§ 20. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ В ГОДЫ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Как видно из этого перечня, среди заключенных в государственной тюрьме было больше всего французов. О французе Боно мне попалось особое и весьма объемистое дело. Он был арестован в Варшаве.

Вообще в годы буржуазной французской революции в стенах Петропавловской крепости и в местах заключения Москвы побывало, повидимому, немало лиц, заподозренных в сочувствии этой революции. Известно, как была напугана этой революцией Екатерина. Вслед за нею, не отставая от нее, шли чины ее администрации. В этом отношении они не признавали никаких границ. Примером этого может служить имеющееся в архиве дело под таким необычным названием: «Дело по доносу учителя Христиана Гаага на французов, сложивших в трактире шляпы на подобие

1. ЦГАДА, VIII, № 2290, 1769 и 1796 гг., назв. дело. Фонд Госархива.
2. ЦГАДА, VII, № 2808, 1793—1796 гг. Дело об агенте французского правительства Жане Боно, переведенном ИЗ Полыни Р крепость, листы 2, 69,

71, 156, 413?

Вавилонской башни» ]. Стоит хотя бы коротко рассказать сущность этого смехотворного дела.

В сентябрьский день 1795 года, накануне воскресенья, в трактире у Мясницких ворот веселая компания иностранцев распивала пиво. Здесь было их шесть человек — французской, итальянской и испанской национальности. По профессии они были: один— рисовальщик, другой — зубной врач, третий — гравер по дереву, четвертый — гравер по металлу, пятый — скульптор, шестой — учитель пансиона.

Кстати замечу, что дерево французской вольности не давало покоя российской администрации и после смерти Екатерины. В 1798 году архангельский губернатор не без некоторого ужаса доносил в Петербург, что в партии писчей бумаги, полученной «из чужих краев», оказались листы с изображением на них водяных знаков в виде дерева «пагубной французской вольности». Образчик такой бумаги был переслан самому Павлу. На листе писчей бумаги прекрасного качества имеется большое, сантиметров в двадцать, водяное изображение дуба, увенчанного фригийским колпачком, а под деревом — французское слово «свобода». Император Павел повелел всю эту бумагу «истребить огнем», и повеление было немедленно исполнено. Характерно, что архангельский губернатор пишет свое донесение на бумаге также с водяным знаком, но с изображением льва с короной на голове и с мечом в лапе.

Число таких курьезов, за которыми, однако, скрывается политический гнет самодержавия, могло бы быть нами значительно увеличено, но ограничимся приведением еще только некоторых из них. Жертвами административной подозрительности явились два француза. Один из этих двух французов тосковал по сбежавшей от него жене, которая, по его словам на допросе, любила богатство. С целью вернуть к себе сбежавшую жену он сочинил на свое имя письмо, будто бы присланное ему из революционной Франции, с предложением вернуться и принять дорого оплачиваемую должность. Это письмо переписал для него его друг, тоже француз. В результате оба они были привлечены к ответственности за сношение «с французскими революционерами» и оба были высланы за границу [73].

Приведу еще один пример. Действующими лицами этой небольшой, но в некоторых отношениях очень характерной истории являются два молодых сотрудника иностранной коллегии в Петербурге. Им обоим пришлось на некоторое время попасть в Петропавловскую крепость. Один из них — переводчик этой иностранной коллегии, переводивший с трех языков, а другой — архивариус. Действие происходило в разгар французской революции, с событиями которой оба друга были хорошо знакомы. Но, кроме того, они были прекрасно осведомлены и об отношении императрицы к этим событиям. Денежное содержание, получавшееся ими из коллегии, было недостаточно, а переводчик два года перед этим работал там совсем бесплатно и задолжал. Кроме того, они мечтали о продвижении по службе. Для достижения славы и денег они избрали путь, которым на их глазах шли многие. Но они внесли сюда некоторые варианты, решив учесть страх императрицы перед французской революцией и использовать его к своей выгоде. Они задумали составить записку на имя самой императрицы о способах устранения возможности влияния этой революции в России.

Для более верного успеха своей записки решили сначала попугать царицу. Для этого они сочинили письмо, как будто бы написанное каким-то иностранцем его другу и сообщнику. В письме автор его подчеркивает, что дело свободы во Франции имеет серьезного врага в лице Екатерины и поэтому необходимо ее устранить, подсыпав яду в ее любимое кушанье или напиток. За успешное выполнение этого плана будет выплачена крупная сумма. Смерть Екатерины устрашит и других королей, врагов революции, и таким образом будет спасено дело свободы. Не сделав никакой подписи на письме, один из соучастников доставил сфабрикованное письмо Платону Зубову, объяснив, что нашел его на улице. Спасителям Екатерины от влияния французской революции в России не удалось доиграть до конца задуманную ими комедию, и они оба попали в Петропавловскую крепость. Пережить им пришлось немало; пришлось не один раз давать пространные показания, и они натерпелись немало страху, прежде чем были освобождены из крепости и отправлены тайной экспедицией на службу в один из городов Польши [74].

Вообще французская революция конца XVIII века очень обострила внимание администрации российского самодержавия, в особенности деятельность тайной экспедиции и ее агентов. Я уже указывал выше, что среди заключенных Петропавловской крепости было немало французов. Очевидно, принадлежность к французской национальности того или другого лица заставляла администрацию быть настороже, а в ее агентах развивала особую охоту к доносам. Несомненно, что и сами эмигранты-аристократы, нашедшие себе гостеприимный приют в самодержавной империи, были готовы продолжать безопасную здесь для них борьбу со своими врагами. Так, например, представитель местной администрации из Митавы спешит в 1798 году сообщить в Петербург полученные им сведения об актере Шевалье и его жене. Эти артисты проезжали через Митаву, направляясь в столицу для игры в придворном театре. Рапорт указывает, что, по словам многих лиц из свиты французского короля, названные артисты «были весьма революционных мыслей» и сам Шевалье указывал в Лионе сторонников старого режима для расстрела их, а его жена исполняла при народных празднествах роль богини разума.

К этому же 1798 году относится доклад минского губернатора Павлу. На этот раз под подозрение была взята дворянская девица Малишевская. На одном из пальцев ее руки был усмотрен перстень с изображением «силуэта Наполеона». Этот случай вдвойне интересен, во-первых, потому, что женщины очень редко привлекались тайной экспедицией, а во-вторых, и потому, что этот рапорт показывает, что имя Наполеона было известно в России уже в то время, когда он еще только совершал завоевание Египта и делал свои походы в Сирию.

Названная девица, вызванная к губернатору со своей матерью, объяснила, что она получила кольцо от своего приятеля, фамилия которого в деле не названа. Сама девица, по мнению губернатора, оказалась благонадежной, и Павел приказал прекратить дело *. Надо добавить, что Малишевская была взята под подозрение не только в связи с обнаружением у нее кольца с изображением Наполеона, но и ввиду некоторого сходства ее фамилии с фамилией Малатшевского секретаря соратника Наполеона генерала Бернадотта.

Одним из более ранних дел тайной экспедиции, создавшихся под влиянием страха русской администрации перед французской революцией, является дело 1794 года, возникшее в связи с тем, что на датском корабле, прибывшем в Кронштадт, была найдена модель французской гильотины. Выяснилось, что эта модель была изготовлена корабельным плотником в 1793 году во время пребывания корабля во Франции. Повидимому, такая находка на борту корабля, прибывшего в Россию, сильно взволновала не только местную власть в Кронштадте, но и Екатерину. Даже модель гильотины, под ножом которой был уложен французский король, наводила ужас на российскую императрицу. Последовало повеление сжечь эту модель «богомерзкой» машины. Повидимому, тот корабельный плотник, который сделал эту модель как современник и, вероятно, очевидец событий 1793 года во Франции, относился к ней совсем иначе [76].

Одновременно с моделью гильотины на датском корабле была найдена на американском корабле французская монета новой чеканки французской республики.

Говоря о политическом сыске времен Екатерины, нельзя обойти молчанием Шешковского. У современников с этим именем связывалось представление о полном бесправии всех, кто попадал в застенок подведомственного ему учреждения.

Шешковский начал свою службу по сыску в 1743 году в московской канцелярии тайных розыскных дел, а позднее перешел в такую же петербургскую канцелярию. Здесь при допросах применялись жестокие пытки. Карьера Шешковского началась с успехов, достигнутых им допросами под пыткой. От таких приемов он не отказывался и позднее, в течение всей своей службы и после напыщенных фраз Екатерины о вреде пытки. Он прекрасно понимал, что эти слова остаются только словами, а успех получения признания от заподозренных увенчает дело. Екатерина, создавшая взамен тайной канцелярии тайную экспедицию, оценила в Шешковском его сыскные способности и быстро продвигала его вверх по ступеням служебной карьеры. Ему давались поручения по наиболее важным политическим процессам, как, например, по делу Мировича с его попыткой освобождения из Шлиссельбургской крепости заключенного там императора Иоанна Антоновича и по делу вождя крестьянского восстания Пугачева.

К концу 80-х годов Шешковский был уже полным хозяином в политическом сыске и надежным исполнителем воли самой царицы во всех более важных случаях. При входе в комнату присутствия тайной экспедиции Шешковский поместил большой портрет Екатерины в золоченой раме с надписью: «Сей портрет величества есть вклад верного ее пса Степана Шешковского». По словам биографа Шешковского, надпись под портретом соответствовала действительным качествам Шешковского: он был хорошей собакой-ищейкой. Его шпионы проникали всюду. От него самого не было спасения. Его современники рассказывали, что комната, где он производил допросы, была сплошь уставлена иконами, «в речах его беспрестанно слышались тексты священного писания; когда же раздавались стоны и мольбы истязуемых, он с умилением читал акафист сладчайшему Иисусу и божьей матери» [77].

Смолоду воспитанный на практике тайной канцелярии, он был готов на все, и, по словам его биографа, его верноподданнические энтузиазм и благодарность «благодетельнице» дорого обходились его соотечественникам. Так перед иконами и перед портретом царицы и с ее ведома, под слова молитвы, творил свое гнусное дело Шешковский, которого А. С. Пушкин назвал «домашним палачом Екатерины» [78].

Слава такого палача крепко упрочилась за Шешковским у его современников, и вельможа Екатерины граф Потемкин при встрече с Шешковским спрашивал его: «Каково кнутобойничаешь?» или «Сколько ты пересек кнутом в мое отсутствие?».

В лапы Шешковского попали наиболее крупные политические борцы екатерининской эпохи — Радищев, Кречетов и Новиков, на которых обрушилась вся ярость Екатерины, перепуганной французской революцией. Сбрасывая с себя маску лицемерия, Екатерина стремилась жестокими мерами подавить всякое свободомыслие.