§1. Второй Кубанский поход Добровольческой армии

1757

армии А. Е. Снесарев, как раз в мае и поступивший на советскую службу. Директивой Высшего Военного Совета на Снесарева было возложено общее

1758

руководство операциями в Северо-Кавказском Военном округе, управление которого со второй половины июня 1918 г. находилось в Царицыне - тогда уездном городе Саратовской губернии. Приехавший из Москвы в Царицын Снесарев столкнулся с множеством проблем, острейшими из которых было неисполнение боевых приказов, многоначалие и фактическое отсутствие информации о местонахождении отрядов; у командиров высшего звена не хватало необходимых знаний для того, чтобы руководить своими войсками, разведка как таковая практически не велась, что приводило к катастрофическим результатам. Еще раз повторим, что подчас Снесарев даже не подозревал, где находятся его войска, а его главнокомандование было в значительной мере фиктивным. «связи нет, исполнительности нет: не то пошли и куда-то дошли, не то совсем не пошли», - писал в дневнике о красных войсках Северного Кавказа

А.Е.Снесарев, иллюстрируя вышесказанное.^[1753] Снесарев, работавший в атмосфере буквально тотального недоверия со стороны самых разных партийных и военных кругов,^[1754] со своей ролью справился, и Царицын удержать сумел. Проблемой Снесарева было то, что всей полнотой власти он не обладал, а фактическое руководство советскими войсками, разбитыми на многочисленные отряды, прикрывавшими тот или иной фронт, осуществляли командиры этих частей, подчас игнорировавшие любые приказы свыше.

Главнокомандующим кубано-черноморскими войсками в мае был А. И. Автономов, вступавший зачастую в конфликты с ЦИК Советов депутатов Северо-Кавказской Советской социалистической республики,^[1755] по утверждению бывшего военспеца М. С. Свечникова, «исключительно на почве стремления к диктаторству».^[1756] По словам чрезвычайного комиссара Юга России Г. К. (Серго) Орджоникидзе, конфликты Автономова с кубанской советской властью, едва не дошли «до вооруженного столкновения». Лишь энергичное вмешательство центральной власти, лично Орджоникидзе и отозвание Автономова с Кубани «не дало возможности этому инциденту вылиться в эксцесс, подобный сорокинскому».^[1757] Проявив далеко не всегда характерную для него уравновешенность и спокойствие,

Орджоникидзе сумел добиться того, чтобы к Автономову не применялось никаких репрессий, и в оставшиеся месяцы своей жизни (Автономов умер в феврале 1919 г. от тифа) он сражался под началом Серго на Северном Кавказе,^[1758] и умер в прямом смысле на руках у Орджоникидзе.^[1759] По словам советского автора И. Борисенко, «Автономов вернулся под Красное знамя Октября и за него умер».^{[1760] [1761] «Автономовщина» не успела принести большевикам особого вреда, но стала для красных первым тревожным}

1767

звонком. Корни «автономовщины» еще оставались, что позднее проявилось в случае с главкомом Сорокиным. Советский историк И. Разгон справедливо, как представляется, утверждал, что Автономов «допустил ряд крупнейших ошибок военного и политического характера только потому, что около него не было хорошего политического руководителя...».^{[1762] [1763] Добавим, что это суждение можно применить и к другим красным Главкомам на Северном Кавказе в 1918 году.}

Общая численность Северо-Кавказской группировки Красной армии,

_П1- 1769

по данным советских историков, насчитывала около 75 тысяч человек, красноармейцы обладали огромными запасами снарядов и патронов - из остатков прежних военных складов Кавказского фронта, однако проблемой большевиков было слабое руководство войсками, проблемы с денежным снабжением красноармейцев, обмундированием - войска были буквально раздеты и разуты.

абсурда конфликт местных краевых властей с Центром. Командующим Кубано-черноморскими красными войсками был бывший офицер русской армии К. И. Калнин, судя по всему идейно принявший революцию, но не

1771

готовый по своим данным занимать столь высокий пост. Назначение его, по словам видного красного командира А. И. Марчихина, оказалась

1772

«неудачным», на своем посту он проявить себя не сумел. Несмотря на очевидные недостатки К. И. Калнина, руководство ценило его за «идейность», и поручало ему все более ответственные должности. Ошибки Калнина во многом способствовали разгрому большевиков в регионе. Красные войска были разбросаны по нескольким фронтам, плохо взаимодействующими друг с другом. Калнин же, повторим, считал главным врагом Советской власти в регионе именно немцев, а не «алексеевские банды», упрямо бросая все прибывающие войска против немцев. На все предложения подчиненных обратить большее внимание на деникинский фронт, Калнин неизменно отвечал: «вот справимся с немцами, а там и эту

1773

сволочь [добровольцев. - Авт. ] разобьем...».

Действительно, на стороне красных было огромное численное превосходство, неиссякаемые ресурсы и многое другое. Что было на стороне белых? Вероятно, доблесть, выучка, вера в вождей, непродуманность стратегии противника, считавшего в ту пору главным врагом все-таки немцев, а не добровольцев. Красные недооценили возможности армии Деникина, по утверждению советского историка Н.Л.Янчевского, Добровольческую армию советское командование просмотрело. По словам Янчевского, «История гражданской войны на Северном Кавказе говорит о том, что военные руководители того времени недооценивали значения

1774

Добровольческой армии и плохо учитывали опасность ее существования». ^{[1764] [1765] [1766] [1767] [1768]}

«Пасынком», к которому красное командование относилось в 1918 г.

1775

большевиков «небрежным». Кроме того, большевики, по обоснованному утверждению Троцкого, еще не успели избавиться от партизанщины, зачастую игнорируя распоряжения, исходившие из центра.^{[1769] [1770] [1771] [1772] Помимо этого, бездумная аграрная политика большевиков, откровенный бандитизм}

1777

некоторых представителей Советской власти, красноармейцев, на Кубани способствовали тому, что в ряды армии Деникина стало вливаться казачество, белогвардейцам удалось расширить социальную базу, и сделать

1778

движение в какой-то мере массовым. В составленном в 1925 г. по просьбе

краснодарского крайистпарта очерке о Добровольческой армии в 1918 г. реэмигрант Я. А. Слащов-Крымский, с присущей ему откровенностью и едкостью написал о тех событиях: «Силы красных были очень значительны - в их руках оставалось более чем 150 тысячная армия, но из мобилизованных, склады и припасов всякого рода и весь Юг Кавказа до Закавказья. Под влиянием опасности правительства разных Совнаркомов более или менее сговорились между собой для общности действий. Но крупные минусы продолжали существовать - споры продолжались, один совет арестовывал другой, войсковые начальники арестовывали советы, а советы арестовывали начальников - и все за пресловутую «контрреволюцию», под которой часто крылась просто жажда власти. Умением управлять войсками обладали немногие командиры красных. В большинстве управление сказывалось только в личном примере и огромную массу солдат пускали валить валом, как саранчу, на препятствия. Обиженное Советами казачество бурлило вовсю и всюду поднимало восстания, присоединялись к Добрармии и составляя ее

1779

главный контингент».

Советский историк (а в 1918 г. - член ЦИК Северокавказской ССР) И. Борисенко писал: «Можно сказать, что на Кубани до лета 1918 года мы имели в качестве основной картины борьбы переплетение общекрестьянской войны против помещиков с борьбой иногородних масс против казачества в целом».

1780

писал И. Борисенко, действительно благоприятствовала контрреволюции. Именно казачьи восстания, прокатившиеся по всему Северному Кавказу, в ответ на проведение советской земельной политики и подготовили в значительной степени почву для свержения Советской власти в регионе. В любом случае, к лету 1918 г. возникла ситуация, при которой Добровольческая армия могла попытаться предпринять активные

наступательные действия. Несомненно, что все это понимал и генерал Деникин. 9-10 июня 1918 г. Добровольческая армия выступила во Второй Кубанский поход.

Стратегическую задачу похода Деникин обозначил следующим образом: «овладеть Торговой, прервав тем железнодорожное сообщение Северного Кавказа с центральной Россией; прикрыв затем себя со стороны Царицына, повернуть на Тихорецкую. По овладению этим важным узлом северокавказских дорог, обеспечив операцию с севера и юга захватом Кущевки и Кавказской, продолжать движение на Екатеринодар для ^{[1773] [1774] овладения этим военным и политическим центром области и всего Северного Кавказа».[1775]}

Первый серьезный бой произошел 12 июня, когда Добровольческая армия овладела Торговой (ныне Сальск) и Шаблиевкой. В этот день Деникин впервые увидел дроздовцев в бою, в его памяти запечатлелись хмурый, нервный, озабоченный начальник дивизии полковник Дроздовский, прихрамывающий от старой раны полковник М. А. Жебрак-Русанович, а также рота капитана А. В. Туркула, бросившаяся на глазах командующего через речку вброд «со смехом, шутками и криками ура».^{[1776] [1777] [1778] [1779] Центральное событие этого дня - гибель легендарного генерала С.}

1783

добровольчества, именно его энергия и харизма очень помогли Добровольческой армии при отступлении из-под Екатеринодара. Марков действительно был талантливым военачальником и вождем Божией

1784

милостью. Выражение «Где Марков - там победа» не было пустой

1785

фразой, погиб, несомненно, лучший полководец Добровольческой армии. Добровольцы были потрясены этой смертью, слезы лились из глаз закаленных воинов.^[1780] После смерти Корнилова никого в Добровольческой армии так не любили, как генерала Маркова. По свидетельству большевика Яна Полуяна, пленные добровольцы передавали, что смерть Маркова произвела на армию даже большее впечатление, чем смерть Корнилова.^[1781] Маркова называли «Шпагой Добровольческой армии», добровольцы говорили, что «белая армия живет благодаря трем главным вещам: ум, сердце и шпага. Ум - генерал Алексеев, сердце - генерал Корнилов, и шпага - генерал Марков. Под Екатеринодаром армия лишилась сердца, под Шаблиевкой не стало «шпаги».^{[1782] [1783]}

13 июня Деникин попрощался с верным другом и соратником, оставив красноречивую запись на похоронном венке: «И жизнь, и смерть за счастье Родины». Приказом Командующего 1-й офицерский полк стал именоваться

1789

«1-й офицерский генерала Маркова полк». Марковский полк, позднее развернутый в дивизию, стал одной из лучших частей Добровольческой армии. 15 июня 1918 г. Марков был похоронен в Новочеркасске. Никто лучше Деникина не сказал о значении потери Маркова для Добровольческой армии: «В армии, в ее духовной жизни, в пафосе героического служения образовалась глубокая брешь».^[1784]

По природе своей человек достаточно закрытый, Деникин с трудом впускал кого-нибудь в свой мир.^{[1785] [1786] Круг для Деникина замкнулся: кроме генерала Романовского, близких по духу и положению людей для Командующего теперь, после смерти Маркова, в армии не было. А.И.Деникин вспоминал: «Сколько раз потом, в поисках человека на фоне жуткого безлюдья, мы с Иваном Павловичем [И. П. Романовским. - Авт.],}

1792

точно угадывая мысли друг друга, говорили со скорбью: - Нет Маркова».

Особое положение в системе Добровольческой армии занимал начальник штаба генерал-лейтенант Иван Павлович Романовский (18771920). Во многом положение Романовского объяснялось не только его исключительными профессиональными качествами, но и его личной дружбой с Деникиным. Характеризуя Романовского, Деникин всегда подчеркивал, что И. П. Романовский был его единомышленником и преданным другом, с которым он «делил нравственную тяжесть правления и командования и те личные переживания, которые не выносятся из тайников души в толпу и на совещания». Особо Деникин отмечал то, что между ним и Романовским существовало «удивительное понимание друг друга и

1793

общность взглядов стратегических и политических». Романовский не просто обладал феноменальной работоспособностью, позволявшей ему контролировать целый ряд проблем, зачастую не относивших напрямую к его компетенции как начальника штаба, И.П.Романовский, по сути, был главным информатором Деникина обо всем, происходившем в Добровольческой армии, единственным человеком, которому полностью мог доверять А. И. Деникин, находившийся в значительной мере под влиянием Романовского. Зачастую мнение, высказанное Романовским, по тому или иному вопросу, означало для Деникина истину в последней инстанции.^{[1787] [1788] Как следствие, в дни поражений Белого движения, Романовского станут называть главным виновником гибели всего дела борьбы с большевиками, свалив на него, по определению Деникина, «главную тяжесть общих прегрешений».[1789] Еще раньше в армейской среде начали распространяться слухи о том, что Романовский придерживается крайне левых, едва ли не социалистических взглядов, что он масон и т. д.[1790] [1791] Понятно, что эти слухи ни на чем не были основаны. Другое дело, что предметом поклонения и особых симпатий в армии Романовский не стал. Причин этому было много: и ревность к влиянию Романовского на Деникина, и сухой, формальный подход Романовского к просителям, и, возможно, недостаточное личное обаяние}

1797

генерала. Одни мемуаристы считают пребывание Романовского на своем посту фатальным для Белого движения,^[1792] так в дневниковой записи полковника А. А. фон Лампе Романовский именуется «злым гением» Белого дела, «комбинация Деникин-Романовский», по Лампе, напоминала «Александра I и Аракчеева», а приверженность Деникина своему начштаба походила на времена «императора Николая II и государыни Александры Феодоровны» (видимо, имеется в виду нежелание царской фамилии удалить от себя Распутина);^[1793] другие же, напротив, полагали, что тандем Деникин- Романовский - идеальная комбинация Главнокомандующего и его Начальника штаба.^[1794] Как бы то ни было, но Романовский, хотя и обладал чересчур большим влиянием на Главнокомандующего, а значит - и на весь ход вооруженного противостояния красных и белых, был все же квалифицированным и грамотным начальником штаба, под руководством которого был спланирован целый ряд успешных для южнорусского Белого движения операций. Личное же мужество Романовского и его преданность Деникину также не могут вызывать никакого сомнения.^[1795]

Гражданская война тем временем продолжалась, и добровольцы должны были дальше решать свои задачи. 15 июня добровольцам удалось взять Великокняжескую (ныне Пролетарск), а затем армия на несколько дней остановилась для отдыха в Песчанокопской. 23 июня произошел кровавый бой в Белой Глине, переполненной беженцами и отступающими красными войсками. Руководил обороной местный революционный комитет. На участке Белой Глины сражалась Стальная дивизия Д. П.

Жлобы. Красный начдив развернул экстренную мобилизацию мужчин в

1802

возрасте от 17 до 45 лет. Однако события развертывались с такой быстротой, что мобилизацию довести до конца не удалось - помешало этому наступление белых на село, которое вначале сложилось для белых неудачно. В ночном бою за Белую Глину были убиты и замучены чины отряда Дроздовского, в том числе и полковник М. А. Жебрак, лично возглавивший атаку 2-го и 3-го батальонов своего полка, а также все офицеры его штаба. С точки зрения Деникина, Жебрак «вел полк неискусно», двинув бойцов вперед без разведки и напоровшись в итоге на красноармейцев.^{[1796] [1797] В неудачном для себя ночном бою дроздовцы потеряли около 400 человек (80 офицеров было убито и до 300 ранено).[1798] Кроме того, большевики запытали до смерти М. А. Жебрака и многих других белогвардейцев, оказавщихся у них в плену.[1799] Действительно, зверство большевиков не поддавалось описанию, достаточно сказать, что на теле Жебрака было обнаружено 3 огнестрельных и 11 штыковых ран.[1800] [1801] У Жебрака и еще у двух офицеров к тому же были сожжены половые}

1807

органы. После боя белогвардейцы, разбившись на мелкие группы, ходили по дворам села, и производили поиск красноармейцев, творя над ними суд и расправу. Также на село за сопротивление была наложена денежная контрибуция в 2, 5 миллиона рублей - в наказание за вооруженное сопротивление Добровольческой армии.^[1802]

24 июня состоялись торжественные похороны Жебрака и 43 замученных офицеров.^[1803] Настроение у дроздовцев было подавленное. Вся дивизия горела желанием отомстить за смерть замученного Жебрака. М. Г. Дроздовский собственноручно указывал на тех пленных красноармейцев, которые, по его мнению, должны быть расстреляны немедленно. Когда М. Г. Дроздовскому это надоело, то, по словам мемуариста Д. Б. Бологовского, «оставшиеся были расстреляны все оптом».^{[1804] [1805] Кроме того, на глазах у населения Белой Г лины, специально созванного для этого случая на площадь,}

было устроено публичная казнь двух комиссаров - уроженца Белой Глины

1811

Калайды и комиссара, руководившего обороной Песчанокопской. Присутствующих при казни добровольцев больше всего поразило то обстоятельство, что непосредственно перед повешением большевики осенили себя крестным знамением.^[1806]

Всего за 3 дня по приговору военно-полевого суда (роль прокурора исполнял поручик Зеленин) было расстреляно от 1500 до 2000 красноармейцев, захваченных в плен на участке Дроздовской дивизии.^[1807] Дроздовский и дроздовцы в те дни отличались особой жестокостью. Вероятно, именно о белоглинском эпизоде пишет в своих воспоминаниях генерал И. Т. Беляев: «Выйдя за ворота, я наткнулся на группу молодых офицеров, спешивших на станцию с винтовками в руках. Впереди шел сам Дроздовский в фуражке с белым околышем на затылке, с возбужденным видом заряжая винтовку на ходу... - Куда Вы? Спросил с недоумением одного из догонявших офицеров. - На станцию! Отвечал он на ходу. - Там собрали пленных красноармейцев, будем их расстреливать, втягивать молодежь. За ними бежала обезумевшая от горя старушка. - Моего сына, -

умоляла она, - отдайте мне моего сына!»^{[1808] [1809] Кровавый террор добровольцев, проводившийся ими в Белой Глине, лишь озлобил население и увеличил дурную славу Добровольческой армии, слухи о жестокости которой}

1815

продолжали распространяться по Кубани. По словам Деникина, отчитавшего Дроздовского за эту расправу, время для эволюции отношения добровольцев к пленным еще не наступило, звериное начало, владевшее в равной степени и красными, и белыми, еще не было изжито в добровольческой среде.^{[1810] [1811] Жестокость порождала жестокость, и взаимное озверение сторон достигло крайнего предела. Не было тогда ни правых, ни}

1817

виноватых - русские убивали русских, и этому нельзя найти оправдание.

Корниловцы и марковцы также захватили пленных: комиссаров, матросов и добровольцев из сельских жителей расстреляли, а крестьянских парней попробовали поставить в строй, образовав из них «Солдатский полк», позднее переименованный в Самурский.^[1812] Этих первых пленных называли в Марковской бригаде «Белоглинскими добровольцами».^[1813] Напуганные же расстрелами крестьяне Белой Глины нашили на фуражки белые повязки и

говорили: «Мы - белые!» В селе даже была предпринята попытка создания «Комитета помощи Добровольческой армии» - предполагалось, что он будет заниматься устройством питательных и бельевых пунктов для раненых белогвардейцев на вокзалах. Ничего, однако, из этой затеи не вышло.^{[1814] [1815] Кровавый террор деникинцев привел к тому, что население Белой Глины всегда относилось к добровольцам в лучшем случае с опаской.}

Только после прошедших ожесточенных боев советское руководство в регионе по-видимому осознало всю опасность, которую представляет собой белая армия. 24 июня по ст.ст. в Екатеринодаре был созван 1-ы Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа, который принял решение объединить все советские республики (Кубано-Черноморская, Ставропольская, Терская) в единую Северо-Кавказскую ССР. Главная цель, которую преследовали советские руководители - борьба с белыми. Председателем ЦИК республики стал бывший председатель Кубано- Черноморского СНК А.Рубин, командующим Северо-Кавказской красной армией опрометчиво был оставлен К.Калнин. Видимо, решение о таком объединении несколько запоздало, это необходимо было сделать намного раньше ввиду почти полной отрезанности края от центра (с севера - донская контрреволюция, с юга - антисоветское Закавказье, сообщение по Черному и Каспийскому морям крайне затруднено), что диктовало само собой более тесное взаимодействие на местном уровне просто ради выживания и в конечном итоге сохранения для советской власти территории, богатой природными ресурсами, хлебом и людскими резервами.

В районе Белая Глина - Новопокровская армия простояла до 30 июня 1918, «подтягивая все свои силы, обеспечивая частными боями предстоящую операцию и свое развертывание».^[1816] Большинство же добровольцев отдыхали: белогвардейцы, наконец, получили возможность отоспаться,

«вкусить горячую пищу, которую мы видели очень и очень редко», и подготовиться к дальнейшим боям. Следующим важным этапом Второго Кубанского похода была Тихорецкая операция. Станция Тихорецкая (ныне Тихорецк) была важным транспортным узлом. К тому же, на пути к Екатеринодару, миновать ее было нельзя. Овладению Тихорецкой белое командование придавало первостепенное значение.

Стремясь обеспечить левый фланг армии в предстоящей операции по овладению Тихорецкой, Деникин приказал начальнику 2-й дивизии генералу А. А. Боровскому разбить группировку большевиков, располагавшуюся в Медвеженском уезде Ставропольской губернии. Боровскому предписывалось разгромить противника как можно быстрее, иначе ход общего наступления армии мог быть приостановлен. Боровский блестяще справился с поставленной перед ним задачей: рейд Боровского, по словам Деникина, «протекал с быстротой, поистине кинематографической».^{[1817] [1818] Для быстрейшего передвижения Боровский применил новый тактический прием - передвижение пехотных колонн на обывательских подводах, предоставленных населением по требованию белого начдива.[1819] После «короткого, но горячего боя» 28 июня белые опрокинули красные части и заняли Медвежье;[1820] [1821] 29-го июня войска Боровского разбили группировку противника под Успенской, (в бою особенно отличилась команда «удивительного», по словам Деникина, броневика «Верный»); а 30 июня}

1827

Боровский, в третий раз разбив большевиков, овладел Ильинской. Боровский выполнил боевую задачу, уложившись точно в срок, определенный планом белого Командующего.

Добровольческая армия теперь получила возможность сосредоточить все силы для нанесения концентрированного удара по Тихорецкой. Приказом

генерала Деникина войскам предписывалось «1 июля овладеть станицей Тихорецкой, разбив противника, группирующегося в районе Терновской - Тихорецкой».^[1822] Деникин предполагал окружение Тихорецкой, для чего 1 дивизия должна была атаковать станицу с севера, 2 дивизия с юго-востока, а 3 дивизия - с востока. В Тихорецкой была сосредоточена крупная группировка красных численностью до 30 тысяч. Командовал большевиками сам Главнокомандующий красными войсками Северного Кавказа К. Калнин. Ранним утром 1 июля Добровольческая армия, в составе которой впервые был пущен в бой Солдатский (впоследствии - Самурский) полк, сформированный из пленных красноармейцев,^[1823] перешла в наступление. В ходе боя красные были разгромлены и в смятении бежали, понеся тяжелые потери. Белые стремительно наступали, не давая пощады никому.^[1824] Сам Калнин чуть не попал в плен, а его начальник штаба, военспец Н. Балабин, выстрелил из револьвера сначала в жену, а затем и в себя.^{[1825] [1826] В те дни белые, вероятно, думали, что, красные уже надломлены и утратили способность к сопротивлению. Что же касается Калнина, то он, по словам мемуариста, «окончательно потерял авторитет Главкома», а буйствовавшие в то время матросы даже приписали ему «измену» делу революции и пытались устроить}

1832

над ним самосуд. Перед ЦИК республики со всей очевидностью встал вопрос о назначении нового Главнокомандующего. С. Петренко, занимавший в те дни должность политического комиссара при И.Л.Сорокине, писал: «Тов. Калнин, несмотря на многочисленные доклады с фронта, - оставался неподвижен. Вообще, он кажется не издал ни одного путного оперативного приказа, и ни разу не вышел и своего вагона, пока ему не пришлось пешком спасаться из Тихорецкой после ее занятия белогвардейцами. Беспечность и колоссальное упрямство - вот те факторы, которые, объединившись в тогдашнем Главкоме (Калнине), отрезали нас от Царицына, и сдали противнику Тихорецкую, т. е. ключ всей Кубани».^[1827] С потерей Тихорецкой Советская власть на Северном Кавказе отказалась отрезанной от Центральной России.

Значение победы под Тихорецкой для белых трудно переоценить. «В стратегическом отношении мы: 1) разгромили окончательно 30-тысячную группу Калнина; 2) приобретали обеспеченное сообщение с тылом (Тихорецкая - Торговая), свободу действий и возможность переброски войск по железной дороге в трех важных направлениях; 3) разъединяли отдельные группы красных войск и, в частности, ставили в весьма затруднительное положение армию Сорокина, которая должна была теперь держать фронт на север (немцы и донцы) и на юг, имея под ударом свою линию сообщений», - писал генерал Деникин.^[1828] Кроме того, белые захватили огромные по меркам Добровольческой армии трофеи. В моральном отношении сражение при Тихорецкой укрепило в добровольцах уверенность в своих силах и «престиж армии в глазах друзей и врагов».^[1829] Упрочился и авторитет Командующего; в беседах с кубанскими деятелями М.В.Алексеев даже стал называть Деникина «счастливым военачальником»,^[1830] и действительно фортуна улыбалась А. И. Деникину и предводимой им армии. В армию еще интенсивнее стали поступать пополнения со стороны кубанцев, а военный комиссариат приказом от 29 июля 1918 г. объявил всеобщую мобилизацию для борьбы с «надвигающейся со стороны врагов революции на Северокавказскую республику опасности».^{[1831] [1832] [1833] Согласно тексту приказа, на военную службу призывались граждане, «как проходившие, так и не проходившие ряды}

1838

войск, от 20-ти до 43-летнего возраста включительно».

Советское руководство решило защищать Кубань до последней возможности: значение кубанского хлеба понималось в Центральной России, уже испытывавшей острейшую нехватку продовольствия, очень

1839

отчетливо.

К 1 июля, спустя 3 недели после начала Второго Кубанского похода, положение Добровольческой армии было следующим: «армия прошла в три недели 262 версты, выдержав ряд серьезных боев и понеся значительные потери. Большевики оказались гораздо более стойкими, чем мы ожидали».^[1834] За этот период потери убитыми и ранеными составили, по оценкам Деникина, более четверти состава армии. Гибли лучшие, идейные добровольцы, однако, несмотря на это, состав армии к первым числам июля по крайней мере удвоился. Объясняется это тем, что в армию шел непрерывный приток пополнений с Украины и Новороссии, освобождаемые кубанские станицы также поставляли новых бойцов - либо добровольно, либо - по приказу генерала Деникина.

После взятия Тихорецкой Добровольческая армия продолжила решение своих военных задач и приступила к подготовке Екатеринодарской операции. Добровольцы, в отличие от большевиков, находились на подъеме, и воевали с большим воодушевлением. От Тихорецкой армия начала наступление по трем направлениям: 1 дивизия совместно с 1 конной дивизией и 1 кубанской казачьей бригадой наступала на северо-западном направлении, в районе Сосыка-Кущевка, в тыл армии Сорокина, насчитывавшей до 30 тысяч человек, 2 дивизия двигалась на юг, в направлении железнодорожного узла Кавказская, а 3 дивизия двигалась на запад, в направлении на Екатеринодар, прикрывая Тихорецкий железнодорожный узел. Каждая дивизия самостоятельно выполняла свою задачу.^[1835] Несравненные боевые качества добровольцев позволяли Деникину вести с 20-ти тысячной армией боевые операции не только по широкому фронту, но и в разных направлениях. 3 июля армия начала наступление.

Наступление Добровольческой армии первое время развивалось чрезвычайно успешно, белые стремительно продвигались вперед, практически не встречая сопротивления. Армия Сорокина уходила, «бросая свои обозы, склады и груженые поезда, стараясь выйти из стратегического окружения и из-под наших ударов», - вспоминал Деникин, лично руководивший операцией в направлении Кущевки.^[1836] 2-я дивизия генерала Боровского также блестяще начала екатеринодарскую операцию, разгромив группировку большевиков в районе Кавказской. Боровский прочно утвердился в Кавказском узле, что разъединяло в свою очередь «стратегически Екатеринодар, Ставрополь и Армавир, открыв нам свободу действий по всем этим направлениям и обеспечив главное операционное направление армии с юга».^[1837]

Ставропольский край жил какой-то своей, обособленной от Дона и Кубани жизнью, имея очень мало достоверной информации о том, что происходит в соседних регионах. По словам проживавшего в то время в Кисловодске бывшего премьер-министра Российской Империи В. Н. Коковцова, «Мы жили вполне отрезанные от всего мира и довольствовались одними ростовскими газетами, крайне скудно освещавшими нам события вне нашего замкнутого мирка...».^[1838] Большевизм, красный террор достигли Кисловодска, по свидетельству знаменитой балерины Матильды Кшесинской, «не сразу, а постепенно. Придут, налетят с блиндированным поездом, уйдут - и снова период сравнительного затишья, до следующего налета...».^[1839] Налеты сопровождались обысками и изъятием революционной властью всего ценного, «что попадалось солдатам под руки» - посему «буржуи» изощрялись в придумывании различных тайников для припрятывания ценностей.^{[1840] [1841] О Добровольческой армии в этот момент, как}

1847

вспоминал мемуарист Г. Ф. Танутров, доходили неясные сведения. Достаточно сказать о том, что в Ставрополе 2 недели спустя после гибели Корнилова поползли слухи о прибытии Л. Г. Корнилова в город, якобы для лечения в местной психиатрической лечебнице. Слух этот вызвал колоссальный интерес у жителей города, высыпавших на улицу для встречи генерала.^[1842] Обыватели со дня на день ожидали наступления Добровольческой армии на город, но белые все не подходили.

Однако, слухи слухами, но 8 июля 1918 г. красный Ставрополь пал. При овладении городом белым на помощь пришел неожиданный союзник: ключевую роль в этом деле сыграл легендарный белый партизан А. Г. Шкуро, действовавший в ту пору еще отдельно от армии Деникина, и получивший в свое время мандат на создание казачьих отрядов от красного главковерха Автономова,^[1843] якобы с целью совместных боевых действий против немцев и «кадетов». Шкуро мандат использовал по своему усмотрению, воюя до поры до времени против всех, как заправский «батька». Суждение исследователя В. Д. Дзидзоева о том, что Шкуро восстанавливал «царские порядки в захваченных городах, селах и станицах» бездоказательно.^{[1844] [1845] Скорее, сам Шкуро в тот момент находился во власти анархической стихии, творя суд, расправу и водворяя повсюду справедливость - естественно, в его понимании этого слова; при этом, Шкуро, наделенный от природы недюжинным умом и здравым смыслом, раздумывал - к какой политической силе его отряду следует примкнуть. Несмотря на всю «вольницу», командный состав отряда Шкуро стремился к тому, чтобы сохранить в структуре управления отрядом элементы классической военной организации. В конце концов, А. Г. Шкуро присоединился к деникинцам. Измученный большевиками город с}

1851

ликованием встретил отряд Шкуро. Понятное дело, что особую радость выражала местная буржуазия, выплачивавшая в городскую казну пятимиллионный налог - по сути своей, контрибуцию, и находившаяся в местной тюрьме на положении заложников вплоть до выплаты денег.^[1846] Нужно сказать, что еще до подхода Шкуро в Ставрополе активно действовало антибольшевистское подполье. Так еще в начале 1918 г. в городе начал действовать «Союз освобождения России», объединявший часть офицерства, учащейся молодежи и рабочих завода Демина. Главная цель союза была организация восстания при приближении к городу белой армии. Восстание было назначено на 8 июля, однако в день восстания на улицы города вышло только около 50 офицеров. Рабочие, которые были главной опорой восстания, видя пассивность офицерства, передались большевикам. Восставшие оказались в безвыходном положении, и выступление провалилось, даже не начавшись. Большевики устроили показательную расправу с участниками и «сочувствующими», завершив расстрелы

буквально за несколько дней до освобождения города Шкуро. Одержанные успехи побудили Боровского расширить свою задачу и начать развивать наступление к Армавиру, который был взят в полдень 14 июля после двухчасового уличного боя.^{[1847] [1848] [1849] Однако, в Армавире белогвардейцы, по}

1855

утверждению Деникина, были «слишком беспечны». Натолкнувшись на контрнаступление большевиков, добровольцы были вынуждены на время очистить город.

Действовавшему на главном - екатеринодарском - направлении Дроздовскому поначалу легко удавалось справляться со своей задачей, опрокидывая слабые части противника, группировавшегося вдоль железной дороги, занимая станицы по обе стороны ее, и привлекая казаков к участию в борьбе с большевиками. 9 июля дроздовцы взяли ст. Выселки, 10-го Кореновскую, а 13-го июля - Пластуновскую, находившуюся всего в 37 верстах от Екатеринодара. Екатеринодарская операция вступала в свою решающую фазу, в директиве за №0503 от 13 июля 1918, отданной в 20 часов 40 минут, белый Главнокомандующий предписал своей армии «14 июля овладеть гор. Екатеринодаром».^{[1850] [1851] В штабе армии господствовала уверенность в том, что большевики не окажут серьезного сопротивления под самим Екатеринодаром, так как до сих пор, как вспоминал генерал Б. И.}

1857

Казанович, «они без боя отдавали большие города».

Для овладения Екатеринодаром Деникиным была направлена большая часть Добровольческой армии. 1-я (Казанович) и 3-я дивизии (Дроздовский) - вдоль Тихорецкой линии; 1-я конная дивизия генерала Эрдели - готовила удар по городу с севера; 1-я Кубанская дивизия генерала Покровского наступала с севера на Тимашевскую и далее в тыл Екатеринодарской группировки большевиков. 2-я дивизия генерала Боровского должна была

частью своих сил наступать вдоль Кавказской железнодорожной линии «для обеспечения главного направления и для демонстрации».^[1852] Для обеспечения тыла Добровольческой армии в Кореновской был оставлен пластунский батальон с двумя орудиями. Каждой из частей Деникин передал свое напутствие, чтобы она «первая вошла в Екатеринодар». «Этот прием боевого соревнования как нельзя более соответствовал общему настроению - все рвались в Екатеринодар», - комментировал ситуацию сам А. И. Деникин.^[1853]

Тем временем И.Л.Сорокин неожиданно перешел в наступление и 15го июля овладел Кореновской, оказавшись, таким образом, в тылу Добровольческой армии. Дивизии Казановича и Дроздовского оказались отделены от дивизии Эрдели и штаба армии.^[1854] Положение усугублялось тем, что Казанович и Дроздовский потеряли связь с Командующим. Кроме того, Тихорецкому узлу была создана непосредственная угроза. Деникин был вынужден перегруппировать свои силы. Судьба Добровольческой армии вновь повисла на волоске. Началось тяжелейшее десятидневное сражение за Кореновскую. Именно оно, по сути, и решило исход Второго Кубанского похода в пользу белых. Большевики проявляли в те дни нечеловеческую жестокость. Добровольцы находили трупы своих товарищей «лежащими раздетыми, обезображенными, иных с отрубленными головами, иных лежащими сожженными в пепле кукурузы...».^[1855] Понятное дело, что и белогвардейцы не щадили врага. Жестокость порождала ответную жестокость. «Придя в свои станицы и в города, - писал в своих неопубликованных воспоминаниях генерал Я. А. Слащов, - белые нашли горы трупов своих родных и единомышленников; от уцелевших слышали рассказы о совершенных красными зверствах, мужья находили своих жен зверски убитыми, с вырезанными грудями и т. п. Началась месть - трудно было добиться пленного для допроса или захваченного комиссара, чтобы получить от него сведения. Если их не убивали при захвате, то почти всегда кончали по дороге в штаб. Удержать толпу не было никакой возможности, и белые наделали зверств не меньше, чем красные... И подобных случаев зверств с той и с другой стороны было много - это был продукт и безумства, и анархии, которая всегда временами вспыхивает в гражданской

1862 -T₇

войне.». Еще раньше из района, захваченного деникинцами, начался исход крестьянского населения, со слезами на глазах рассказывавшего представителям Советской власти об ужасах белого террора.^{[1856] [1857] К несчастью для белых, между декларируемым освобождением России и «освобождением» ее на практике была колоссальная разница.}

В стане белых разгорелся ожесточенный конфликт между Б.И.Казановичем, еще только добывавшем себе авторитет в своей дивизии, помнившей об убитом С.Л.Маркове,^[1858] и М.Г.Дроздовским. Каждый из них придерживался диаметрально противоположных тактик ведения боевых действий. Настроение у начдивов было хуже некуда, особенно пессимистично был настроен не знавший отдыха полковник Дроздовский, считавший положение белых войск «критическим».^{[1859] [1860] М. Г. Дроздовский предлагал, воспользовавшись темнотой, отступить в восточном направлении, и «искать кружным путем соединения с командующим армией или}

Боровским». По мнению Дроздовского, «теперь нечего думать о каком-либо

1866

успехе - надо спасать части от уничтожения». Не поддавшийся панике Б. И. Казанович протестовал: «Такое отступление развяжет большевикам руки, они (возьмут) Тихорецкую, порвут всякую связь между отдельными частями армии. Операция будет сорвана. наше отступление поведет к поражению армии по частям. С другой стороны, нельзя себе представить, чтобы ген. Деникин оставался в бездействии - очевидно, он направляет все, что ему удалось собрать, в тыл стоящим против нас большевикам».^[1861] В конце концов, Казанович заявил, что, ввиду потери связи с командующим армией он, как старший по чину на основании полевого устава, вступает в командование группой и «приказывает с рассветом возобновить наступление на Кореновскую...».^[1862] Самолюбивый Дроздовский, боявшийся потерять в кровопролитных боях свою дивизию, скрепя сердце, был вынужден подчиниться. Дальнейшие события показали, что Казанович был прав, и помощь вскоре подоспела. 17 июля Кореновская была взята, хотя 1-я и 3-я дивизия потеряли до 25-30% своего состава.^[1863] Противник тем временем не сдавался. 19 июля Кореновская группировка большевиков всеми силами обрушилась на дроздовцев. Кореновская вновь оказалась под властью красных.

21 июля И. Л. Сорокин был назначен главнокомандующим красных войск Северного Кавказа. Другие кандидатуры - И. Ф.Федько и Д. П.Жлобы - поддержки не нашли; И. Ф. Федько, по общему мнению, не годился на роль Главкома, будучи, как говорили в то время, непревзойденным «полевым командиром»;^[1864] Жлоба же, по поручению высшего комсостава армии отбыл с докладом в Царицын, прося центр «о необходимости ведения наступления в сторону Торговой для соединения с отрезанными нашими частями».^{[1865] [1866]} Такова версия событий, высказанная Жлобой в его воспоминаниях. Куда более правдоподобным выглядит другое объяснение, находящее подтверждение в источниках: между Жлобой и Сорокиным были враждебные отношения, зная позицию ЦИКа, и готовящееся избрание Сорокина, Жлоба убыл с прежнего места службы, не желая служить под

1872

командой И. Л. Сорокина.

Фактически другой кандидатуры на пост Главкома, кроме Сорокина, у красного командования и не было. На заседании ЦИК председатель А. Рубин огласил утверждение Сорокина Главкомом. В пользу Сорокина, как вспоминал член ЦИК Е. Д. Лехно, было то, что он был кубанский казак, к тому же способный и смелый военачальник.^{[1867] [1868] [1869] Сорокин, после удачных боев за Кореновскую, был очень популярен в войсках. Как следствие, большевики стали драться еще упорнее.}

Иван Лукич Сорокин - фигура трагическая. В октябре 1918 г. талантливый полководец-самоучка стал жертвой самосуда. Оболганным оказалось и само имя Сорокина, на которого в итоге свалили всю вину за поражение красных войск на Северном Кавказе, которыми И.Л.Сорокин командовал 3 месяца - с июля по октябрь 1918 г. Поднявший «мятеж» против местной Советской власти, Сорокин был убит и, уже мертвым, обвинен во всех смертных грехах. Бывшего главковерха причислили к «авантюристам»; в научной литературе его изображали человеком необычайно властолюбивым, жестоким и в общем-то недалеким; мемуаристам предписывалось «сверху» писать о Сорокине как о командире вздорном, не понимавшим задач партии и глубоко несоветском. Советский историк И. Разгон вынужден был написать откровенную ложь, утверждая, что в «армии его [И. Л. Сорокина. - Авт.] ненавидели». В то же время Разгон нашел в себе мужество признать, что «Сорокин был своеобразно популярен среди

1874

казачества...». В другой своей работе Разгон утверждал, что Сорокин сумел «пробраться на пост командующего армией и принести огромный вред революции только в результате преступной деятельности Троцкого, кубанских троцкистов и «левых коммунистов» во главе с предателем Яном

1875

Полуяном». О роли Полуяна в судьбе Сорокина мы скажем позже. Разгон также утверждал, что «Штаб Сорокина был вражеским гнездом, где засели шпионы и предатели. Сам Сорокин и ближайшие его помощники были эсерами...».^{[1870] [1871] По сути, уже задним числом сталинская историография называла Сорокина врагом народа. В массовом же сознании Сорокин запомнился благодаря роману Алексея Толстого «Хождение по мукам», в котором И. Л. Сорокин был показан человеком не слишком трезвым,}

1877

невероятно вспыльчивым, жестоким, хотя и популярным в войсках. Вместе с тем А. Н. Толстому удалось показать значение личности Сорокина в борьбе с Деникиным: «Где только колебался бой, всюду красноармейцы видели мчавшегося Сорокина на рыжем коне. Казалось, одной своей страстной волей он поворачивал судьбу войны, спасая Черноморье».^{[1872] [1873]} Примерно такой образ толстовского Сорокина и был воплощен на киноэкране артистом Е. С. Матвеевым, сыгравшим И. Л. Сорокина в экранизации «Хождения по мукам» в конце 1950-х гг. Сорокин был избран в качестве главного виновника поражений Красной армии на Северном Кавказе, отступление от такой трактовки было невозможным. Между тем, если верить, главному противнику Сорокина и Красной армии на Северном Кавказе, генералу Деникину, вчерашний фельдшер был талантливым полководцем-самоучкой, проявившим исключительное искусство в борьбе с Добровольческой армией, а в «лице фельдшера-самородка советская Россия

1879

потеряла крупного военачальника».

В воспоминаниях можно встретить о Сорокине самые разные суждения: одни ветераны XI армии считали И. Л. Сорокина едва ли не главным виновником поражений красных войск на Северном Кавказе,^[1874] «наполеончиком», как выразился один из мемуаристов.^[1875] Расхожим среди ветеранов армии было утверждение о том, что Сорокин «продал нашу

молодую 11-ю армию». Однако, в целом ряде других воспоминаний говорится о Сорокине, как о сильном и незаурядном человеке. Вероятно, достаточно объективно написал о Сорокине его адъютант Ф. Ф. Крутоголов. В своих опубликованных воспоминаниях Крутоголов вынужден был писать об Иване Лукиче - так, как положено, называя Сорокина «крупнейшим авантюристом гражданской войны на Северном Кавказе».^{[1876] [1877] [1878] Вместе с тем незадолго до смерти Ф. Ф. Крутоголов сдал в краснодарский архив рукопись своих воспоминаний «Правда о Сорокине», в которых дал своему командующему менее предвзятую характеристику, по-видимому, считая это своим нравственным долгом перед покойным главковерхом. По словам Ф. Ф. Крутоголова, Сорокин был человеком крайне честолюбивым, но преданным Советской власти. Как военного человека, талантливого полководца- самоучку, Сорокина раздражало вмешательство в его компетенцию партийных и советских органов, он, по словам мемуариста, «стремился быть неограниченным в сфере военной деятельности». Этот конфликт интересов сыграл и для Советской власти в регионе, и для самого Сорокина роковую}

1884

роль. Вместе с тем, несомненно, что Сорокин был самым талантливым военачальником и самой харизматичной фигурой в Красной армии Северного Кавказа.

В течение нескольких дней белая армия была на грани поражения, Сорокин уже успел доложить ЦИК Северокавказской республики об окончательном разгроме «кадетов». Красные недооценили противника, и даже произвели соответствующую перегруппировку сил, чем умело воспользовались белые.

По приказанию А. И. Деникина, Дроздовский попытался отбить Кореновскую, выручая Казановича, который, тем временем вел упорные атаки Березанской и Журавки. Березанская пала, но Журавская группировка красных отчаянно сопротивлялась наступлению белогвардейцев, которые продолжали нести потери.

25 июля гордиев узел был наконец разрублен: в этот день в бою под Выселками добровольцы, успешно координируя действия частей, сумели разгромить основные силы армии Сорокина и освободить Кореновскую. С 25-го июля Добровольческая армия генерала Деникина вновь приобрела свободу действий и получила возможность продолжать выполнение плана наступление на Екатеринодар, гарнизон которого в боевом отношении уже утратил всякую стойкость и легко поддавался как панике, так и провокации. Окончательное наступление на Екатеринодар проходило под личным

1885

руководством генерала А.И.Деникина.

Так же, как и деникинцы, защитники Екатеринодара, испытывали недостаток в снарядах, ружейных патронах и товарах широкого потребления.^{[1879] [1880] Город, отрезанный от центра, ждал подмоги от называемой «голодной армии», двигавшейся на выручку сорокинцам из-под Царицына.[1881] Однако, помощь столица красной Кубани так ниоткуда и не получила. Деморализованные большевики беспорядочно отступали по всему фронту; среди разлагающихся красных частей раздавались крики: «Продали нас и пропили!»,[1882] [1883] и уже к 1 августа «вся Екатеринодарская группа Добровольческой армии подошла на переход к Екатеринодару, окружив его}

1889 ->

тесным кольцом с севера и востока». 2 августа над городом весь день летал белый аэроплан, разбрасывавший прокламации за подписью Деникина

с предложением сдать город без боя. Увещевания белого

Главнокомандующего результата не возымели: красные сопротивлялись отчаянно. Еще 20 июля 1918 г. на проходившем в Екатеринодаре съезде комсостава Северного Кавказа было принято решение оборонять город до последнего, и объединить все находящиеся в столице Кубани части под командованием Е. И. Ковтюха. Делегаты съезда поклялись беспрекословно исполнять все приказы и распоряжения своего командующего, и отстоять Екатеринодар: «Ляжем костьми все, но белым города не отдадим!»^[1884]

Несмотря на героическую оборону города, 3 августа после ожесточенного боя Добровольческая армия овладела Екатеринодаром,^[1885] который, по словам Деникина, за полгода борьбы в глазах Добровольческой армии перестал уже вызывать представление о политическом и стратегическом центре, приобретя какое-то «особое мистическое

значение».^[1886] Екатеринодар был взят, мечта белых была осуществлена. Точка в многомесячной борьбе белых за столицу Кубани была поставлена. Второй Кубанский поход в общих чертах был завершен. После взятия Новороссийска, обороняемого лишь рабочими Ревельского завода и цементниками и занятого добровольцами после двухчасовой перестрелки,^[1887] 13 августа под контролем белых оказалась западная часть Кубанской области с Екатеринодаром и северная часть Черноморской губернии с Новороссийском. Немедленно Деникин назначил и Черноморского губернатора - полковника А. П. Кутепова,^[1888] в будущем - одну из знаковых фигур Белого движения.

Вместе с тем задачи деникинцев на Северном Кавказе были еще далеки от завершения. Армия Сорокина еще не была разбита. Белым предстояли кровопролитные бои за освобождение всего Северного Кавказа, а Красная армия, строившаяся, по словам Л. Д. Троцкого, «под огнем»,^[1889] сумела оказать добровольцам ожесточенное сопротивление.

Особенность этого периода Гражданской войны заключалась в том, что казачество было уже практически повсеместно готово к свержению Советской власти. Начавшийся передел земли заставил казаков взяться за оружие. Казаки начали драться за свои привилегии, рассматривая большевизм как власть иногородних «русских» мужиков. Как следствие, добровольцев начали встречать хлебом-солью - и как освободителей от большевиков, и как необходимых союзников в борьбе с Советской властью. Все это играло на руку Деникину, число врагов которого на какое-то время стало уменьшаться, в то время как у красных - расти. По справедливому утверждению советского историка Н. Л. Янчевского, фронт существовал в каждой станице, а борьба между казачеством и иногородними продолжала обостряться.^{[1890] [1891]}

После взятия Екатеринодара генерал Деникин не стал предоставлять своим войскам передышку, и двинул 5 августа 1918 г. против Таманской группировки большевиков войска под командованием генерала В. Л. Покровского и полковника А. П. Колосовского, двигавшиеся по направлению к Новороссийску и стремившиеся окружить большевиков. Группа войск под командованием Е. И. Ковтюха, 4-й Днепровский пехотный полк под командованием И. И. Матвеева, 2-й Северо-Кубанский пехотный полк под командованием Софонова и другие войска на Таманском полуострове

1897

оказались отрезаны от главных сил большевиков. Для советских войск начался легендарный Таманский поход, воспетый Александром Серафимовичем в повести «Железный поток». Особенностью Таманского похода было то, что красноармейцы очутились, по словам Е. Ковтюха, «среди бушующей контрреволюционной стихии. Казаки восстали почти поголовно. Они разгоняли советы и публично вешали коммунистов, рабочих и бедняков. Станицы, где были расположены войска, оставшиеся в Таманском отделе, оказались единственным красным островом в этом густо

1898 r^r

насыщенном стане контрреволюции». Общее настроение таманцев поначалу было подавленным, люди оставляли дома и семьи на произвол судьбы, прощались на неопределенный срок с родным краем.^{[1892] [1893] [1894] Такое поведение населения Таманского отдела было не случайным: войска Покровского после «освобождения» очередной станицы немедленно начинали сооружать виселицы, вешая и издеваясь над мирным}

1900 jr

населением. Ковтюх, преодолев пораженческие настроения, сумел привести в порядок деморализованные части, и начал планомерное движение на соединение с главными силами войск Северного Кавказа, пробиваясь «через клокочущее море восставших казачьих гнезд».^[1895] Маршрут движения был определен следующим образом: сначала вдоль побережья на юг до Туапсе, а оттуда через горы - к Армавиру для соединения с главными силами Красной армии на Кавказе.^[1896]

27 августа (н. ст.) на совещании в Г елленджике было принято решение об объединении всех таманских войск в Таманскую армию, командующим которой был избран моряк И. И. Матвеев, а начальником штаба армии - Г. Н. Батурин, пользовавшиеся большой популярностью и авторитетом среди бойцов.^[1897] По словам Батурина, «весь пройденный победоносный путь этой армии свидетельствует о ее героизме», а среди других частей Красной армии о Таманской армии «складывались легендарные представления».^[1898] Численность Таманской армии составляла около 27 тысяч штыков, 3500 сабель и 15 орудий разных калибров. Силы таманцев были разбиты на три колонны, причем в боях, главным образом, участвовала первая колонна под личным командованием Ковтюха, насчитывавшая 12 тысяч штыков, 680 сабель и 2 орудия.^[1899] Войска Ковтюха сохранили высокую боеспособность в течение всего времени похода. Вторая и третья колонна Таманской армии прикрывали от нападения белогвардейцев с тыла огромный обоз и двигавшуюся с армией беженскую толпу. По словам Г. Н. Батурина, «обозы, следующие при частях, были неисчислимы».^[1900] Из-за беженцев красные части оказались обременены всяким домашним скарбом, а зачастую и скотом. Командиры вынуждены были сосредоточиться не только на решении непосредственной боевой задачи - соединения с Сорокиным, но и на том, чтобы накормить беженцев и спасти их от расправы со стороны белогвардейцев.^[1901] Таманцы испытывали недостаток в еде, патронах и снарядах, которые приходилось добывать с боями.^[1902] Большинство таманцев также не имели обмундирования. Определяющую роль в конечном успехе Таманского похода сыграл бой за Туапсе, в котором красным войскам удалось разбить занимавшую город пехотную дивизию армии Грузинской Демократической республики и захватить крупные трофеи.^[1903] Грузины в массе своей никакого сопротивления таманцам не оказали, оставляя, как правило, занятые позиции при первом появлении красных войск.^[1904]

Таманцы, после вытеснения грузин из Туапсе, продолжали свое движение на соединение с главными силами Сорокина. В ночь на 29 августа 1918 г. таманцы вышли к Белореченской, куда была переброшена трехтысячная группировка генерала В. Л. Покровского. Последний, по словам Деникина, творил на своем участке фронте буквально «положительные чудеса».^[1905] Началось десятидневное кровопролитное сражение покровцев с силами большевиков. Последние обладали подавляющим численным превосходством над белогвардейцами - приблизительно в четыре раза. К тому же войска Покровского располагались тылом к Михайловской группировке красных под командованием Сорокина.^[1906] В конце концов «покровцы» отступили, «оставляя на своем следу трофеи: пулеметы, деревянные трещотки и бронепоезд, состоящий из допотопного паровоза и разбитой площадки, с орудием на ней, с пятью «деревянными снарядами», - вспоминал таманец М. Назаркин.^[1907] Итогом этих боев было то, что таманцы соединились с сорокинцами 5 сентября в районе Дондуковской. Таким образом, после долгих мытарств Таманская армия, проявив большую стойкость, пройдя с боями 500 километров, сумела выбраться из враждебного окружения, и соединилась с главными силами Красной армии Северного Кавказа под командованием Сорокина. Таманцы сумели внести в полуразложившиеся большевистские войска, части которых, по словам советского историка, «потеряли совершенно боеспособность и не могли уже проявлять стойкость, даже при незначительных натисках противника»,^[1908] какую-то бодрость духа, энергию и способность к упорному сопротивлению. Таким образом, Таманский поход объективно помог сплочению красных сил на Северном Кавказе и позволил на время стабилизировать положение на фронте борьбы с белогвардейцами.^[1909]

В советской литературе Таманский поход часто сравнивался с Ледяным походом Добровольческой армии. Что-то общее тут действительно можно обнаружить, но есть и принципиальная разница: гибель Добровольческой армии, если бы таковая состоялась в ходе Ледяного похода, означала прекращение антибольшевистского сопротивления в регионе, других сил у вооруженной контрреволюции на Юге в то время просто не было; гибель же таманцев означала бы для Советской власти на Юге России лишь крупные боевые потери, и не имела бы определяющего значения для развития ситуации на фронте борьбы с Деникиным. Красная армия на Северном Кавказе была еще весьма многочисленной, и была - естественно, в своем оптимальном состоянии - способна к решению любых боевых задач. Фронт же Добровольческой армии в начале августа 1918 г. простирался от низовьев Кубани до Ставрополя (восточнее) на расстоянии около 400 верст, причем армии Деникина приходилось воевать против нескольких крупных группировок большевиков, насчитывавших в общей сложности (к сентябрю 1918) 70-80 тысяч человек.^{[1910] [1911] Бедой большевиков была сохранившаяся у них партизанщина и все усиливавшаяся неразбериха в высшем руководстве Красных сил Северного Кавказа.}

Комментируя борьбу белых с красными силами Северного Кавказа, генерал Я. А. Слащов писал в своих воспоминаниях: «Приходится поражаться тому стремлению к невероятной разброске сил и обширности, почти невыполнимых задач, к которым стремился Деникин. Все время дело Добрармии висело на волоске - не было ни одной хорошо обдуманной и правильно проведенной в жизнь операции - все стремились к грандиозным проектам и строили все надежды на успех, на полной военной безграмотности красных начальников, и на взаимных внутренних раздорах совнаркомов, совдепов и комсостава. Стоило бы только красным помириться между собою и провести правильную политику, а в красных войсках появиться во главе их талантливому и военно-образованному человеку, чтобы все планы белой ставки рухнули, как карточный домик, и дело восстановления России через Доброармию потерпело бы немедленную

1917 гр

неудачу». Тот же автор пишет о том, что красные переживали в этот момент «удельно-вечевой период» своей истории и давали белым «бить себя по частям».^{[1912] [1913]}

Несомненно, что в тот момент белым сопутствовала удача, отвернувшаяся от них год спустя, осенью 1919 г. Вместе с тем, что признавал и Деникин, к началу сентября процесс распада Северокавказской группировки большевиков приостановился. Красные силы региона к началу осени уже в значительной мере состояли из иногородних, воспринимавших победу «кадетов» над собой как победу казаков над пришлым элементом, которая приведет к порабощению иногородних. Деникин справедливо напишет об этом времени: «Вопрос стоял на мертвой точке: победа казаков - порабощение иногородних, победа красных - порабощение казаков. Ни та, ни другая сторона не могли возвыситься над первобытными принципами

1919

борьбы за существование».

Как раз в это время Добровольческая армия начинает борьбу за Ставрополье, которая была очень и очень напряженной: отношение к белогвардейцам здесь было весьма противоречивым. По словам самого Деникина, «одни села встречали добровольцев как избавителей, другие - как врагов...».^[1914] Г.К.Орджоникидзе же, комментируя успех белых, обращал внимание на то, что население Ставрополья, «в высшей степени зажиточное», или, проще говоря - кулацкое, пользуясь терминологией, принятой в Центральной России. Г. К Орджоникидзе также отмечал и то обстоятельство, что ставропольские крестьяне были настроены «как-то безразлично по отношению к той или иной власти, лишь бы прекратилась война».^[1915] Опорой Советской власти в регионе были инородцы - калмыки, ногайцы, туркмены, - организованные в Инородческий Совет, и мечтавшие получить от большевиков не только культурное и национальное самоопределение, но и землю, нехватка которой была у них просто катастрофической: пасти скот скотоводам-калмыкам было просто негде. Надежда на то, что русское крестьянство Ставрополья поделится с безземельными, заставляла инородцев лояльно относиться к Советской власти,^{[1916] [1917] хотя защищать ее с оружием в руках и у калмыков особого желания не было. Как следствие сказанного, в Ставрополье деникинцам пришлось по большей части воевать именно против Красной армии, а народ выступал, как правило, в роли стороннего наблюдателя происходившей у него на глазах Гражданской войны, попытка проведения местной властью мобилизации в ряды РККА успехом не увенчалась. По словам советских историков, «мобилизация тянулась больше месяца и сопровождалась такими эксцессами, что потрясала до основания Советскую власть в губернии. Причин такой неудачи много, но главных можно указать три: неумение,}

1923

провокация и объединенное выступление всех контрреволюционных сил».

На Ставрополье к тому времени осело достаточно много офицеров, всеми путями уклонявшихся от участия в Гражданской войне. Последние, попадая под категорию мобилизованных, вливались в отряды, в которых было две группы лиц - с одной стороны необученные молодые крестьяне, а с другой - вооруженное офицерство. В итоге получались не красноармейские отряды, а какие-то «банды», как писали в своей книге историки Ф. Головенченко и Ф. Емельянов.^[1918] Более того, мобилизованные не подчинялись никаким приказам, арестовывали и убивали коммунистов- пропагандистов, представителей Советской власти, и вообще вели себя абсолютно независимо. В итоге, в уездах, особенно в Свято-Крестовском, с проведением мобилизации возникли сильные антисоветские отряды, оказавшие существенную помощь контрреволюции.^[1919]

К началу августа 1918 г. белые войска Ставропольского района располагались полукругом вокруг города в переходе от него с севера, востока и юга; по линии Кубани слабым кордоном стояли кубанские гарнизоны. Как раз этим войскам пришлось отбивать наступление большевиков с юга от Невинномысской и с востока от Благодарного. Первое наступление красных было отбито, а второе едва не привело к падению Ставрополя, большевикам даже удалось выйти к предместьям города и станции Пелагиаде, угрожая перерезать сообщения Ставропольской группы белых с Екатеринодаром. Для устранения возникшей опасности Деникину пришлось перебросить дивизию генерала Боровского на ставропольский участок фронта. В результате непрерывных боев Боровскому удалось очистить от большевиков весь обширный район верст на сто по радиусу от Ставрополя, и Боровский получил возможность сосредоточить к верхней Кубани свои главные силы.^{[1920] [1921] В связи с успешным выходом Боровского к Кубани и значительным сокращением фронта дивизии Дроздовского, Деникин приказал Дроздовскому перейти за Кубань и овладеть Армавиром, с чем М. Г. Дроздовский успешно и справился 6 сентября. Сражения начала сентября говорили о том, что воля большевиков сломлена, и их сопротивление будет недолгим. К 10 сентября главная масса Северокавказской красной армии находилась, по словам Деникина в положении «почти стратегического}

1927

окружения». Между тем борьба за Северный Кавказ по сути своей лишь вступала в решающую стадию.

10 сентября Северокавказская красная армия перешла в наступление на широком фронте, а уже 12-го сентября таманцы атаковали Дроздовского, в ночь на 13-е сентября оставившего город Армавир. Предпринятая 14 сентября Дроздовским попытка вновь завладеть Армавиром оказалась неудачной. Белые сосредоточили теперь свои усилия на разгроме Михайловской группы красных, против которой вместе с дивизией Дроздовского действовала теперь конная бригада под командованием вступившего в Добровольческую армию в конце августа 1918 года генерала

1928

П. Н. Врангеля. Надо сказать, что Врангель отнюдь не спешил со вступлением в ряды Добровольческой армии, находясь сначала в Крыму, в имении жены, а затем приехал на территорию гетманской Украины. Популярный генерал Келлер, как вспоминал Деникин, сообщил ему в августе 1918 г.: «Врангель все выбирает [армию. - Авт.] и путается с гетманом. Я пришлю его к Вам. Он отличный кавалерийский начальник, только нужно держать его крепко в руках...».^{[1922] [1923] В свою очередь, известный общественный деятель А. А. Лодыженский сообщал Деникину, что ему довелось быть свидетелем любопытного разговора двух приятелей - генералов-монархистов Врангеля и В. В. Бискупского, - решавших, в какой армии им служить. В итоге Врангель решил ехать в Добровольческую армию, а Бискупский - остаться у гетмана. Прощаясь, они говорили: «один свергнет гетмана, другой - Деникина, и все пойдет по хорошему.».[1924] Но тогда, осенью 1918 г., Врангель еще не «фрондировал» против Деникина, а дрался - и дрался хорошо.}

Вместе с тем, блестящие победы пришли к П. Н. Врангелю не сразу. Совместные усилия Врангеля и Дроздовского долгое время не приводили к успеху, в письме жене П. Н. Врангель пессимистически заявлял о том, что «операция [в Михайловском районе. - Авт.] затягивается до бесконечности».^[1925] Понимая важность происходящего, Деникин стянул в

Ставрополь-Армавирский район все силы Добровольческой армии. Судьба сражения за Кубань в тот момент висела на волоске, однако фортуна вновь повернулась лицом к белым. Парадокс заключается в том, что в данной ситуации больше всех помогли белым сами большевики, затеявшие хоть и необходимую, но и произошедшую очень не вовремя реорганизацию Красной армии. Был образован Революционный Военный Совет во главе с Л. Д. Троцким, на первом же заседании которого, прошедшего 7 сентября 1918 г. были образованы армии и фронты, а армия Северо-Кавказской республики получили порядковый номер ХІ. Возник Южный фронт, под командованием военспеца П. П. Сытина. Южный фронт охватывал Астраханскую группу,

1932

Северный Кавказ, Царицын, Донскую группу и на западе до Рославля. Был образован и Военно-Революционный Совет Южного фронта, в состав которого вошли И. В. Сталин, С. К. Минин, П. П. Сытин и К. Е. Ворошилов (помощник).^{[1926] [1927]}

В красном стане продолжали происходить внутренние раздоры между ЦИК республики и войсками Сорокина, штаб которого, также как и ЦИК, был перемещен теперь в Пятигорск. Впервые за все время существования Северокавказской республики высшая военная и гражданская власть находились в такой близости друг от друга. Никакой работы по советскому строительству ЦИК, конечно, теперь не вел, сосредоточив все внимание на армии. Крайком партии и ЦИК решили взять твердую линию на обуздание армейской стихии, партизанщины и самого Сорокина.^[1928] Последний был явно недоволен верхушкой местной советской власти, и требовал для своих бойцов абсолютной свободы действий: «они у меня анархисты», - пояснял свою просьбу И. Л. Сорокин.^[1929] Образование Реввоенсовета Красной армии Северного Кавказа было встречено Сорокиным неодобрительно:

Главнокомандующий видел в РВС «начало, довлеющее над ним». Аналогичным образом, судя по всему, Сорокин относился и к ЦИК.^{[1930] [1931] [1932] Тем временем войска под началом Сорокина продолжали терпеть поражения; как следствие, снижалась и популярность Главнокомандующего, в то время как рос авторитет и влияние командующего Таманской армией Матвеева. Возможно, что Сорокин видел в И. И. Матвееве опасного конкурента и}

1937

начинал ревновать к его славе и победам, хотя адъютант Сорокина

1938

Крутоголов и отрицал категорически это. Сорокин, болезненно переживая свои неудачи и пропуская сквозь себя все беды своих войск, видимо, находился на грани нервного истощения. В приказе по войскам Северокавказской Социалистической Республики И. Л. Сорокин с одной стороны попытался объяснить причины поражений и деятельностью «подосланных буржуазией провокаторов, которых, по словам Сорокина, «я приказываю уничтожать»; а с другой признал и очевидные проблемы. «Скверно то, что командиры, начиная с взводных, убегают от бойцов в трудные минуты. Легко командовать, когда все идет как по маслу. Но не всегда бывают удачи, враг ведь тоже работает. Одна неудача, и снова начинается провокация. Винят командиров. «Сорокин продал», говорят. А где в это время командиры. Лучшие из них с бойцами побеждают, и вместе умирают. А другие в это время по городу с бабами раскатывают пьяные. Это не братья-бойцы за свободы, а люди, польстившиеся на жалованье и таким не место в Красной армии. Таких не щадят».^[1933] В комментариях это действительно не нуждается, однако и Сорокин тоже, видимо, перестал себя контролировать. По-видимому, Сорокин решил любой ценой восстановить и свою популярность в войсках, и вернуть им утраченную боеспособность.

В. Т. Сухоруков, в ту пору, командующий Георгиевским фронтом, остро конфликтовавший с Сорокиным, о чем он не скрывая пишет в своих

воспоминаниях, в своей монографии по истории XI армии приводит заведомо ложные сведения о том, что И. И. Матвеев был арестован и расстрелян по инициативе Сорокина.^[1934] По словам В. Т. Сухорукова, «После ареста Матвеева чувствовалось уже тогда, что Сорокин убирает с фронта всех, на кого он не может рассчитывать в задуманной им авантюре и под разными предлогами убирал этих людей».^[1935] Парадоксальным образом Сухоруков признавал, что «Сорокин еще пользовался авторитетом в армии, и авантюризм его мог закончиться трагически для всей Северо-Кавказской республики. Расстрел Матвеева был наглядным подтверждением этих опасений».^[1936] Между тем в советской научной литературе 1920-х гг. приводились точные факты: Матвеев был расстрелян по решению Реввоенсовета, а приказ этот был поддержан Крайним и Рубиным. Узнав о расстреле Матвеева, таманцы пришли в ярость, среди них раздавались крики: «На Пятигорск! Отомстим за Матвеева штыками! Сорокин изменник!»^{[1937] [1938] По словам начштаба Таманской армии Г. Н Батурина, подобное отношение к расстрелу Матвеева было единодушным: «не только массы рядовых бойцов,}

1944

но и весь командный состав был одного с ними настроения».

Бедой Сорокина было то обстоятельство, что расстрел Матвеева за невыполнение боевого приказа, в сознании таманцев связывался только с ним. То, что он был не только согласован с РВС, но и поддержан им, таманцы не знали. По словам Я. В. Полуяна, с первых же шагов своей деятельности «РВС пришлось столкнуться с сепаратизмом и былой «вольностью» командиров и поддерживавших их вооруженных масс. Нужно было сначала подчинить себе эту массу, взять ее, что называется, в руки...».^[1939] Именно в этой связи и следует рассматривать расстрел Матвеева, наказанного за то, что он считался олицетворением партизанщины. Сорокин же, хотя и поддержал это решение, но не был на том совещании Реввоенсовета, на котором была решена участь Матвеева. Сорокин был болен.^[1940] Однако, таманцы, уже давно косо смотревшие на Сорокина, увидели в расстреле своего командарма зависть главкома. Таманцы любили своего командующего, и в конце концов отомстили за него. Адъютант Сорокина Крутоголов видел причину бессудной расправы таманцев над Сорокиным именно желанием таманцев отомстить за Матвеева. Крутоголов писал: «Таманцы не знали, что приказ о расстреле ком. Матвеева был Рубина и Крайнего-Шнейдермана, думали, что это сделал Сорокин, поэтому Висленко [правильно - Высленко. - Авт.] и застрелил команд. Сорокина И. Л.».^[1941] Между тем, из приведенных фактов можно видеть, что «цекисты» «подставили» Сорокина перед таманцами, что в конце концов привело И. Л. Сорокина к гибели.

Откровенной авантюрой было решение Сорокина расправиться с неугодными ему советскими деятелями Северокавказской республики - председателем ЦИК А. А. Рубиным, секретарем крайкома М. И. Крайним (А. И. Шнайдерман), уполномоченным ЦИК по продовольствию С. А. Дунаевским, Режанским и председателем Чрезвычайной комиссии М. Власовым - расстрелянными по приказу И. Л. Сорокина. Адъютант Сорокина Гриненко арестовал перечисленных деятелей в гостинице «Бристоль», в котором располагалось здание ЦИК, вывез их к подножию Машука и там расстрелял.^[1942] В заложники был взят также 14-летний брат Крайнего, за освобождение которого Сорокин предложил М. И. Крайнему подписать показания, в которых Рубин, Режанский, Дунаевский были представлены как лица, готовившие заговор против Советской власти. После подписания этих показаний Крайний был расстрелян.^[1943] Все расстрелянные, кроме М. Власова, были евреи. Ян Полуян в своих воспоминаниях пытался найти такое объяснение поступку Сорокина: «Жиды продались кадетам, режь жидов», - такова была сущность замаскированной Сорокинской авантюры».^[1944] Сам Сорокин дал официальное объяснение расстрелам, обвинив расстрелянных деятелей ЦИК в заговоре против Советской власти, и в связях с Деникиным. Сорокин утверждал, что у казненных им членов ЦИК при обыске на квартирах якобы был найден шифр «условных сигналов для связи с белыми». Впоследствии было выяснено, что шифр, о котором говорил Сорокин, был изъят у белых при аресте их подпольного штаба в Пятигорске и передан Крайнему, как члену Реввоенсовета для использования в военных целях. Это было известно Сорокину. Следовательно упоминание (в том контексте, в котором это сделал главком) о шифре и других документах было вымыслом Сорокина, позднее адъютант Сорокина Гриненко - исполнитель ареста и расстрела - сообщил о том, что прокламации о связях Рубина сотоварищи с белыми были сочинены приближенными Сорокина Кляшторным и Костяным, а он, Гриненко, выбил соответствующие показания из брата Крайнего.^[1945] В передовой «Известий ЦИК Северного Кавказа» Сорокин писал о «раскрытии чудовищного заговора против Советской власти на Северном Кавказе», нити которого «вели из высшего органа власти на Северном Кавказе ЦИК». Выбитые из Крайнего показания были использованы Сорокиным для подтверждения его тезиса о том, что к «Советской власти примазались «шкурники» и провокаторы, думавшие не о благе трудового народа, а о собственной шкуре». К тому же расстрелянные деятели ЦИК были обвинены в пораженчестве и в связях с «кадетами».^[1946] На состоявшемся в станице Невинномысской 27 октября 1918 г. 2-м Чрезвычайном съезде Советов Северного Кавказа Сорокин был объявлен «вне закона, как изменник и

предатель Советской власти и революции».^[1947] Теперь каждый гражданин республики получал право застрелить Сорокина при встрече с ним. Сорокин отказался признать решение съезда и выехал в Ставрополь, ненадолго вновь отбитый красными войсками и поспешно оставляемый местной

буржуазией,^[1948] где был разоружен кавалерийским полком Таманской армии. Охрана Сорокина, на знамени которой было написано: «Смерть тому, кто поднимет руку на тов. Сорокина!», выдала своего командующего без сопротивления.^[1949] Штаб Сорокина был привезен в расположение Таманской армии, но суда Иван Лукич не дождался. Командир одной из таманских частей И. Высленко, застрелил бывшего главкома.^[1950] Объяснение своему поступку Высленко нашел весьма простое: «Я выполнил решение чрезвычайного съезда, расстрелял бандита-предателя, который расстрелял нашего любимого командующего тов. Матвеева, членов Северокавказского ЦК нашей партии Крайнего и Рубина, и председателя ЧК».^[1951] В штабе, узнав о случившемся, отдали приказ об аресте Высленко, но таманцы потребовали отмены этого приказа. Буквально через несколько дней Высленко был тяжело ранен в бою и скончался.^[1952] В воспоминаниях политкома П. С. Гуменного, можно найти и упоминание о том, что Ян Полуян умышленно скрыл от всех получение им телеграммы от Троцкого, в которой предписывалось привести Сорокина в Москву. Скрытием этой телеграммы Полуян допустил самосуд над Сорокиным. В беседе с Полуяном Троцкий обвинил его в том, что Я.В.Полуян «убил талант-самородок [т. е. Сорокина. - Авт.]».^[1953]

Пытаясь как-то объяснить жестокую расправу Сорокина с членами ЦИКа, историк Н. Д. Карпов, автор монографии о главкоме, принял версию о попытке И.Л.Сорокина предотвратить белогвардейскую измену в стане ЦИКа.^[1954] По сути, Карпов принял версию самого Сорокина, сторонниками которой, кстати, были и некоторые ветераны ХІ армии, в частности, политком Красной армии Северного Кавказа П. С. Гуменной и уже упоминавшийся Ф. Ф. Крутоголов.^[1955] Если же не принимать «шпионскую» версию, и обратиться к фактам, то получится следующее. Такие, крайне неприязненно относившиеся к Сорокину мемуаристы, как Г. Т. Зможный и В. Т. Сухоруков не скрывали, что, не доверяя главкому, проводили тайные встречи с Крайним и другими членами ЦИКа, на которых прорабатывались способы отстранения Сорокина от должности.^[1956] Среди принимавших участия в таких совещаниях членов ЦИКа был и Ян Полуян, в связи с чем становится ясным его поступок с сокрытием телеграммы о Сорокине из Москвы, что стоило главкому жизни. Участники секретных совещаний, несомненно, готовили убийство Сорокина. Сухоруков пишет без обиняков о готовившейся «ликвидации» главкома: «Было несколько вариантов: устроить крушение поезда, застрелить и т. п., но все это казалось

проблематичным».^[1957] Таким образом, получается, что против Сорокина готовился заговор нелояльных по отношению к главкому командиров, поддержанный местной партийной верхушкой, решившей, по словам члена ЦИКа И. Т. Шаповалова, что «Сорокин стал на путь военной диктатуры».^[1958] По утверждению Шаповалова, на своем посту И. Л. Сорокин «стал проявлять свои истинные отвратительные черты характера: чуть ли не султанскую властность, подозрительность, юдофобство. Он не учитывал сущности Советской власти и тех рамок, которые отведены для личности историей...».¹⁹⁶⁵ Сорокин, по словам Шаповалова, «стал считать себя выше ЦИК Северокавказской республики, выше крайкома партии! Если бы, - признает И. Т. Шаповалов, - Сорокина не выпустили из-под большевистского влияния, может быть и не совершилось бы той трагедии, которая разыгралась в Пятигорске и Ставрополе.».¹⁹⁶⁶ Проблемой Сорокина, а с ним и всей Советской власти на Северном Кавказе было то, что рядом с действительно талантливым военачальником Сорокиным не было сильного политического руководителя. Действительно, не у каждого Чапаева был свой Фурманов, а у каждого Буденного - свой Ворошилов. Сорокин же, во многом был спровоцирован недоверием по отношению к нему со стороны слабого партийного руководства, занимавшегося интригами и готовившего физическое устранение неугодного командующего.

Случай с Сорокиным, несомненно, указывает на то, что в советских войсках еще существовали пережитки «партизанщины». Рядовые красноармейцы, да и командиры, зачастую руководствовались при принятии решений классовым чутьем, революционным сознанием, «частной инициативой», как элегантно выразился виднейший военный теоретик А. Свечин,¹⁹⁶⁷ а не военной дисциплиной. По утверждению Свечина, «Красная армия во многом обязана своими успехами в гражданской войне могучему, буйному проявлению частной инициативы; задача заключается в том, чтобы дисциплинировать частную инициативу, а отнюдь не искоренять

1968 -,-

предпосылки ее проявления». Беда в том, что «дисциплинировать» «частную инициативу» получалось далеко не всегда, а понятие военная дисциплина трактовалось в Красной армии очень диалектично. Слабой была

1969

и местная власть, дававшая простор для деятельности авантюристов, которых было великое множество - Сорокин и Автономов - лишь самые

1965

1966

1967

1968

1969

Там же. Л. 33-34.

Там же. Л. 34.

Свечин А. Стратегия. М., 1927. С. 258.

Там же. С. 258.

Янчевский Н. Краткий очерк истории революции на Юго-Востоке. (1917

1920 г.). Ростов-на-Дону,

1924. С. 18.

известные из них. ЦИК Северокавказской республики, как справедливо указывал С. М. Киров, со своими задачами не справился, и был, по словам Кирова, «ненужным советским органом», по сути своей только мешавший своей деятельностью военным органам.^[1959] Понимал это и Сорокин, но ему фатально не повезло: главокму пришлось вести войну на «три фронта» - с ЦИК, белыми и таманцами. Уже после убийства Сорокина и вскоре за этим последовавшего поражения красных на Северном Кавказе И. Л. Сорокин закономерно, в лучших отечественных традициях, был избран в качестве козла отпущения, «сорокинщиной» было легко объяснить все поражения. В газетах того времени, оправдывая поражения Красной армии на Северном Кавказе, писали о том, что «кучка предателей, во главе с Сорокиным, свила гнездо в штабе 11-ой армии, и подло производила свою черную работу, - благодаря чему наша кавказская армия постоянно терпела поражения».^{[1960] [1961] В советской же исторической литературе для характеристики Сорокина редко подбирали иные характеристики, кроме как «изменник», «предатель», «авантюрист» и т. д. Между тем, думается, Сорокина можно охарактеризовать как талантливого полководца, неплохого организатора, храброго военного. Безусловно, что И. Л. Сорокин был классическим продуктом революционной эпохи, наложившей на него свой «авантюристический» отпечаток, но упрекнуть его в «контрреволюционности» никак нельзя. Это, кстати, признавал и Г. К. Орджоникидзе, который спустя год после «сорокинщины» писал о том, что «несмотря на всю необузданность Сорокина, несмотря на его преступления, совершенные по отношению к нашим товарищам, с контрреволюцией}

1972

[он]никаких связей не имел...». Кроме того, если говорить без обиняков, то на роль «красного Суворова», если таковой и был на Юге в 1918 г., только Сорокин и мог походить хоть в какой-то степени. Как бы то ни было, но «сорокинщина» серьезно ослабила сопротивление большевиков на Северном Кавказе, и позволила добровольцам наступать первым номером. Сорокин был популярен в армии, а после его гибели на самом верху армии началась неразбериха.

После отстранения Сорокина временно исполняющим обязанности главнокомандующего революционными войсками Северного Кавказа 27

1973

октября 1918 г. был назначен И. Ф. Федько, которого в свою очередь сменил 8 декабря слабый и вялый военспец Крузе, перебежавший летом 1919 г. к белым.^{[1962] [1963] Крузе, по ходатайству Орджоникидзе, сменил М. К. Левандовский.[1964] Частые смены командармов не исправили положения красных войск, к тому же на ХІ армию обрушился страшный враг - эпидемия тифа, от которого, по словам Яна Полуяна, «армия таяла не по дням, а по часам».[1965] [1966] [1967] Полуян даже утверждал, что «не кадеты разгромили армию, а}

1977

более страшный враг - эпидемия тифа». По сведениям Полуяна, из 40 тысяч бойцов, числившихся на довольствии в начале января 1919 г., ежедневно в лазарет поступало около тысячи больных. Помимо тифа, Полуян указывал и другие причины поражения XI армии: недостаток обмундирования, патронов, снарядов и денег: красноармейцы не получали по 3-4 месяца жалованья; отсутствие опытного командного состава и политических работников; массовое дезертирство, вследствие наступления холодов, отсутствия теплого обмундирования и общей деморализации красноармейцев; переход целых полков из ставропольских мобилизованных крестьян на сторону противника; несвоевременная и недостаточная помощь

1978

XII армии. Резюмируя все вышесказанное, Полуян говорил о том, что «Эпидемия тифа и оторванность от Центра были главными доминирующими причинами гибели 11 армии, - армии одиннадцать месяцев сражавшейся с золотопогонниками...».^[1968] О том, что трагедия 11 армии была вызвана эпидемией тифа, все «госпиталя переполнены. не было медикаментов, не было достаточного количества медицинского персонала» писал в своих воспоминаниях и влиятельный красный командир Г. И. Мироненко.^[1969]

Однако, помимо тифа, главной проблемой большевиков в то время было то, что Советская власть на Северном Кавказе осенью 1918 г. терпела поражение за поражением и не успевала сорганизоваться. По оценке члена краевого комитета Северного Кавказа Баян-Мальцева, сдачи населенных пунктов «следовали быстро одна за другой и не давали возможности оправиться от ударов и заняться приведением в должный порядок армии, превратившейся в банду, которая делала, что хотела, арестовывала Ц. И. К., требовала 10000000 на жалованье и т. п.».^[1970] Деникин писал о деморализации красноармейцев, которые стали сотнями переходить на сторону добровольцев, и об их растущем недоверии по отношению к своему командному составу. Подтверждает свидетельство Деникина и его противник - Г.К.Орджоникидзе, с горечью сообщавший в январе 1919 г. В.И.Ленину о том, что «XI армии больше нет. Она окончательно разложилась. Противник занимает города и станицы практически без сопротивления».^[1971] В свою очередь комиссар XI армии Бурле в секретном докладе указывал в качестве причин поражения армии неустройство тыла и фронта, неналаженность снабжения армии, оторванность от центра и слабую партийную работу.^[1972] Об уровне последней говорит приведенный в воспоминаниях члена Северокавказского ЦИК Е. Д. Лехно диалог членов ЦИК Лехно, Я. Полуяна и Л. Ивницкого в Царицыне в сентябре 1918 г. со Сталиным. На вопрос И.В.Сталина о численности войск, находящихся в распоряжении Советской власти на Северном Кавказе, партийные чины привели разные цифры: Полуян - 200 тысяч человек, Лехно - 150, а Ивницкий - 100. Сталин, пишет

Лехно, никому из членов ЦИК не поверил: «Какие же вы руководители? Не знаете, сколько у вас войска».^[1973] Схожие свидетельства приводит в своих воспоминаниях и преемник Сорокина и Федько М. К. Левандовский: «Никакой организационной формы, конечно, не было... Численность всех примыкавших к армии превышала во много раз численность самих частей. Все усилия командования придать какой-либо организованный вид массе вооруженной и вольной были тщетны. Армия для удобства командования была разделена на колонны. Что касается органов снабжения, то их не существовало и армия питалась местными средствами. В голове каждого за время похода сложилось: были оставлены, брошены, сами себе обязаны своими победами, столько испытали, кто о нас заботится в виде вопроса какой-то кажущейся несправедливости. И вот сложилось чувство какой-то автономности, вроде того, что мы-де пришли помочь вам - вы уже все отступили и бросали и вдруг приказ, а теперь и мы нужны.Главком Сорокин не знал точно, где его фронт и какова численность армии: о ней ходили самые противоречивые и нелепые слухи - одни говорили 200.000, другие - 100.000, третьи - 50.000. Колонны не признавали никакого подчинения. Территориально Северокавказская армия делилась на фронты: Армавирский, Ставропольский, Кисловодский и т. д. ... Обстановка ухудшалась еще тем, что никакого снабжения не было. Солдаты ходили босые, в грязных лохмотьях и даже в женских кофточках. Ввиду финансового кризиса жалование не платилось».^[1974] Понятное дело, что такой нескоординированной и разобщенной массе, носившей громкое название Красная армия Северного Кавказа, было трудно бороться с поймавшими удачу, хорошо организованными и обладавшими огромным боевым опытом добровольцами.

Все это, вместе взятое, и позволяло добровольцам одерживать над большевиками одну победу за другой.

С 10 октября по 7 ноября 1918 г. проходило решительное для Добровольческой армии двадцативосьмидневное сражение за Ставрополь, по сути своей решившее исход военной кампании за Северный Кавказ в пользу белогвардейцев.

10 октября Невинномысская группа большевиков перешла в наступление на север, на фронт Дроздовского, отряду которого предстояло задерживать противника до подхода с севера 2-й кубанской дивизии. В сражении за Ставрополь белогвардейцам пришлось, по словам мемуариста дроздовца Д. Б. Бологовского, «воевать еще и с природой, ибо стояли сильные морозы с большими ветрами».^[1975] В одном из боев у станции Пелагиада 31 октября 1918 г. была ранен сам полковник М.Г.Дроздовский - ружейная пуля угодила в ступню ноги с раздроблением кости.^{[1976] [1977] [1978] [1979] Около 2 недель дивизия Дроздовского несла огромную боевую нагрузку, лишь к концу октября Деникин получил возможность направить все силы}

1988

Добровольческой армии против Ставрополя, который обороняли войска Таманской группы красных, сумевших в короткие сроки окопаться и

1989

поставить на некоторых участках по четыре ряда окопов. Город, в

r ~ 1990

котором было много жителей, сочувствующих «товарищам», хорошо укрепился, и был готов оказать «кадетам» серьезное сопротивление. Вместе с тем сосредоточение всех сил добровольцев против Ставрополя стало приносить свои результаты, город постепенно окружался войсками белых, среди которых наиболее выделялись части под командованием П. Н. Врангеля. Последний и стал одним из героев освобождения Ставрополя, а его конная дивизия к 15 часам 2 ноября 1918 г. овладела Ставрополем. В городе было около 3000 непохороненных трупов, тысячи невывезенных раненых и больных красноармейцев.^[1980] На дверях лазаретов были надписи: «Доверяются чести Добровольческой армии...». «Они могли рассчитывать на безопасность своих раненых. Мы - почти никогда. Во всяком случае, наши офицеры, попадавшие в руки большевиков, были обречены на мучения и верную смерть», - писал генерал Деникин,^[1981] прибывший в Ставрополь на следующий день после его взятия добровольцами.^[1982] Жители города радостно встречали белогвардейцев, надеясь на улучшение своего бедственного положения.^[1983] Бои за Ставрополь со взятием города частями Добровольческой армии не закончились, они продолжались еще несколько дней и лишь 7 ноября, путем полного напряжения сил, белые сумели обратить большевистские войска в паническое бегство.^[1984]

Сражение за Ставрополь закончилось победой войск генерала Деникина. Бои за Ставрополь действительно были необычайно тяжелые, лучшие части Добровольческой армии понесли большие потери, цвет белогвардейцев был выбит, однако, и Северокавказская Красная армия так и не смогла уже больше оправиться от нанесенного ей поражения. По словам историографа Дроздовской дивизии, генерала В. Г. Харжевского, «Ставропольские бои вызвали в частях Добровольческой армии очень тяжелые потери. Но части вновь воскресали, готовые к новой борьбе».^[1985] К тому моменту, усилиями добровольцев, вся Кубань была уже очищена от большевиков. Северокавказская операция белой армии вступала в свою решающую стадию, но лишь к февралю 1919 г. красные войска на Северном Кавказе были окончательно разгромлены, и белогвардейцы, имея обеспеченный и относительно замиренный тыл, получили, наконец, возможность «повернуть на север для выполнения своей основной задачи».^[1986] К концу 1918 г. оформился и новый принцип в порядке комплектования армии - отказом от «добровольческого» начала, т. е. в устранении действовавшего ранее принципа добровольного поступления на службу. С началом 2-го Кубанского похода в отношении призыва кубанских казаков уже был осуществляем принцип мобилизационный; с августа он распространился и на не-казаков: производились мобилизации неказачьего населения на Кубани и крестьян Ставропольской губернии. Мобилизация производилась и во вновь занимаемых районах - в Приазовье, в Крыму. Требования мобилизационного характера - в смысле обязательности службы в войсках - были предъявлены и к офицерам, как к добровольцам, уже служившим в рядах Добровольческой армии, так и ко всем вообще. Таким образом, с принципом добровольного служения было покончено. В рядах уже служивших офицеров-добровольцев этот приказ даже не привлек внимания, ибо всем было ясно, что до полного окончания борьбы с большевиками служба в Добровольческой армии являлась морально обязательной. Теперь она стала и формально обязательной. Существу армии уже не соответствовало наименование «Добровольческой», которое, однако,

1998

по традиции сохранялось.

Тем временем добровольцы продолжали освобождать все новые населенные пункты, и 13 августа 1918 г. заняли Новороссийск. Таким образом, к середине августа Добровольческая армия утвердилась на Черном море.

К этому моменту Добровольческая армия отвоевала у большевиков западную часть Кубанской области с городом Екатеринодаром и северную часть Черноморской области с Новороссийском. Впервые в распоряжении добровольцев оказалась своя территория. Значение этого факта трудно переоценить. Армия, наконец, обрела, по словам московского историка Р. Г. Гагкуева, «государственную территорию в виде занятых ею Ставропольской ^[1987] и Черноморской губерний и определенный политический статус».^[1988] До этого в течение почти целого года с момента своего возникновения армия находилась на положении приживальщика, пользуясь милостью казачьих правительств. Добровольцы обрели наконец-то свою базу, и перестали быть, по выражению генерала-казака Н. В. Шинкаренко, «сборищем бездомных бродяг без двух шагов своей собственной территории»^[1989]. Наличие своей территории делало претензии деникинцев на общегосударственный статус гораздо более обоснованными, чем прежде. Вместе с тем, теперь белые столкнулись с другой проблемой - проблемой отношений с государственными новообразованиями Закавказья.