, он, умиляясь сердцем, повергся троекратно на землю, трижды облобызал возвращенную ему саблю «и, проливая слезы из померкших и ослабевших глаз своих», выразил свою готовность обнажить меч на того, кто дерзнет пойти против его государя [97]. За все перенесенное Павел наградил Платова табакеркой со своим портретом и отправил во главе войск походом в Индию, стоившим России огромных жертв. Смерть Павла прервала этот поход и вернула Платова на родину.
Совсем другое описание пребывания казачьего атамана в Петропавловской крепости дал его биограф Тарасов, сославшийся на воспоминания самого Платова. Повидимому, эти строки заслуживают доверия, хотя и не подтверждены ссылкой на соответствующие источники.
В камере заключенного была холодная пронизывающая сырость, от которой узник заболел «жестокой горячкой». По словам самого Платова, «от печей несло таким чадом, от которого глаза его ело, как от хрена.
Стены были мокры и скользки, а по полу бегали крысы. Сначала мне это казалось гадким, а напоследок я к этому гаду и он ко мне, друг к другу привыкли» [98]. Такое описание камеры и переживаний заключенного не расходятся с уже известными нам описаниями Винского. Платов вспоминал не чтение священного писания, не свои земные поклоны, а свой болезни) и крыс, к которым он и привык. Вспоминал он при выводе его из камеры не радость освобождения, а страх — не ведут ли его на казнь. Перед доставкой во дворец пришлось заключенного мыть в бане, брить и стричь, переодеть в чистое белье и генеральскую форму. Перед выездом из крепости он попросил дать ему подкрепиться, «а то в проклятом каменном мешке всегда впроголодь сидел». Совсем не о готовности «обнажить меч свой» за царя говорят его воспоминания о согласии итти походом в Индию: «хоть к чорту на рога, к самому лукавому в пекло итти, а не в этот проклятый, гнилой каземат» [99].