§ 1. Начало Первого Кубанского похода

На военном совете, как вспоминал очевидец событий князь Н. Ухтомский, Марков и Богаевский поддержали Корнилова, в то время как Алексеев, Деникин и Романовский полагали необходимым идти на Кубань, рассчитывая найти там сочувственное отношение населения и достаточное количество продовольствия. Там можно было развернуть широкую работу.^[882] Кроме того, большую роль играло то обстоятельство, что Екатеринодар еще не находился под властью большевиков.^[883] «Штабистам» удалось склонить Корнилова к «кубанскому» варианту: приняв во внимание удаленность зимовников друг от друга и целый ряд других соображений, Корнилов уступил и выразил готовность идти на Кубань. По словам князя Н. Ухтомского, служившего в Добровольческой армии адъютантом близкого к Корнилову полковника М. О. Неженцева, с которым Лавр Георгиевич, по природе человек довольно замкнутый, был временами откровенен, «это [согласие Корнилова с точкой зрения Алексеева и его сторонников. - Авт.]

была только уступка, а не перемена мнения».^{[884] [885] Оценку Ухтомского подтверждает то обстоятельство, что уже на следующий день после Военного Совета Корнилов позволил переубедить себя прибывшему в Ольгинскую донскому походному атаману генералу П. Х. Попову, оставившему Новочеркасск незадолго до взятия города большевиками.}

885

Отряд Попова насчитывал 1500 бойцов, 5 орудий и 40 пулеметов. В беседе, проходившей утром 13 февраля, Корнилов и Алексеев сообщили Попову о том, что армия идет к Екатеринодару, где, по словам Корнилова, генерал И. Г. Эрдели собрал уже для армии пополнение численностью до 2000 человек.

887

«горячо возражал лишь один ген. Алексеев». Неожиданно Попова поддержал Лукомский, заявивший, что пребывание в зимовниках даст армии возможность отдохнуть и подготовиться к боям, после чего станет возможным движение на Кубань.^{[887] [888] Корнилов предложил отряду Попова присоединиться к Добровольческой армии, на что последний заявил, что донской отряд не может покинуть территорию Дона и сообщил, что его отряд считает лучшим переждать события в районе зимовников. У Попова, по выражению Корнилова, превалировал «чисто шкурный вопрос»,[889] в нем, по мнению осведомленного мемуариста С. М. Трухачева, говорило честолюбие и нежелание подчиняться командующему Добровольческой армией,[890] [891] [892] в которой он был бы всего лишь одним из генералов. Кроме того, Попов не мог}

891

игнорировать и настроение отряда, не желавшего покидать пределы Дона. Помимо всего прочего, Попов полагал, что на данном этапе он олицетворяет Верховную войсковую власть, и с этой точки зрения не имеет нравственного

892

права оставлять пределы Донского Войска. Об этом же писали в эмиграции и другие мемуаристы-донцы.^[893] Деникин писал, комментируя сложившуюся ситуацию о том, что в конфликте добровольческого командования и генерала Попова можно видеть столкновение общерусского и регионального патриотизма, олицетворяемого донцами: «Для нас Дон был только частью русской [курсив принадлежит А. И. Деникину. - Авт.] территории, для них понятие «родины» раздваивалось на составные элементы - один более близкий и ощутимый, другой отдаленный, умозрительный. Как бы то ни было, лишение армии такой силы, в особенности ввиду крайнего недостатка

894

у нас в коннице, отяжеляло наше положение и суживало перспективы».

В результате совещания было, по словам Попова, принято решение о том, что партизаны нанесут удар на Великокняжескую, в то время как добровольцы - на Торговую. Исходя из этого, партизаны и начали свое

895

движение. Корнилов же отдал распоряжение идти в Сальский округ. Это вызвало сильнейшее противодействие штаба, мобилизовавшего все силы, чтобы побороть сопротивление Командующего армией. Так узнавший о распоряжении Корнилова больной тяжелой формой бронхита генерал Деникин, преодолев недомогание, поспешил «в штаб отвести душу. Некоторое колебание, однако, посеяно: решили собрать дополнительные сведения о районе».^{[894] [895] [896] [897] Фактически это была скрытая капитуляция Корнилова, почувствовавшего, что против всеобщего противодействия штаба ему идти в данный момент нежелательно. Вместе с тем, конечно, движение в Сальский округ больше отвечало настроению Корнилова. Как писал о Корнилове Ухтомский, «Его [Л. Г. Корнилова. - Авт.] инстинктивно тянуло за Волгу к уральским и оренбургским казакам и далее в его родную Сибирь, куда, я}

897

уверен, он увел бы армию, если вся власть была его». Действительно парадоксальным выглядит то обстоятельство, что «сибирскому казаку генералу Корнилову пришлось вести борьбу в степях Черноморья, а

командующему Черноморским флотом адмиралу Колчаку в необозримых

898

равнинах чуждой ему Сибири». Подтверждает позицию Ухтомского тот факт, что из Ольгинской для связи с Заволжьем и Сибирью был командирован полковник Д. А. Лебедев, впоследствии ставший начальником штаба у Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака.^{[898] [899] О том, что Корнилов еще не отказался от планов перенесения центра антибольшевистского сопротивления в Сибирь, пишут и биографы генерала}

А. И. Ушаков и В. П. Федюк.^[900] После Совета в Ольгинской на Кубань были отправлены генералы А. С. Лукомский и И. А. Ронжин, однако они были захвачены в районе станции Степной большевиками, преданы военнореволюционному трибуналу, чудом избежали расстрела и присоединились к армии лишь после захвата Екатеринодара в ходе Второго Кубанского похода.

Армия стала двигаться на восток Донской области, но не к зимовникам, а в район станицы Великокняжеской. Окончательное решение о направлении движения армии предполагалось принять в районе станицы Егорлыкской. До прихода в Егорлыкскую нужно было собрать дополнительную информацию об этом районе.^[901] Поскольку Великокняжеская находилась в относительной близости от границ Кубанской области, возможность вернуться к прежнему направлению сохранялась.

Саму же армейскую массу не слишком волновали споры о направлении движения.^[902] Добровольцы говорили: «нечего беспокоиться, пока нас ведет Корнилов».^[903] Однако отказ походного атамана Попова соединиться с Добровольческой армией и вместе идти на Кубань был воспринят добровольцами весьма болезненно.^[904] Армия лишалась своего естественного союзника по антибольшевистской борьбе. Попов же со своим отрядом выступил в Степной поход в Задонье. Донцы не желали ради России забыть о Доне. В свою очередь, добровольческое командование, по утверждению Милюкова, тогда сделало выбор между «стратегией» и партизанщиной, иначе говоря, между расчетом на то, что армия сможет влиять на картину политических событий в России, и на то, что армия просто попытается отсидеться в донских степях, отстраняясь тем самым от политики и ориентируясь лишь на задачу спасения личного состава.^{[905] [906] Впрочем, как обоснованно полагал Милюков, «в армии главнокомандующих, корпусных командиров и полковников стратегия не могла отсутствовать», а вожди не могли не играть «в серьезную войну», ибо выбор между «стратегией» и}

906

партизанщиной им «пришлось сделать с самого начала».

Нужно сказать, что командование армии, и в первую очередь Алексеев и Корнилов в тот момент не слишком верили в успех похода, воспринимая движение на Кубань прежде всего в целях сколько возможно безболезненного самороспуска армии, так как на Кубани офицерам можно будет «распылиться».^[907] Об этом в письме Алексееву говорил и Корнилов, отмечая, что «единственная цель нашего движения на Кубань - это поставить Добровольческую армию в условия возможной безопасности и предоставить возможность ее составу разойтись, не подвергаясь опасности быть истребленными». При этом, вероятно, желая припугнуть Алексеева, Корнилов объявил, что сразу «по выходе на Кубань я немедленно слагаю с себя командование Добровольческой армией».^[908] Причиной для подобного рода заявлений Корнилова были все те же споры о пределах компетенции Алексеева и его Политического отдела, пытавшихся вмешиваться, по мнению Л. Г. Корнилова, в дела, не подлежащие их ведению.

Отношения между Корниловым и Алексеевым, проделавшим весь поход в тачанке, в которой, помимо всего прочего, находилась и вся скудная

казна армии,^{[909] [910] в дни похода оставались натянутыми и враждебными. Был}

910

момент, когда генералы даже перестали здороваться друг с другом. Окружение же Корнилова всячески подогревало чувство неприязни Л. Г. Корнилова к Алексееву, порой, как вспоминал осведомленный Н. Н. Львов, могло возникнуть ощущение, что М. В. Алексеев только мешает всем своим присутствием в походе.^[911] Легко представить себе, что чувствовал при этом Алексеев, стоявший у истоков всего добровольческого движения.

Несмотря на ненормальные личные отношения, альянс двух вождей армии продолжался. И если Алексеев старался не обострять конфликт, то Корнилов избрал в отношении М. В. Алексеева иную тактику: Командующий пытался свести Алексеева с его сотрудниками на положение беженцев, едущих в обозе; Алексеева даже прекратили приглашать на Военный совет, что до крайности оскорбляло основателя Добровольческой армии, не заслуживающего подобных унижений.^{[912] [913]}

Вообще Корнилов был резок с начальствующими, со штабом, в котором видел угрозу заговора против себя (состав штаба оставался практически неизменным еще со времен «Алексеевской организации» и был

913

лично предан Алексееву), неохотно с кем-либо советовался, практически не собирая в походе Военный совет. Вместе с тем Л. Г. Корнилов, по утверждению интенданта армии Н. Н. Богданова, был «очень внимателен и часто ласков с простыми солдатами и рядовыми офицерами, что беззаветно привязывало к нему войсковые части».^[914] В свою очередь Л. Г. Корнилов всячески стремился подчеркнуть смелость и храбрость добровольцев, заявляя, что «Разве можно с такими [воинами. - Авт.] сомневаться в победе? Конечно, мы победим во что бы то ни стало, и Россия будет спасена».^{[915] [916] [917]} После таких фраз своего командующего у добровольцев вырастали крылья, и они были готовы на любые подвиги. При выходе с мест ночлегов Корнилов обходил и объезжал все части, а в походе шел обычно либо впереди всех войск, либо при одной или другой части, беседуя с офицерами. Особенно ему нравилось идти с 1-м офицерским полком, в котором были роты, прекрасно спевшиеся, пели они различные злободневные куплеты и частушки, посвященные революции и революционным деятелям, отчего Корнилов

916

иногда от души хохотал.

В армии установилась строжайшая дисциплина, в частях совершенно не было пьянства и карточной игры. За воровство, мародерство следовало

917

самое серьезное наказание. Военно-полевой суд без колебаний утверждал

смертные приговоры. Не спасали тут ни прежние заслуги, ни ходатайства перед командующим. Корнилов был неумолим, говоря: «Армия ничтожна по своим размерам. Но я скую ее огнем и железом, и не скоро раскусят такой орех. Если же офицеры начнут грабить, то это будет не армия, а банда разбойников».^[918]

В итоге за постой, питание расплачивались с хозяевами наличными. Корнилов дорожил отношением казачества к своей армии. Однако казаки в армию поступали в незначительном количестве «за исключением единиц, которым угрожала опасность в станицах. Мы были отрядом, который бежал от большевиков и принужден бежать от большевиков», - вспоминал интендант Добровольческой армии Н. Н. Богданов.^[919] «Огромные станицы, с несколькими тысячами жителей, давали 10-15, а самое большее 30 добровольцев», - утверждал Л. В. Половцов.^[920]

В каждой станице распространялись переписываемые от руки «Объявления», кратко излагавшие от имени Корнилова цели и задачи

921

Добровольческой армии. Судя по рукописи одного из таких объявлений, составлялись они лично генералом Корниловым: «Добровольческая армия, действующая рука об руку с казаками, оставшимися верными Дону и интересам казачества, - борется против большевиков, вступивших в Донскую область с германцами, переодетыми лишь в русскую форму. Ныне Добровольческая армия и казачьи части ввиду сложившихся местами обстоятельств проходят через Донскую область. Я, генерал Корнилов, объявляю, что предводимая мною Добровольческая армия, вступившая в защиту интересов всего русского Народа, при своем продвижении через область и при размещении в станицах никому никаких обид, притеснений и насилий чиниться не будет. За все необходимое для продвижения людей и лошадей армии за взятые подводы будет уплачиваться наличными

922

деньгами».

Перед казаками с призывами присоединиться к армии выступали Алексеев, Корнилов, а также любимец Корнилова бывший студент эсер Ф. И.

923

Баткин, зачисленный в апреле 1917 г. охотником в Черноморский флот. Примечательно, что Баткин, прежде не имевший прежде никакого отношения к флоту, был зачислен в состав флота по личному распоряжению адмирала А.

В. Колчака, возглавив делегацию, занимавшуюся на Балтийском флоте агитацией за продолжение войны.^{[921] [922] [923] [924] Отношение к этому человеку в Добровольческой армии было неприязненное: известного агитатора, как вспоминал генерал С. М. Трухачев, считали «разведчиком» Керенского,[925] говорили, что он «большой картежник и, будучи сам евреем, постоянно}

рассказывал еврейские анекдоты и вторил нападкам против евреев». Вместе с тем никто не отрицал, что Баткин, опытный митинговый оратор, умел говорить ярко и убедительно. В Добровольческой армии Баткин стал доверенным лицом Л. Г. Корнилова, его помощником, как вспоминал сам Ф.

927

И. Баткин, «для исполнения специальных поручений». Возможно, Корнилов доверял Баткину с того времени, как последний выступил в 1917 г. в Московской городской думе с публичным протестом против ареста Л. Г. Корнилова, осуществленного после провала корниловского выступления.^{[926] [927] [928]}

Речи Корнилова далеко не всегда производили желанный эффект. Если верить воспоминаниям С. М. Трухачевым, оратором Корнилов был посредственным, нередко после его выступлений казачество, прежде обещавшее выставить в состав Добровольческой армии конные и пешие сотни, так и ограничивалось обещаниями.^[929] Скептически, если верить воспоминаниям интенданта Добровольческой армии полковника Н. Н. Богданова, отзывался об «истерических выступлениях» Корнилова и генерал Алексеев.^{[930] [931]}

14 февраля, отдохнув в Ольгинской, армия двинулась по направлению к станице Хомутовской, где 15 февраля добровольцы были атакованы красными частями.

Белые шли медленно, останавливаясь на дневках в каждой станице. Так, например, 88 верст - расстояние от Ольгинской до Егорлыкской - добровольцы прошли за 6 дней. Подобная медлительность в значительной степени объяснялась тем, что добровольческое командование не сумело еще

931

до конца определиться с окончательным направлением движения. «Дополнительные сведения» о районе зимовников оказались, по словам

Деникина, «вполне отрицательными», и во время стоянки в Мечетинской 17 февраля Корнилов сообщил командному составу армии о своем решении двигаться на Кубань, о чем 18 февраля было оповещено соответствующим

933

приказом по армии.

Решение идти на Кубань было принято, если верить воспоминаниям генерала С. М. Трухачева, «более по влечению сердца, нежели под влиянием каких-либо особенных данных внешнего характера», а также потому, что «идти в зимовники значит было связывать себя с донцами, в которых уже изуверились и переговоры с коими в Ольгинской ни к чему не привели». Кроме того, «издали казалось, что на Кубани все лучше», поговаривали и об успешной деятельности там генерала И. Г. Эрдели, оставленного для формирования в крае частей добровольцев. О зимовниках же стало известно, что они удалены друг от друга, связь между отдельными зимовниками была неосуществима, ввиду отсутствия телефона, а других технических средств связи добровольцы не имели. Жильем для добровольцев должны были служить неотапливаемые сараи. В таких условиях оставаться в зимовниках казалось трудным и рискованным.^{[932] [933] [934] [935] Однако определяющая причина видимо заключалась в том, что командование армии получало сведения о том, что кубанские казаки ведут упорную борьбу с большевиками и готовы}

935

присоединиться к Добровольческой армии. В этой связи Алексеев, как вспоминал близкий к командованию Добровольческой армии быховец

полковник Л. Н. Новосильцев, даже выказывал готовность прибыть в Екатеринодар раньше армии, для подготовки соответствующим образом общественного мнения к приходу добровольцев.^[936]

Вопрос о направлении движения армии вызвал очень острую полемику в эмиграции. Так, например, генерал Н. Н. Головин в своей работе «Российская контрреволюция» подвергнул острой критике командование Добровольческой армии, утверждая, что «Уход Добровольческой армии в степи, куда звал походный атаман Попов и куда склонялся идти генерал Корнилов, сберегал бы силы этой армии для действий в более благоприятной для нее политической обстановке», а «порочность стратегической идеи, легшей в основу первого Кубанского похода, сказалась особенно ярко, когда Добровольческая армия приблизилась к цели того похода, к Екатеринодару».^[937] По мнению Головина, «единственно правильным стратегическим решением было уйти в степи подальше от железных дорог и там переждать перемену настроения казаков Малочисленность Добровольческой армии, - полагал генерал, - требовала не менее бережливого к ней отношения, и потому стратегия «прямого» и «скорейшего» воздействия на события должна была уступить место более осторожной и глубоко продуманной стратегии. Принятое решение немедленного наступления на Кубань являлось типичным выявлением стратегии «прямого действия».^[938] По утверждению Головина, окружение Корнилова требовало «упрощенных и кратчайших стратегических действий. Стратегическое мышление было ослеплено переживаемыми чувствами.»,^[939] а генерал Алексеев допустил стратегическую ошибку, настаивая на движении армии на Кубань, убедив в конце концов и генерала Корнилова. В свою очередь, Деникин, оппонируя Головину, писал о том, что сторонником направления движения армии на Кубань был в первую очередь он, Деникин, и генерал Алексеев, а Корнилов присоединился к их мнению «в силу всей сложившейся обстановки».^[940] Деникин следующим образом объяснял невозможность для Добровольческой армии укрыться в зимовниках: «В пустынном районе степей, в разбросанных на десятки верст одиночных становищах можно было найти лошадей, скот, зерно (не хлеб) и очень мало «крыш». Ничего больше Но этого мало. Разбросанная, за недостатком жилья, на десятки верст малыми пакетами, запертая между реками Манычем и Доном, и густо занятой большевистскими отрядами и поездами железной дорогой Царицын-Торговая, не имевшая технических средств связи Добровольческая армия была бы совершенно неспособна к обороне, и, в случае серьезного наступления большевиков, вынуждена была бы рассеяться или была бы уничтожена красными. Если Степной отряд [генерала П. Х. Попова. - Авт.] не имел значительных столкновений, то только потому, что большевики не придавали ему большого значения и имя ген. Попова им ничего не говорило. Ибо все внимание и все усилия красных отрядов, шедших на юг, направлялись против Добровольческой армии При таких условиях, как могла наша армия «укрыться» в донских зимовниках?»^[941] Представляется, что выбор кубанского направления позволил армии сохраниться как хорошо организованной боевой силе, а соображения, приведенные Деникиным, выглядят убедительнее, чем аргументация генерала Головина.^[942]

Гостеприимно встретившая добровольцев станица Егорлыкская была последним пунктом казачьей Донской области. Дальше начиналась крестьянская Ставропольская губерния, «бурлящая большевизмом и занятая частями ушедшей с фронта 39-й пехотной дивизии. Здесь нет еще советской власти, но есть местные советы, анархия и... ненависть к «кадетам». Мы попадаем в сплошное осиное гнездо», - вспоминал А. И. Деникин.^[943] Добровольцы со всех сторон были окружены врагами. Помимо многочисленных, пусть и дезорганизованных красногвардейских отрядов, нельзя забывать и об отношении к белым населения, по выражению П. Н. Милюкова, «или напуганного, или большевистски настроенного».^[944] В такой ситуации армии было необходимо с максимальной скоростью, по возможности избегая боев, двигаться к политическому центру Кубани - Екатеринодару, овладение которым давало белым шанс на разворачивание полномасштабного антибольшевистского сопротивления во всем регионе.

Бой за селение Лежанка характерен для того периода Гражданской войны. Офицерский полк генерала Маркова и Корниловский ударный полк полковника М. О. Неженцева стремительный атакой заняли Лежанку, застав врасплох большевиков.^[945] Потери белых составили всего четыре человека убитыми против 507 убитых большевиков.^[946] Такая колоссальная разница в потерях объясняется тем, что добровольцами были расстреляны все захваченные в плен с оружием в руках.^[947] Показательный пример приводит в своих воспоминаниях марковец Б. Ильвов, рота которого захватила в плен под Лежанкой 85 красноармейцев: «Я послал донесение генералу Маркову об этом обстоятельстве с просьбой указать, как поступить с ними. Положение, действительно, было безвыходным: водить пленных за собой мы не могли, а оставлять их - безумие, значит усиливать неприятеля, но мои сомнения были рассеяны резолюцией Маркова: «Странный вопрос». Ночью я их всех расстрелял».^[948] Шла война на истребление. В плен тогда не брали друг друга ни красные, ни белые, демонстрируя против врага какую-то болезненную жестокость. И если красные, расстреливая пленных белогвардейцев, отправляли их в «штаб Духонина», то в Добровольческой армии существовал собственный фразеологизм: пленного, отобрав у него предварительно сапоги и одежду, отправляли в «3-ю роту», т. е. на расстрел, как вспоминал марковец полковник В. Н. Биркин.^[949] Белогвардейцы в массе своей охотно участвовали в расстрелах, мотивируя это тем, что, может быть, «эта сволочь моих близких в Ростове перестреляла!», - как объяснял свой поступок один из офицеров.^[950] Комментируя расстрелы, произведенные белогвардейцами в Лежанке, петербургский историк В. Б. Лобанов утверждает, что они могут свидетельствовать о «морально-психологическом кризисе Белой армии», по словам исследователя «это была своеобразная месть за поломанную жизнь, за уход с Дона, за полное окружение, за постоянное напряжение всех моральных и физических сил».^[951] Соглашаясь с соображениями исследователя, нельзя не обратить внимание также и на то, что расстрелы пленных оправдывались и признавались необходимым средством борьбы как самим Командующим армией генералом Корниловым, так и ее самым популярным начдивом - генералом С. Л. Марковым.

Еще в Новочеркасске, выступая перед добровольцами, Корнилов заявил: «вы скоро будете посланы в бой. В этих боях вам придется быть беспощадными. Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом беру я на себя. Но вы должны знать - за что я веду борьбу,

952

и во имя чего призвал вас к этой борьбе, отдавая такой жестокий приказ». Позднее это высказывание Корнилова в идеологических целях было использовано советским историком Г. З. Иоффе, писавшим, что «многочисленные свидетельства, содержащиеся в мемуарах самих участников этого [Ледяного. - Авт.] похода, показывают, что «героизм» «первопоходников» имел источником не что иное, как лютую злобу к освободившемуся народу, а результатом - кровавый след массовых расправ над рабочими и крестьянами, протянувшийся от Ростова до Екатеринодара».^{[952] [953]}

Действительно, особой гуманностью участники Г ражданской войны (и белые в том числе) тогда не отличались. А. Суворин писал спустя всего несколько месяцев после окончания Ледяного похода о том, что большевики «безжалостно и подло истребляли на Руси все живое, не подчинявшееся им немедленно и беспрекословно. Таким же точно истреблением отвечал им и Корнилов!» По признанию А. Суворина, «все большевики, захваченные нами с оружием в руках, расстреливались на месте - в одиночку, десятками, сотнями Это была война «на истребление!»^[954] Именно после Лежанки разнеслись слухи о беспощадной жестокости добровольцев, о «зверстве кадетов», как вспоминал белогвардеец В. Н. Биркин.^[955] Корниловцы представлялись обывателям, по словам мемуариста Л. В. Половцова, «не в виде людей, а каких-то чуть не одноглазых, чудовищ, пожирающих живых детей».^[956] Однажды, впрочем, по личному распоряжению Корнилова сдавшиеся в плен красногвардейцы были отпущены в надежде на то, что их пример может привести к массовой сдаче большевиков в плен. По-отечески пожурив пленных, Л. Г. Корнилов отпустил их на все четыре стороны.^[957] Однако ни к какому положительному для белых эффекту «доброта» Корнилова не привела.^[958] В плен к добровольцам никто сдаваться не собирался.

Во время боя за Лежанку в плен было захвачено и несколько офицеров- артиллеристов. Отношение к офицерам, служившим у красных, было у добровольцев особое, в нем присутствовали, по утверждению исследователя

А. Н. Цамутали, и недоумение, и ненависть.^[959] Как справедливо отметил Цамутали, офицерам, поступившим на службу в армию Корнилова, казалось, что «все офицеры должны были поступить так же».^{[960] [961] Сталкиваясь с противоположной картиной, добровольцы, как писал в своих записках генерал С. М. Трухачев, «буквально зверели, видя офицера не из того лагеря,}

961

что и они», торопясь поскорее расправиться с ними, как это предлагал сделать после боя за Лежанку генерал С. Л. Марков. Однако генерал Корнилов остановил Маркова, указав на то, что офицер «не может быть расстрелян без суда», и приказал предать офицеров суду.^{[962] [963] Офицеры эти сумели убедить добровольцев, что «они насильно были взяты красными,}

963

державшими их семьи заложниками», а военно-полевой суд счел обвинение в пособничестве большевизму недоказанным.^[964] Офицеров простили и влили в части армии.^[965] Большую речь в оправдание этих офицеров держал член Государственной Думы Н. Н. Львов, проделавший с Добровольческой армией Ледяной поход.^[966]

Именно после боя за Лежанку генерал Корнилов приказал добровольцам пришить на свои фуражки белые околыши, дабы в бою можно было отличить от противника, т. е. от тех же русских, одетых в ту же самую военную форму.^[967] По одной из легенд именно по этой причине собирательным названием противников большевиков в гражданской войне стало белые.

Из Лежанки, прослышав о том, что некоторые из донских партизанских отрядов хотят отделиться от генерала Попова и присоединиться к Добровольческой армии, Корнилов выслал к походному атаману офицерский разъезд в 15 шашек, составленный из офицеров 16 Донского полка, под командой капитана (позднее дослужился до полковника) С. Н. Ряснянского с новым предложением о соединении с Добровольческой армией.^[968] Корнилов в тот момент находился уже далеко от Попова. Попов считал, «что уходить сейчас из Донских степей нет смысла, можно начать работу против большевиков отсюда. Идти к генералу Корнилову было далеко, рискованно, он был на «чужой» земле, а здесь «своя», донская», - так описывал содержание переговоров сам Ряснянский.^[969] Попов же утверждал, что разъезд Ряснянского явился к нему лишь для получения «полной ориентировки» и не упоминает ни о каких предложениях, делавшихся ему от имени эмиссара Добровольческой армии.^[970] Пути отряда Попова и армии Корнилова окончательно разошлись. Разъезд Ряснянского, проделав долгий и опасный путь, воссоединился с Добровольческой армией в станице Ирклиевской.

В Лежанке Добровольческая армия простояла полтора дня, а 23 февраля вновь выступила в поход и вскоре вошла в пределы Кубанской области. Совершив 12-верстный переход, армия остановилась в кубанской станице Плоской, где чины армии были поражены тем, что станица не была оставлена ее жителями, а казаки встретили добровольцев приветливо и радушно. Подобное отношение кубанцев к добровольцам породило в среде последних оптимистическое настроение. В армию стали поступать казаки- добровольцы. Казалось, что предварительный расчет командования армии о том, что на Кубани можно развернуть серьезное сопротивление большевикам, оказался верным. Самые серьезные испытания для белых были, однако, еще впереди.

24 и 25 февраля добровольцы прошли станицы Незамаевскую и Веселую. 26 февраля Добровольческая армия под прикрытием Корниловского полка, подорвав железнодорожное полотно и устранив опасность со стороны красных бронепоездов, пересекла железную дорогу в районе станицы Новолеушковской, пройдя за сутки около 60 верст. 27 и 28 февраля белые миновали Старолеушковскую и Ирклиевскую, а 1 марта 1918 г. вступили в бой с кубанскими казаками за станицу Березанскую.

Кубанская казачья молодежь, распропагандированная большевиками, вопреки мнению старых казаков, впервые выступила против «кадет» с оружием в руках. И хотя в этой стычке Добровольческая армия не понесла потерь, но, как вспоминал генерал А. П. Богаевский, известие о том, «что против нас выступают уже казаки - кубанцы, тяжело отразилась на сознании

971

добровольцев». По приказу Корнилова «за большевизм» старики прилюдно, на станичной площади, выпороли нескольких молодых казаков и

972

баб Березанской.

Тем временем большевистская группировка на Северном Кавказе заметно активизировалась. Главнокомандующему советскими войсками на Северном Кавказе А. И. Автономову удалось собрать вокруг себя значительные силы красной гвардии, успешно сражавшиеся с отрядами ^{[971] [972] кубанского правительства. В условиях острой нехватки боеприпасов Корнилов принимает решение ударить в тыл большевикам, рассчитывая на богатые запасы Кавказского фронта, находившиеся в распоряжении}

973

последних. Помимо этого, по-другому соединиться с кубанскими антибольшевистскими силами было нельзя.

2 марта 1918 г. корниловцы полковника М. О. Неженцева после короткого боя взяли станцию Выселки. На ночлег армия расположилась в станице Журавской. Оставленный в Выселках конный дивизион полковника

В. С. Гершельмана, почему-то ушел оттуда без боя, решив, что также должен был ночевать в Журавской.^{[973] [974] [975] [976] [977] [978] Узнав о потере Выселок, обычно корректный начальник штаба генерал И. П. Романовский вышел из себя и доложил обо}

975 976

всем случившимся Корнилову. Последний, понятно, был взбешен, полковник В. С. Гершельман в результате был отрешен от должности, но дело это не изменило, т. к. Выселки были вновь заняты крупными силами

977

большевиков, которых местные жители встречали хлебом-солью.

Для вторичного овладения Выселками Корнилов отрядил Партизанский полк А. П. Богаевского, который со своей задачей не справился, встретив упорное сопротивление. На подмогу Богаевскому был отправлен отряд генерала С. Л. Маркова: Офицерский полк, Техническая рота и первая батарея; ему был придан и батальон корниловцев. После жестокого боя ранним утром 3 марта добровольцы сумели взять Выселки, но потери при этом были столь велики, что Марков и Богаевский были вне себя

978

от ярости.

В Выселках стало известно, что за несколько дней до этого здесь был разбит Кубанский правительственный отряд под командованием проделавшего в кратчайшие сроки головокружительный путь от капитана до полковника В. Л. Покровского.

Екатеринодар, как и вся Россия, после Октябрьской революции стремительно большевизировался. В городе стали распространяться слухи о «Варфоломеевской ночи», которую готовят буржуазии после захвата Екатеринодара большевики. Стало известно, что у большевиков в городе существует подпольный штаб, готовящий восстание. Буржуазия, занявшая в начале трусливо-выжидательную позицию, стала опасаться выступления большевиков и выделять средства на военные нужды и на помощь офицерам, скопившимся в городе в большом количестве.^[979] В Екатеринодаре стали формироваться добровольческие отряды.

История возникновения этих отрядов весьма интересна. Кубань, как и Дон, подпадала под влияние большевистской идеологии, а Законодательная Рада и правительство края опасались захвата власти анархическими элементами.^[980] По Кубани ходили упорные слухи о том, что сохранившая свою боеспособность 39 пехотная дивизия, прозванная «Железной», и возвращавшаяся с некогда грозного Кавказского фронта, самочинно хочет явиться в область, захватить власть и установить на Кубани свой порядок.^[981] Дело в том, что с конца 1917 г. турки стали отводить свои части с Кавказского фронта в тыл. На фронте было затишье, никаких боевых операций не производилось. По словам начальника разведывательного отдела штаба Кавказской армии полковника Н. Е. Каблицкого, «Турки отлично понимали, что русская армия гниет, и не мешали ей гнить. Время от времени только они открывали артиллерийский огонь, как бы для того, чтобы пощупать, насколько мы уже сгнили...».^[982] Русское же командование фронта также для облегчения снабжения и лучшего расквартирования, начало отводить в Карскую область и Эриванскую губернию часть своих пехотных дивизий. Так в первую очередь были отведены 39 и 2 стрелковая дивизии.

К тому времени требования об отводе в тыл стали поступать со всего фронта, а уже отведенные дивизии не довольствовались переходом в Закавказье, а требовали отвода на Северный Кавказ. Начальники дивизий настойчиво поддерживали требование комитетов, при этом особую настойчивость проявляли 39 дивизия и ее начальник генерал Е. В. Масловский. В конце концов штаб фронта согласился на отправление 39-й дивизии на Северный Кавказ, где она немедленно же разогнала свой офицерский состав, наполовину дезертировала и составила затем своими остатками ядро большевистских сил, боровшихся против Добровольческой

983 T₀

армии. 39-ая дивизия, хотя ее чины и разложились совершенно, утратив

остатки воинской дисциплины, и присваивая себе интендантское имущество, не слушая своих командиров,^{[983] [984] [985] все же, по убеждению большевиков, сыграла огромную роль в установлении Советской власти в регионе, и ее заслуги в}

985

этом всеми признавались и «сердечно приветствовались».

Кубанское Правительство приняло все меры к тому, что не допустить прибытия этой дивизии, надеясь на то, что Главнокомандующий Кавказской армией генерал М. А. Пржевальский сделает все возможное, чтобы предотвратить вторжение дивизии на Кубань.^{[986] [987] Однако все войсковые части, посланные и правительством и Пржевальским, эту задачу не выполнили. В своем докладе Чрезвычайной Кубанской Раде потерявший голову от водоворота событий Войсковой атаман полковник А. П. Филимонов,}

987

который и в дальнейшем не сумел проявить качества вождя, с горечью говорил о том, что ни одна из войсковых частей «не согласилась подчиниться правительству».

Видя сложившееся положение, Правительство решило установить должность командующего всеми войсками Кубани. Однако первый командующий - генерал К. К. Черный - со своими обязанностями не справился, а его преемник генерал Н. А. Букретов уже через несколько дней отказался от должности, заявив, что не желает быть командующим, потому что считает это дело проигранным. «Спасать Кубань одними офицерами я не могу», - сказал Букретов, на место которого поставили старого казака генерала И. Е. Гулыгу.^[988] Рядовое казачество в отряды не пошло.^[989]

Тогда - от безысходности - и началось формирование добровольческих отрядов. Для привлечения в ряды защитников Кубани желающих был разработан проект о «наделении землей добровольцев не из казаков, принимавших и принимающих участие в борьбе с врагами революции и носителями анархии», «на общих с казаками основаниях», одобренный Советом Краевого Правительства 21 февраля 1918 г.^{[990] [991] Особо оговаривалось, что «Предположено землей наделять всех, (не из казаков), добровольцев, принимавших и принимающих участие в защите Кубанского Края без различия возраста, национальности, вероисповедания на том основании, что все эти защитники одинаково жертвуют своим здоровьем и}

991 гл s-\

даже жизнью». Статья 2 закона предполагала следующую очередность при наделении землей: «1) прежде всего, наделяются землей семьи убитых добровольцев (жена и дети), 2) раненые, 3) сражавшиеся в добровольческих отрядах и отрядах Вольного казачества с возникновения на Кубани гражданской войны и 4) все остальные добровольцы, принимавшие активное участие в борьбе с врагами революции и носителями анархии».^[992] Для наделения добровольцев землей предполагалось в первую очередь использовать казенные и частновладельческие земли, поступавшие по постановлением Краевого Правительства в Краевой земельный фонд. Для этого по отделам Края устанавливалось три нормы надела: для местностей равнинных-степных, для местностей предгорных и для местностей гористых. В статье 4 закона особо оговаривалось, что «Размер надела на мужскую душу не должен превышать размера фактического пользования землей казачьим населением в той местности, где наделяются добровольцы землей».^[993] Однако, все эти мероприятия особого успеха не возымели - иногороднее население сражаться за казачье правительство не желало. А местное население, несмотря на то, что высказывало в приговорах станичных сходов доверие «Краевому Правительству, Краевой Законодательной Раде и готовность стать на их защиту»,^[994] по сути своей, от участия в событиях отстранилось.

Первый добровольческий отряд на Кубани под командованием войскового старшины П. Галаева возник еще в ноябре 1917 г. Галаева принято считать «первым героем Кубани в гражданской войне».^[995] В декабре 1917 г. начинает формироваться второй добровольческий отряд под командованием капитана В. Л. Покровского. За месяц до этого Покровский подал на имя члена Краевого правительства по военным делам Н. М. Успенского проект положения о Добровольческом отряде Учредительного Собрания, который изначально был отклонен председателем правительства Л. Л. Бычем.^[996] В проекте говорилось о необходимости защиты «прав народа

в лице свободного Всероссийского Учредительного Собрания» и охраны «учредилки», долженствующего быть созданным на основании Закона о выборах в Учредительное Собрание, изданного Временным Правительством. По предположению Покровского, правомочным Всероссийским Учредительным Собранием, «почитается Собрание, признанное объединенным Правительством Юго-Восточного Союза». Покровский просил на первое время выделить ему в Екатеринодаре или же «в каком-либо ином не слишком отдаленном пункте области», помещение, рассчитанное на содержание в нем 1000 человек-добровольцев.^[997] Поначалу предложение Покровского не нашло поддержки; «запорол» инициативу вчерашнего летчика Л.Л.Быч, не пришлась по вкусу идея добровольческих формирований и командующему войсками Кубанской области генералу Букретову, политика которого была «двойственна и крайне неопределенна», как утверждал начальник штаба Покровского В. Леонтович.^[998] Букретов, подобно Каледину, вел переговоры со всевозможными политическими и профессиональными союзами, полковыми комитетами, и разными учреждениями и лицами. Букретов вскоре покинул свой пост и его место занял уже упомянутый выше генерал Гулыга.^[999] На заседании правительства Быч мотивировал свой отказ: «Пусть [Покровский. - Авт.] едет к себе в Нижегородскую губернию формировать такие отряды...». Первая неудача не обескуражила Покровского: «он в качестве самочинного «кубанского добровольца» сумел сорганизовать вокруг себя небольшую группу молодежи, один-два удачных налета на образовавшиеся около

Екатеринодара, у станции Тимошевской, большевицкие гнезда сделали его имя популярным, и отряд его стал разрастаться без содействия Л. Л. Быча», - вспоминал об этих событиях член Рады Д. Е. Скобцов.^[1000]

В январе 1918 г. был создан самый большой добровольческий отряд «Спасения Кубани», организатором и командиром которого стал георгиевский кавалер Генерального Штаба полковник Н. П. Лесевицкий.^[1001] Ядро отряда «Спасения Кубани» составили офицеры 5-й Кавказской казачьей дивизии, во главе с казаком станицы Ладожской полковником Г. Я. Косиновым, только что прибывшие с фронта.^{[1002] [1003] Видя организацию вооруженных сил Рады, на путь создания своих военных сил стали и просоветские элементы. В Екатеринодаре успешно действовал екатеринодарский комитет РСДРП (б), распространявший по городу листовки, в которых сообщалось о победе Октябрьской революции в Петрограде и в которых содержался призыв к борьбе «за хлеб, землю, свободу!», а также требование «Немедленного, честного созыва Учредительного Собрания». В ноябре 1917 г., кубанские большевики считали, что это - «те меры, которыми можно спасти от гибели страну и революцию, и которых давно уже требует народ». В листовке, обращенной к «рабочим, крестьянам, казакам и солдатам», содержался призыв к объединению «вокруг своих Советов и их военно-революционных}

1003 OO

комитетов» и к вступлению в «грозную революционную армию». 22 декабря 1917 г. в Екатеринодаре был созван областной крестьянский съезд. Предполагалось, что этот съезд иногородних будет работать совместно с казачьей Радой. Однако уже первое заседание съезда показало несбыточность этих желаний. Противоречия между иногородними и казаками были настолько глубоки, что уже на первом заседании громадная часть иногородних и часть казаков-фронтовиков оставила съезд и образовала свой, левый съезд. Последний, на своем заседании, проходившем в театре «Монплезир», признал Советскую власть своей властью, считая, что «законы этой власти являются правильными и обязательными для всей страны».^[1004] Кроме того, часть делегатов съезда приняла решение об организации своей революционной армии, и о необходимости установления связи со всеми воинскими частями, стоящими в пределах Кубани. Установление этой связи было поручено избранному на совещании комиссару Тимофееву. На остальных членов группы возлагалась задача организации революционных отрядов из беднейшей части населения области. На левом съезде иногородних был избран из 15 человек Кубанский областной совет народных депутатов, которому и поручалось на 2 февраля 1918 г. созвать областной съезд советов. Последний должен был решить: будет ли на Кубани власть находиться в руках Рады, или же на Кубани, как и во всей России, власть перейдет к советам. Исполнительному комитету было также поручено организовать советы там, где их еще не было, с таким расчетом, чтобы представительство на предстоящем съезде советов было от всей Кубани. Краевое казачье правительство, видя большую для себя опасность в созыве съезда советов, решило этого созыва не допускать, и тотчас же арестовало часть избранных членов исполкома. Совету народных депутатов ничего больше не оставалось, как готовиться к вооруженной борьбе и вооруженной защите предстоящего съезда советов.

30 января 1918 г. в ст. Крымской членами совета народных депутатов, избегнувших ареста, была созвана небольшая конференция из представителей тех станиц, в которых уже были свои советы (Екатеринодарского и Таманского отделов). На этой конференции, помимо рассмотрения общих организационных вопросов, был избран Военнореволюционный комитет, принявший на себя обязанности организации вооруженного выступления против Рады. Председателем ВРК был избран Ян Полуян. В станицах Кубани большевиками была развернута агитация, направленная против Рады.^[1005] Вскоре после создания ВоенноРеволюционного комитета часть его членов отправилась в Новороссийск, чтобы там, совместно с Новороссийским советом, организовать несколько боевых отрядов и повести их на Екатеринодар.^[1006] В Новороссийск на совещание прибыли делегаты и от 39 дивизии Кавказского фронта - дело в том, что для бросившей фронт Кавказской армии Новороссийск был единственным пропускным пунктом в Россию.

В Новороссийск ежедневно прибывали голодные, необутые, уставшие части, обеспечить которых всем необходимым город был не в состоянии. Как следствие, в Новороссийске начинались митинги, на которых звучала и острая критика в адрес Советской власти, в городе и его окрестностях солдатами устраивались грабежи, возникали целые шайки мародеров. 6 декабря 1917 г. в Новороссийске был созван съезд Советов Черноморья, сыгравший важную роль в деле борьбы за Советскую власть на Кубани и Черноморье, а особенно - в деле организации вооруженных отрядов Красной гвардии. Съезд приветствовал решения II Всероссийского съезда Советов и учредил Советскую власть в Черноморской губернии.^[1007] Советская власть в городе присутствовала, однако не хватало большевистских кадров; как и на всем юге, в Новороссийске шла упорная борьба за влияние в Советах между большевиками, меньшевиками, эсерами и представителями матросской вольницы - анархистами.^[1008] «У них был простой способ расправы с теми, кто не хотел подчиниться - прикручивали проволокой к ногам отрез рельсы - и в бухту», - вспоминал очевидец событий А. Борман, сын известной кадетской деятельницы А. Тырковой.¹⁰⁰⁹ Местная буржуазия, обложенная по приказу главного комиссара Черноморского флота В. В. Роменца крупной контрибуцией, и запуганная «красой и гордостью революции», попритихла.^[1009]

Одновременно шла организованная Советской властью борьба с поголовным пьянством, заканчивавшая, если верить воспоминаниям председателя Новороссийского Совета рабочих и солдатских депутатов М. М. Лучина, тем, что попытки к уничтожению вина «оканчивались почти всегда тем, что те, кто уничтожал, начиная с руководителя и кончая исполнителем - оказывались пьяными - и тогда начинался опять разбой. Ничего противопоставить этому нельзя было, вооруженной силы организованной не было, а агитацией сделать было можно очень мало».^[1010] Новороссийск продолжало лихорадить в течение всего 1917-1918 гг.

На совещании в ст. Крымской был принят план наступления на Екатеринодар, который предполагалось окружить кольцом и взять штурмом. С 1 на 2 февраля Новороссийский отряд, возглавлявшийся председателем Новороссийского совета большевиком А. А. Яковлевым и заведующим военным отделом левым эсером И. А. Серадзе, в боевом порядке выступил на Крымскую, расположенную в нескольких десятках верст от Екатеринодара. Отряд насчитывал 350 необученных военному делу красногвардейцев - преимущественно рабочих железнодорожных мастерских и цементного завода. С отрядом шло 4 легких орудия под командованием перешедшего на сторону большевиков поручика Богданова. На пути следования отряда к нему примкнуло еще около 100 человек, часть из которых были кавалеристы.^[1011] Таким образом, Кавказская армия большой помощи Новороссийскому отряду не оказала, желания драться у измученных войной фронтовиков не было.^[1012] 3 февраля 1918 г. (н. ст.) силы Новороссийского отряда заняли разъезд Энем. Количественное и военно-техническое преимущество на данном участке фронта было у белых, на руку которым сыграло также и то, что благодаря предательству поручика Богданова красная батарея оказалась в руках белогвардейцев.^[1013] Как следствие, отряды Галаева и Покровского, усиленные двумя взводами отряда «Спасения Кубани» у разъезда Энем разбили крупные, хотя и дезорганизованные силы большевиков, которым в решающий момент ударили в тыл местные жители- черкесы.^[1014] Понеся большие потери (в числе убитых были командиры отряда - Яковлев и Серадзе, красные отступили.^[1015] В Энемском бою погиб войсковой старшина Галаев, лавры блестящей победы достались Покровскому, которому после разгрома большевиков «был устроен триумф по типу цезаревских».^[1016] Герой был встречен атаманом Филимоновым и председателем правительства Бычом на вокзале, тут же его капитанские погоны были переменены на полковничьи, а самого новоиспеченного полковника в прямом смысле слова носили на руках.^[1017] Защитников города, по свидетельству мемуариста, встречали толпы народа, «восторженно приветствовавших своих избавителей».^[1018] Красные тем временем стянули против «покровцев» и отряда Лесевицкого крупные силы.^[1019]

Энемский бой был началом организованных боевых действий на Кубани. Инициатива в действиях на Кубанском фронте принадлежала большевикам, которые в бою не всегда могли отличить своих от чужих - в то время особых атрибутов принадлежности к «белым» и «красным» еще не существовало.^[1020]

Угроза скорой большевизации Кубани испугала правительство, и Покровский стал получать всестороннюю поддержку: при поддержке управляющего екатеринодарским отделением Государственного банка Е. А. Сикорского, на имя военного министра Кубанского краевого правительства Бардижа был открыт текущий счет, на который местной буржуазией была

переведена сумма около 150 тысяч рублей - «на создание армии имени

1022

Учредительного Собрания». Магия успехов Покровского и страх перед большевиками расшевелили даже местных финансовых тузов, в конце концов все-таки выделивших необходимые средства на содержание кубанских антибольшевистских партизанских отрядов.

Заслуги Покровского в деле борьбы с Советской властью были действительно неоспоримы. Нельзя, однако, отрицать и того, что Покровский действовал жестоко, практикуя бессудные убийства арестованных «при

1023

попытке к бегству», уличены «покровцы» были и в грабежах. Видимо, не слишком большим преувеличением является и оценка адыгейского историка Н. А. Почешхова, по утверждению которого в отряд Покровского «большей частью шел так называемый «отпетый элемент», т. е. люди, которым нечего было терять».^{[1021] [1022] [1023] Члены правительства предпочитали от него дистанцироваться, не вмешиваясь, однако, в деятельность новоявленного полковника, и надеясь на то, что жестокие методы Покровского помогут остановить «красную угрозу».[1024]}

Бои кубанцев с большевиками продолжались полтора месяца, постепенно советские войска суживали кольцо окружения вокруг своего противника. К концу февраля красные вышли к самому Екатеринодару.

К тому моменту первенство Покровского, всегда и во все времена своей служебной карьеры демонстрировавшего непреклонную силу воли,^[1025] не стеснявшегося «в средствах к саморекламе»,^[1026] в антибольшевистском движении на Кубани обозначилось совершенно очевидно. Невысокий, коренастый офицер-картузник, как презрительно именовали кубанские казаки всех, не принадлежавших к их сословию, посреди общей растерянности и хаоса, царившего на Кубани, сумел продемонстрировать редкое властолюбие, энергию и незаурядные способности организатора и командира,^[1027] попав в фавор к Раде, видевшей «во временном успехе Покровского отведение грозной руки судьбы в сторону».^[1028] И если известный советский автор Дмитрий Фурманов презрительно писал о «жестоком, трусливом генерале Покровском»,^[1029] то казачий генерал В. Науменко дал совершенно иную оценку той роли, которую сыграл в те дни Покровский в деле борьбы с большевизмом в регионе, отмечая его заслуги и организаторские способности.^[1030] Вторил Науменко и служивший в отряде Покровского Ю. В. Сербин, по утверждению которого, заслуги В. Л. Покровского в деле антибольшевистской борьбы, его патриотизм и твердая воля «с избытком искупали... вольные и невольные ошибки» генерала...^[1031] О том, насколько нейтрально Кубань отнеслась к большевизации края, говорит то, что единственной крупной фигурой, сумевшей организовать вооруженное сопротивление Советам, стал не-казак Покровский.^[1032]

Бравирующий своей жестокостью, Покровский, как и Корнилов, не строил никаких иллюзий в отношении Гражданской войны, утверждая, по словам очевидцев, что во время похода против большевиков «от Екатеринодара до Москвы, будут сплошные виселицы».^[1033] Этому человеку было суждено сыграть в годы Гражданской войны на Юге России крупную и заметную роль, оценить которую однозначно нельзя. Покровский был назначен командующим Кубанской армией, а начальником штаба при нем был назначен природный казак Г енерального штаба полковник Науменко.^[1034]

Отряд Покровского был захвачен в Выселках врасплох. Поговаривали, что «покровцы пропили Выселки»,^{[1035] [1036] [1037] [1038] позволив большевикам неожиданно атаковать этот населенный пункт.}

Разгром отряда Покровского был во многом фатален для исхода Ледяного похода. Если бы покровцы не были разгромлены, то Екатеринодар, возможно, не был бы эвакуирован в самый неподходящий для

1037

Добровольческой армии момент. Однако об эвакуации Екатеринодара, «земли обетованной» для большинства добровольцев, в штабе армии еще ничего известно не было.

Кроме того, добровольческое командование получило информацию о том, что в Кореновской, миновать которую на пути к Екатеринодару было нельзя, сосредоточилось не менее 10 тысяч красногвардейцев с бронепоездами и большим количеством артиллерии. Против Добровольческой армии был уже не тыл, а фронт екатеринодарской группы

1038

большевиков. Командовал большевиками бывший сотник И. Л. Сорокин, храбрый и решительный человек с огромной силой воли, проявивший

1039

качества талантливого полководца-самоучки.

Первые бои на Кубани показали, что настроения казачества здесь, в общем, сходны с Доном. Добровольцам противостояли пусть и плохо

управляемые, но зато многочисленные части большевиков.^[1039]

Белогвардейцам приходилось с боями пробиваться к конечной цели похода - Екатеринодару.

Бой за Кореновскую был для армии Корнилова крайне важен. Успех сохранял надежду на взятие Екатеринодара, неудача же могла привести лишь к агонии армии. Отступать белым было некуда.

Корнилову удалось скрытно подойти к Кореновской. Для боя были развернуты все наличные силы армии. Бой продолжался целый день. Лишь введя в бой Партизанский полк Богаевского и чехословацкий батальон капитана Неметчика, (отряд Неметчика не входил в состав чехословацких дивизий, был вне ведения Национальной Рады Т. Масарика и действовал совершенно самостоятельно)^{[1040] [1041] белым удалось захватить Кореновскую. Красные в панике бежали.}

Помимо одержанной победы над противником, в Кореновской Добровольческой армии достались и богатые трофеи. Вера добровольцев в благополучный исход борьбы с большевиками, в Корнилова резко

1042

возросли.

Однако тут, в Кореновской, отстоявшей от Екатеринодара всего в 70 верстах, было получено ужасное известие: в ночь на 1 марта 1918 г. Кубанский правительственный отряд полковника Покровского, атаман Филимонов и Рада оставили Екатеринодар и ушли в Закубанье.^[1042] Слухи об этом доходили до добровольцев и раньше, но армия им не верила, считая их большевистской уткой.^[1043] Теперь же правда стала, наконец, известна всем.

Судьба Екатеринодара решилась во время совещания в Атаманском дворце, который уместно было бы сравнить с известным советом в Филях. Совещание, составленное из старших начальников и представителей Рады, проходило 22 февраля 1918 г. На нем было принято единогласное решение об оставлении города, ввиду невозможности его оборонять перед растущим натиском большевиков.^[1044] «Категорически», по словам атамана А. П. Филимонова, высказался за необходимость оставления Екатеринодара и представитель Добровольческой армии генерал И. Г. Эрдели, с которым согласился и полковник В. Л. Покровский.^[1045] Свое мнение Эрдели не изменил и после прибытия к нему офицера от генерала Корнилова с извещением о движении добровольцев с Дона на Кубань.^[1046] Эрдели, в свою очередь, пытался и сам связаться с Корниловым, однако, по уверениям генерала, если верить мемуаристу А. Р. Трушновича, видевшемуся с Эрдели еще в Екатеринодаре, «ни один из посланных на связь с Корниловым не вернулся».^[1047] По словам Трушновича, в беседе с ним Эрдели посетовал на то, что «удерживать фронт трудно, так как казачество в борьбе против большевиков не участвует, и что ему со своими частями, вероятно, вскоре придется оставить Екатеринодар и уйти в горы...».^[1048] Огромное превосходство большевиков в живой силе, да и, несомненно, отсутствие уверенности в скором подходе армии Корнилова предопределили решение об оставлении города. Кубанские власти подчинились постановлению совещания. Перед уходом Радой были распространены воззвания, в которых она объясняла причины оставления города и заявляла, что при изменившихся обстоятельствах она надеется стать во главе казачества.^[1049] Поясняя «исход» Рады из столицы Кубани, выступая на заседании Рады, уже после возвращения в Екатеринодар, освобожденного белогвардейцами в августе 1918 г., Войсковой атаман полковник Филимонов, несомненно, привел чересчур «героизированную» версию этого события: «Мы оставили Екатеринодар не потому, что хотели укрыться от опасности, а для того, чтобы переменить позиции. Мы знали, что казаки опомнятся, вспомнят о нас, возьмутся за оружие и придут к нам очищать край от большевиков».^[1050] По оставлении Екатеринодара все войсковые соединения и отдельные группы подчинялись Покровскому, отряд которого теперь насчитывал до трех тысяч боевого элемента.^[1051] Сборным пунктом для всех войсковых частей был назначен горский аул Шенджий, в 20 верстах от Екатеринодара.^[1052] Ушедшие из столицы Кубани правительственные войска преследовались отрядами красных партизан, уничтожавших, по словам советского мемуариста, «остатки краснодарской контрреволюции - отсиживавшихся в горах».^{[1053] [1054] В плен красные партизаны никого не брали - зарубая противника прямо на}

1055

месте.

Драматично сложилась судьба 3-х сотенного конного отряда полковника Кузнецова, получившего приказ активными действиями против Екатеринодарского моста отвлечь внимание противника с места переправы главных сил Покровского.^[1055] В отряде был собран цвет кубанской кавалерии, и он успешно справился со своей задачей, но затем в условиях окружения и беспрестанных стычек с большевиками начал отступление в сторону Абхазии. В Закавказье Кузнецов обещал измученным людям поступление на службу местным правительствам.^[1056] Поход проходил в беспримерно тяжелой обстановке. Полуголодные, оборванные люди, пробирались по горам, борясь прежде всего со стихией и дойдя в конце концов до Майкопа. Сам Кузнецов вскоре был убит матросами по дороге в Туапсе.^[1057] Чины отряда Кузнецова

так в итоге и не получили прав участников I Кубанского похода, хотя и участвовали в боях.^{[1058] [1059] По официальной версии, оглашенной Войсковым атаманом полковником Филимоновым, Кузнецов был объявлен предателем, и}

1060 о

на него возложена вся вина за неудачу его отряда. В свою очередь, советские историки писали о разгроме красными «одной из лучших частей» Кубанской Рады - отряда полковника Кузнецова.^[1060]

Существует и другая, можно сказать, альтернативная версия, причин оставления Екатеринодара, порожденная оппонентами Покровского, и в первую очередь А. А. Сувориным. Суть ее сводится к тому, что Екатеринодар, бывший конечной целью Ледяного похода, антибольшевистские силы могли удерживать еще хотя бы несколько дней.^[1061] Именно об этом буквально молил Корнилов, убеждая Покровского продержаться до подхода добровольцев.^[1062] Но Покровский предпочел оставить город, сделав вид, что не доверяет гонцам от Корнилова и расценив это как провокацию большевиков. По одной из версий Покровский оставил Екатеринодар сознательно, понимая, что в случае прихода армии генерала Корнилова в столицу Кубани головокружительная карьера бывшего летчика оборвется в самом ее начале.^[1063] Вряд ли 29-летний кубанский военачальник мог рассчитывать на сколько-нибудь заметное положение в Добровольческой армии, в которой без должностей, на положении рядовых, находились в тот момент и куда более заслуженные старые полковники. «боязнь сильной личности Корнилова», опасение совершенно потеряться при нем, - рассуждал А. Суворин, - отпугнула и Попова и Покровского, и сыграла роковую роль во всем исходе Первого Кубанского похода».^[1064] Однако, если не принимать во внимание личный фактор, иначе говоря, - Покровского, то нужно сказать и о том, что среди членов Рады царила полная растерянность, деморализация, большевистское кольцо вокруг Екатеринодара все суживалось, силы защитников города были на исходе, резервов не было, а главное - люди, посланные на Дон, где, по слухам, была армия Корнилова, назад не возвращались и о добровольцах никакой информации на Кубани не было,^[1065] имя Корнилова, как выразился в своих воспоминаниях один из кубанцев, носилось в воздухе как миф», который становился все менее реальным.^[1066] Попытки кубанцев наладить связь с Корниловым через радиостанцию оказались неудачными.^[1067] В Добровольческой армии в то время радиостанции попросту не было, и Покровскому и Корнилову обнаружить друг друга в самый ответственный для южнорусского антибольшевистского движения момент не удалось.^[1068] Город был оставлен, а кубанцы устремились на поиски Корнилова. Ходили слухи, что Покровский заявил в одной из бесед, что «каких это ни стоило бы жертв, мы должны соединиться с Корниловым».^[1069] По словам осведомленного В. Леонтовича, служившего в отряде Покровского, «Среди надежд на будущее и предположений, над всем главенствовала одна мысль, - соединение с войсками генерала Корнилова, увеличение таким образом сил и возвращение вновь в Екатеринодар».^[1070] Так или иначе - можно ли винить за это кубанцев и лично Покровского, героически защищавших город от превосходящих сил неприятеля, или нельзя, - но Екатеринодар был оставлен, а Добровольческая армия теперь должна была «переигрывать» свои планы в порядке импровизации.

Как верно заметил Деникин, после падения Екатеринодара терялась

1072

идея всей операции. Нужно было идти дальше. Но куда? «Возвращаться назад было немыслимо. Идти на Екатеринодар, разбить противника и этим резко изменить настроение Кубани в свою пользу? Или перейти Кубань и в горах, в горных станицах и черкесских аулах, по всем вероятностям, еще не тронутым большевизмом, дать отдых измученной Добровольческой армии»,

1073

- так охарактеризовал обстановку А. П. Богаевский. За первое решение стояли генералы А. И. Деникин и И. П. Романовский. Большинство же начальников, в том числе и генерал Корнилов, остановились на втором, надеясь дать утомленным добровольцам отдых за Кубанью. По словам Романовского, в наибольшей степени на решение, выбранное Корниловым, повлияла «впечатлительность Маркова», убедившего командарма не идти прямо на Екатеринодар, «а свернуть на Кубань на соединение с кубанскими войсками, отошедшими за Кубань».^{[1071] [1072] [1073] [1074] Подчеркнем еще раз, что конкретных сведений о местонахождении отряда Покровского у Корнилова в тот момент не было.}

Закубанские хутора производили на белогвардейцев угнетающее впечатление. Мемуарист И. Ф. Патронов назвал Закубанье - «обратной Вандеей», где «жители беспощадны и сражаются за каждый очаг, видя в нас

1075

непримиримых врагов».

Пройдя с боями через станицы Некрасовскую и Филипповскую, Добровольческая армия вышла в предгорья Кавказа, в Адыгею.^{[1075] [1076] Здесь 13 марта армия стала на ночлег в ауле Шенджий, а уже на следующий день, 14 марта, в ауле произошла встреча добровольческого командования с произведенным Кубанской Радой в этот день в генералы В. Л.}

1077

Покровским. Вместе с Покровским в Шенджий прибыли начальник

Полевого штаба В. Г. Науменко, конвойная сотня и сотня черкесов, на папахах которых виднелась «наискосок зеленая лента с мусульманским полумесяцем»,^[1077] а впереди реяло такое же знамя. Кубанцы перед встречей с Корниловым испытывали понятный трепет: им предстояло увидеть человека, известного всей России. Но если кубанцы относились к вождю Добровольческой армии с пиететом, то Корнилов и его соратники, скорее всего, видели в Покровском удачливого авантюриста, и не более того.

Обычно говорится о соединении 14 марта армии Корнилова с отрядом Покровского.^[1078] На самом деле в этот день произошел лишь первый раунд переговоров с Покровским об условиях присоединения его отряда к Добровольческой армии, а первая встреча кубанцев с разъездом корниловцев под командованием полковника Барцевича имела место еще 11 марта.^[1079] Точные сведения о дислокации армии Корнилова, полученные 11 марта, и обусловили приезд Покровского в Шенджий.^[1080]

Переговоры 14 марта проходили непросто. Командованием Добровольческой армии Покровский был встречен не слишком приветливо.^{[1081] [1082] Корнилов резко обозначил приемлемые на его взгляд условия соединения: полное подчинение командующему и влитие кубанских войск в состав Добровольческой армии. Если верить свидетельству мемуариста, то войска кубанского отряда в массе своей были готовы немедленно перейти}

1083

под командование генерала Корнилова. Видный большевик А. Лиманский, находившийся в то время в отряде Покровского в качестве заложника,^[1083] вспоминал рассказ рядового кубанца, сообщавшего о предстоящем соединении Корнилова и Покровского: «Ну, слава Богу... теперь заживем, а то положение наше было пиковое. Кругом большевики, двинуться некуда, нас горсточка - каких-нибудь три тысячи человек, а их [большевиков. - Авт.] до ста тысяч, что мы с ними могли сделать. Заклевали бы они нас, как цыплят. А теперь пусть попробуют, у Корнилова, говорят представители, до 12000, запасы снарядов и патронов. А у нас, этого почти ничего нет. ».^[1084]

Однако личные самолюбия высших начальников, увы, тормозили переговорный процесс: Покровский возражал, говоря о том, что кубанские власти желают иметь свою собственную армию, а это в свою очередь отвечает настроениям самих казаков. По мнению новоиспеченного генерала, на кубанскую армию произвело бы дурное впечатление, если бы ее передали «пришлецам», именно так не слишком грамотный Покровский назвал добровольцев.^{[1085] [1086] [1087] В. Л. Покровский, в свою очередь, предлагал сохранение самостоятельного «кубанского отряда» и оперативное подчинение его генералу Корнилову. Какой-то наглый «выскочка» пытался на равных говорить с двумя бывшими Верховными Главнокомандующими всей русской армией в Великую войну,- так, вероятно, расценивали поведение}

1087

Покровского Алексеев и Корнилов. Последний в ультимативной форме

потребовал подчинения кубанцев своей власти - «одна армия и один

1088

командующий».

Хотя вопрос и остался открытым, однако стратегическая обстановка не допускала промедления. Стороны условились, что 15 марта оба отряда одновременным ударом захватят станицу Новодмитриевскую. Обоз

Добровольческой армии должен был перейти в станицу Калужскую и находиться там вместе с обозом кубанцев.^[1088]

Переход 15 марта из аула Шенджий к станице Новодмитриевской и бой за нее стали одной из важнейших составляющих белогвардейской «легенды». Ледяной дождь в тот день сменился пронизывающей метелью и вьюгой. Вот эта-то снежная ледяная вьюга и закрепила название за походом - «Ледяной», известное больше, чем Первый Кубанский, Добровольческий и Корниловский.^[1089]

Раньше других к Новодмитриевской подошел Офицерский полк генерала С. Л. Маркова. Покровский, который должен был атаковать станицу с юга, не счел возможным двигать своих людей в столь ужасную погоду, за что впоследствии, как вспоминал интендант Добровольческой армии Н. Н. Богданов, получил заслуженные упреки от Корнилова.^[1090] Ждать подхода остальных частей Добровольческой армии марковцам было невмоготу. Марков решил, что «Ждать некого. В такую ночь без крыш тут все подохнем в поле. Идем в станицу!»^[1091] Блестящей штыковой атакой, почти без выстрелов, (Недаром сам Марков отдал приказ: «Не стрелять - только колоть!») марковцы овладели Новодмитриевской.^[1092] «Только наши баричи, - прокомментировал бой генерал С. Л. Марков, - могут драться в такой сатанинской обстановке».^[1093] На следующий день сестра милосердия, служившая в Юнкерском батальоне, встретила Маркова и на его вопрос о том, как она перенесла поход, заявила: «Это был настоящий ледяной поход!». Генерал согласился с девушкой, а название Ледяной закрепилось не только за одним днем 15 марта 1918, но и за всем I Кубанским походом.^[1094]

Марков в дни Ледяного похода стал объектом преклонения для добровольцев, генерал был поистине вездесущ.

Через день, 17 марта 1918, в Новодмитриевской состоялось совещание представителей Кубанского отряда и Добровольческой армии. Со стороны Добровольческой армии в нем участвовали генералы Л. Г. Корнилов, М. В. Алексеев, И. Г. Эрдели, А. И. Деникин и И. П. Романовский. Кубанцев представляли войсковой атаман А. П. Филимонов, В. Л. Покровский, председатель Рады Н. С. Рябовол, товарищ председателя Султан Шахим Гирей, глава Кубанского краевого правительства Л. Л. Быч.^[1095] По случайности, или преднамеренно, но число представителей с обеих сторон оказалось одинаковым. Председательствовал генерал М. В. Алексеев. Обсуждению по существу подлежал только один вопрос: как быть с Кубанской армией. Позиция добровольческого командования ничуть не изменилась с момента первой встречи с Покровским тремя днями ранее. Кубанцы же хотели сохранить армию, подчинив ее главному командованию генерала Корнилова. Корнилов раздраженно заявил: «О каком главном командовании можно здесь говорить? В обоих отрядах не наберется людей, чтобы составить два полных полка военного времени. По соединении обоих отрядов у нас будет лишь одна бригада, а вы хотите сделать из нее две армии, а меня назначить главнокомандующим!». «Если соединение будет не полным, то я уведу добровольцев в горы», - подчеркнул Лавр Георгиевич.^{[1096] [1097]} Под сильным давлением кубанцы вынуждены были принять условия

1098 -г,

соглашения. В кратком изложении соглашение состояло из трех пунктов: командование объединенным отрядом кубанцев и добровольцев

передавалось генералу Корнилову; Войсковое Правительство,

Законодательная Рада и Войсковой атаман всемерно содействуют успешной деятельности Добровольческой армии; Командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзываются в состав правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии. Все присутствующие подписали протокол совещания.^[1098] Соединение с отрядом Покровского удваивало силу Добровольческой армии, численность которой возросла до 6000 бойцов (еще около 3000 человек составляла численность раненых, обоза и гражданских лиц),^[1099] что вызвало у измученных тяжелым переходом добровольцев новую надежду на конечный успех похода.^[1100] По сути, численность армии возросла в два раза, что и позволило Корнилову начать движение на Екатеринодар, как справедливо пишет московский историк Р. Г. Гагкуев.^[1101] Корнилов, используя постановления протокола, провел, по выражению военного историка полковника А. А. Зайцова, «амальгаму», т. е. перемешал добровольческие части с кубанцами. По утверждению Зайцова, «соединение с кубанцами и амальгама дали наконец Добровольческой армии так не хватавшую ей конницу».^[1102] Вместе с тем, подписывая соглашение с отрядом Покровского, Добровольческая армия признавала общность задач Кубани и добровольцев. По спорному мнению Зайцова, договор с кубанцами лишал Добровольческую армию той свободы действий, которую она приобрела, оставив Дон, и низводил задачи армии с общероссийского уровня до регионального.^[1103] Думается, что это не так. Последующие события показали, что добровольческое командование никогда не забывало о том, что

Добровольческая армия является носителем именно государственного, общероссийского начала.

В свою очередь, советский историк И. Разгон справедливо заявлял о том, что красное командование на Кубани допустило «большую ошибку», позволив Добровольческой армии проникнуть в глубь области, а еще «большей ошибкой было допущение соединения ‘’добровольческой’’ [советские историки, игнорируя правила русского языка, считали необходимым писать название армии Корнилова с маленькой буквы и в кавычках. - Авт.] с белыми кубанскими частями в ауле Шенджий».^{[1104] [1105] По мнению Разгона, эти ошибки «объяснялись слабостью молодой советской}

jr _г 1106

власти на Кубани и хаотичностью организации ее вооруженных сил».

Был в Кубанском отряде и человек, известный всей России - председатель IV Государственной Думы М. В. Родзянко, присоединившийся к обозу Добровольческой армии.^[1106] Отношение к Родзянко в

добровольческой среде было, как правило, резко неприязненным: добровольцы говорили о Родзянко: «Ишь, сам устроил революцию, а теперь от нее же спасается».^[1107] Значительная часть офицеров видела в М. В. Родзянко прямого виновника революции, а значит и всех их последующих несчастий.^[1108] Узнав о том, что Родзянко сейчас войдет в комнату Корнилова, генерал Романовский полушутя-полусерьезно спросил у Командующего: «Ваше Превосходительство! Прикажете приготовить для него намыленную веревку?», на что Корнилов, иронизируя над грузностью Родзянко, отвечал, что веревки, которая смогла бы выдержать Михаила Владимировича, пожалуй, не сыскать.^[1109] В другой раз один из старших начальников Добровольческой армии сказал, обращаясь к Родзянко, ехавшему в обозе среди раненых, следующие слова: «Если бы не Вы, то не было бы этой колонны искалеченных». Инцидент уладил Корнилов, заявив, что считает Родзянко воплощением старой России и почетным добровольцем.^[1110] Позднее, уже летом 1918 г. в Новочеркасске, добровольцы попытались выкинуть Родзянко в окно «Европейской гостиницы».^{[1111] [1112] Были и другие случаи откровенного хамства по отношению к немолодому уже политику. Приводя факты недружелюбного отношения добровольцев к Родзянко, мемуарист И. Ф. Патронов отмечал, что причины революции, по мнению строевого офицерства, «были весьма просты: в революции виновата Государственная Дума, Родзянко, Милюков и прочие лидеры ее; в развале армии - Гучков, подписавший приказ №1, Керенский, издавший Декларацию прав. Оттого то неудержимая ненависть по отношению к подобным лицам проявлялась всегда в душе строевого офицерства... Винили, конечно, не Петров или Иванов, а тех, кто сказал им - делай, что хочешь, ныне}

1113

свобода». Сам Корнилов, как вспоминал доброволец полковник И. Ф. Патронов, дружелюбно относился к Родзянко, считая, что тому просто не повезло: «Он освободил русский народ, и сам же первый поднял против него оружие».^[1113] Уже после смерти Корнилова, деликатный Родзянко, возмущенный постоянными нападками против себя офицерства, подошел в станице Успенской к новому Командующему Армией - генералу Деникину: «До меня дошло, что офицеры считают меня главным виновником революции и всех последующих бед. Возмущаются и моим присутствием при армии. Скажите, Антон Иванович, откровенно, если я в тягость, то останусь в станице, а там уж что Бог даст». Деникин, как мог, успокоил старика, уговорив его не «обращать внимания на праздные речи».^[1114]

Соединение Корнилова и кубанцев произошло именно в тот момент, когда последние уже не верили в свое спасение. Войсковой атаман

полковник А. П. Филимонов дал, на наш взгляд, правильную оценку произошедшему объединению двух отрядов - Корнилова и Покровского: «В спасении кубанцев было спасение добровольцев». Он же добавил: «Порознь каждый отряд был слаб и осужден на гибель; вместе они составляли силу, способную на борьбу».^{[1115] [1116] [1117] Вместе с тем какой-то особенной приязни друг к другу после напряженных переговоров стороны не испытывали. Кубанцы получили ощутимый удар по самолюбию, и пошли на соединение с}

1117

Корниловым лишь из боязни быть разбитыми поодиночке. Удачную дефиницию соглашению добровольцев и кубанцев выбрал в своей статье с

говорящим названием «Сепаратисты в стане Деникина» историк И. Белоусов,

1118

назвав это соглашение «шатким компромиссом». Схожим образом расценивает подписанное соглашение и краснодарский историк С. М. Сивков.^[1118]

Действительно, как справедливо выразился в своих мемуарах А. П. Богаевский, в союзе Корнилова и кубанцев «не было взаимного доверия и искренности. Только суровая необходимость заставила обе стороны сойтись, и в то время, когда Корнилов с прямолинейностью солдата мало считался с представителями кубанской власти, держа их во время дальнейшего похода в черном теле, последние с трудом переносили такое отношение, видя в нем унижение не только своего достоинства, но и Кубани».^[1119] Атаман А. П. Филимонов высказался еще определеннее: «на протяжении всего Ледяного похода с атаманом [А. П. Филимоновым. - Авт.] и правительством поддерживался неизменно обидно-снисходительный, а часто прямо презрительный тон. Рада же, как таковая, никем из добровольцев не

солдатских депутатов М. М. Лучина. Л. 3.

¹⁰⁰⁹ BAR. Borman memoirs. P. 69-70. Предоставлено С. Машкевичем (Нью-Йорк).

Метелев А. Указ. соч. С. 93.

Рондо А. К истории борьбы с контрреволюцией на Северном Кавказе // Путь коммунизма. Краснодар.

признавалась и на походе встречалась насмешками и бранью». Действительно, Рада в течение ряда месяцев вынуждена была существовать в виде «парламента на лошадях», и всячески высмеивалась язвительными добровольцами.^{[1120] [1121] [1122] Скептически относились в то время к своему парламенту и сами кубанские обыватели, что ясно передавал известный афоризм: «Рада}

1123

сама себе не рада». Два года спустя Кубанская Рада снова превратится в «парламент на лошадях», вынужденно оставив свою территорию в дни катастрофического отката белых армий генерала Деникина на юг, а кубанские лидеры начнут видеть в добровольческой политике по отношению к Кубани «провокацию» и «предательство».^{[1123] [1124] Правда, на этот раз триумфального возвращения деятелей Кубанской Рады в Екатеринодар не состоялось, и большей части из них предстояло изведать лишения эмиграции и горечь разлуки с Родиной.}

Вообще отношения добровольцев и казачества - сюжет очень сложный. Можно смело говорить о том, что вожди Добровольческой армии в массе своей казачества и его специфических обычаев не понимали и не принимали, рассматривая казаков как источник для пополнения армии и силу, позволяющую решать задачи армии - т. е. задачи общерусские. Как следствие, происходило столкновение двух патриотизмов - регионального, казачьего, и русского, олицетворяемого Добровольческой армией, а персонально - ее вождями, зачастую, как утверждал А. П. Филимонов,

1125

иронически относившихся к казачьим обычаям и порядкам. В дальнейшем противоречия между добровольческим командованием и кубанской властью никуда не исчезли, дойдя до своего апогея в ноябре 1919 г.^[1125]