§ 2. Организация Добровольческой армии. Быховский этап Белого движения и его значение. Политическое мировоззрение первых добровольцев

347

тысяч офицеров, находившихся в Киеве), а в Новочеркасск 6 ноября явились 16 офицеров и 10 солдат, что сам Кириенко склонен был расценивать как действительную дату зарождения Добровольческой

348

армии. Утверждение И. К. Кириенко было подвергнуто резкой критике ветеранов Корниловского полка, писавших о том, что «Самохвальство г. Кириенко безгранично», и что подлинная дата зарождения Добровольческой армии - 2 ноября 1917 г., день приезда генерала М. В. Алексеева в

Новочеркасск.^[349]

Каковы были политические убеждения первых добровольцев? Один из идеологов белого движения П. Б. Струве вспоминал, что «Единственной программой было - спасти армию и армией спасти Россию».^[350] Струве писал: «Если говорить о военных вождях и идейных сторонниках Белого движения, то разве «реставраторами», «реакционерами», «помещиками» и т. п. были

Корнилов, Алексеев, Колчак (называю только самые крупные имена отошедших), с одной стороны, и окружавшие их общественные деятели, с другой стороны. Исторически правильнее констатировать, что, родившись в эпоху революции, на почве прямого приятия идей и настроений февральской революции, Белое движение с самого начала получило - если смотреть из «правого» угла - скорее левую окраску. Ни в один момент в нем не возобладала полностью и прямо монархическая идея Может быть, белые «массы» в лице рядового добровольческого офицерства были и монархически настроены, но никогда эти настроения не имели власти в движении и не накладывали на него своего идейного отпечатка».^{[351] [352] [353]}

П.

352

и разрушением». Струве отмечал, что «Недостатком Белого движения явилось то, что Белое движение исчерпывалось почти исключительно военными действиями и не заключало в себе вовсе элементов «революционной борьбы». То есть Струве считал, что белые не были готовы

353

к столкновению с интернациональным коммунизмом. В то же время Струве подчеркивал, что войну проиграли именно военные. «Победила в конечном счете военная или боевая организация большевиков, как более крепкая», - утверждал П. Б. Струве.^[354]

С. П. Мельгунов в рецензии на 3 том «Очерков русской смуты» А. И. Деникина отмечал, что «добровольчество было движением в полном смысле слова национальным и, как таковое, при современном культурном состоянии русского народа в его большинстве, неизбежно, пожалуй, интеллигентским.

Было ли оно демократическим? оно не было монархическим в тот 1918 год, которому посвящен новый том «Очерков» - в нем было во всяком случае немало демократического элемента, той молодежи, которая готова была жертвовать своей жизнью за спасение России Оно не было

355

реставраторским и в верхах».

Обращаясь к прибывшим на Дон, М. В. Алексеев говорил: «Поставим нашим великим идеалом - спасение родины - от того глуб[окого] падения, до которого дошла она, в этом стрем[лении] почерпнем мужество, честность [...] наши силы, жизнь на достиж[ение] цели. Отринем несвоев[ременную] мысль - на какой полит[ической] платформе мы стоим. Трудно говорить, какой [...] стиль дадим зданию, матер[иал] для которого объят пламенем. Спасите материал, а Учред[ительное] Собр[ание] как зодчий создаст здание. [...] Не верьте гнусным наветам, что где-то зреет черносот[енная] мысль. Кому великое служ[ение] не по плечу, прежде всего оплевывает все, что выше их. Нет. Спасти, возрод[ить] когда-то вели[кую], почти умершую род[ину] - вот единств[енная] цель, путев[одная] звезда. Только чистые, честные намерения наполн[яют] душу тех, кого сила обстоят[ельств] заставила руковод[ить] этим делом. Верьте этому. И тогда в един [ении] мысли, в соз[дании] друж[ных] усилий задача - посильна. Затем - вы ничего не потеряете. Я зову вас на подвиг. Быть может, на ваши юные плечи лож[ится] боль[шая] тяжесть, но я живу верою, что в вашем чистом идеале залог нашей победы».^{[355] [356]}

Идеологам Белого движения казалось, что «Белое движение» есть выражение национальной жизнеспособности»,^[357] реакция на унизительный для России Брест-Литовский мирный договор, добровольческое движение возникает «в противовес международным «похабникам» и зоологически настроенной массе»,^[358] являя собой пример высоких традиций

рыцарственности и чести русского офицерского корпуса. Деникину думалось, что движение возникло стихийно, «как естественное стремление народного организма к самосохранению, к государственному бытию, как протест против Брест-Литовского мира и распродажи России».^{[359] [360] В эмиграции, в одном из своих выступлений, Деникин еще четче сформулировал свое видение Белой идеи: она - «национальная идея - идея спасения России от большевиков».[361] Национальное чувство, продолжал свою мысль А. И. Деникин, «воодушевило и собрало сотни тысяч белых воинов, вступивших в бой с поработителями и разорителями России - во имя Родины Гвыделено А. И. Деникиным. - Авт.]. Какие же другие побуждения могли подвинуть белое воинство на борьбу? Реставрация и реституция? Восстановление монархии или учреждение демократической республики? Классовые привилегии? Полно-те! Те, кто вынесли головы из многих, многих кровавых битв, те, кто соприкасались с гущей армии, отлично знают, какое малое влияние имели чисто политические или социальноэкономические мотивы на пафос борьбы, на боевой подъем белых рядов». «Армия, - заключал Деникин, - не была политической организацией, и белые воины не были слугами ни правой реакции, ни левого радикализма. Они служили, по крайнему своему разумению, только Родине».[362] О том, что}

вокруг «Добровольческой армии соединились представители всех политических течений», объединенные желанием вернуть России «ее честь, достоинство и то положение в мировой политике, которые она утеряла в безумной и преступной революции», - писал единомышленник Деникина генерал А. М. Драгомиров.^{[363] [364] [365]}

Будучи горячими патриотами своей Отчизны, белогвардейцы мечтали о возрождении сильной, могущественной и единой России, и готовы были бороться за «спасение» России всеми средствами, не останавливаясь ни перед какими жертвами. Адмирал Н. Н. Машуков писал: «С протестом против всех этих не созидательных, а разрушительных начал, восстала небольшая часть военного сословия в лице офицеров, солдат, матросов, казаков и патриотически воспитанная молодежь, этих служителей белой

T- 364

идеи, создавших своим участием - Белое движение...».

Известный русский мыслитель и общественный деятель А. В. Карташев писал: «Пора исторически-беспристрастным оком взглянуть на недавнее, современное нам, но теперь уже прошлое. Пора признать, что «белое движение» в существе его не исчерпывается его реставрационным внешним колоритом. Оно не было движением только реакционным, помещичьим, военным, генеральским. И все белое движение было продолжателем и носителем идеалистического духа всенародной, бесклассовой февральской

365

революции».

Думается, что довольно четкое представление о политических взглядах первых добровольцев дают воспоминания начальника отдела укомплектования Штаба Добровольческой армии полковника И. Ф. Патронова: «лозунги, а также личные указания Корнилова допускали в армию людей всех направлений до эс-еров и эс-деков включительно, только не большевиков. Корнилов понимал, что только объединением антибольшевицких элементов можно рассчитывать на победу над большевизмом < ...> Однако левые группы предлагали только своих вождей, например, Савинкова,... но бойцов не давали. За ними не шли массы, ни даже городская интеллигенция. Наш боевой элемент состоял или из монархистов по воспитанию и убеждению, или из лиц безразличных политически, чисто военных, объединенных идеей спасения России от большевиков. Слово «Учредительное Собрание» для добровольцев (так же и для народных масс, как выяснилось потом) было чуждо, малопонятно или даже одиозно, подобно словам - комиссар и комитет. Когда же в январе 1918 г. были получены сведения о разгоне Учредительного собрания матросом Железняком, то оно получило с тех пор презрительное имя Учредилка. Республиканцы или эсэры мартовского толка попадались в армии в виде исключения. Объединяющей идеей был Корнилов и его приказ. А что он писал, какую политическую программу объявлял, это мало интересовало добровольцев. Возникавшие изредка споры на политические темы в нашем общежитии не вызывали раздоров, ибо в конце концов все сводилось к тому, что прикажет Корнилов. Приказ был тем магическим словом, против которого нечего было возражать - нравится или не нравится.».^[366] Сопоставление воспоминаний Патронова с другими воспоминаниями белогвардейцев позволяет говорить, что этим мемуаристом предложена наиболее точная характеристика умонастроений первых добровольцев. Корнилов и спасение России - вот что было стержневой идеей добровольчества на стадии его зарождения, всех прибывших на Дон объединял антибольшевизм, ненависть к Советской власти, как вспоминал генерал Я. А. Слащов, остальное казалось менее значимым.^[367] По верному, представляется, замечанию историка И. Н. Гребенкина, преданность вождям выступала в качестве определенного суррогата политических ориентиров, а возможно и собственных взглядов добровольцев.^[368] Что же касается политических предпочтений добровольцев, - иначе говоря, были ли они монархистами или республиканцами, - то тут ответить определенно крайне сложно. С одной стороны, в первоначальном тексте марша Корниловского полка звучали следующие слова:

Мы былого не жалеем,

Царь нам не кумир,

Лишь одну месту лелеем - Дать России - мир.^[369]

Некоторые эмигрантские авторы утверждали, что первые две строчки приведенной выше строфы - и есть политическая программа корниловцев и самого Шефа полка. Такое утверждение, в частности, себе позволил генерал- майор, монархист И. К. Кириенко в своих воспоминаниях, которые были восприняты ветеранами Корниловского ударного полка как пасквиль на Белое движение. Отвечая И. Кириенко, корниловец М. Бояринцев писал о том, что «считать первые две строчки за «политическое кредо» корниловцев могут только люди с больным воображением, или с провокационными целями, т. к. последующие строчки раскрывают настоящий смысл первых двух: корниловцы борются за Россию, спасение которой для них превыше всего».^[370] Вместе с тем, в своей статье Бояринцев не отрицал того, что «монархистов в Добровольческой армии было большинство, такая же

прослойка была и в Корниловском полку...». В свою очередь, бывший командир 2-го Ударного Корниловского полка полковник М. Левитов писал о том, что «о Монархии тогда мало кто думал; этот образ правления самоуничтожился с позором для всех. Вообще же, о политике у нас не было принято говорить, ближайшая цель была ясна, нужно было создать силу для борьбы против Ленина и только после победы над ним создавать строй для пользы и величия Российской Империи. Неудачный куплет за ненадобностью очень скоро был отставлен, но единение широкого политического фронта в полку, как и во всей Добровольческой армии,

372

продолжалось до конца».

Несомненно, что на первых порах добровольцы не возводили вопрос о форме правления - т. е. часть, скажем так, положительной программы движения - в разряд вопросов первостепенной важности. Объединение добровольцев шло скорее именно по признаку отрицания всего того, что принесли России революционная демагогия и большевизм. Положительная программа, и, в частности, форма государственного устройства освобожденной от большевиков России отходили в этой связи на второй план.

Борьба с большевиками трактовалась белогвардейцами как продолжение борьбы с Германией. Большевизм воспринимался как порождение германизма, как антигосударственное течение. Большевики рассматривались как крайняя форма той социал-демократии, которая довела армию до развала, а страну до разрушения. «Между нами не было политических разнотолков. Мы все одинаково понимали, что большевики не политика, а беспощадное истребление самых основ России, истребление в

373

России Бога, человека и свободы», - вспоминал генерал А. В. Туркул . ^{[371] [372] [373]}

Доброволец Д.Б. Бологовский так объяснял мотивы своего прихода в белую армию: «Я не был ни сумасшедшим, ни садистом, ни нравственным выродком, желающим крови ради крови. Нет, я был нормальным физически и психически, но я был офицером поруганной русской армии и сыном распятой России. Глубокой, продуманной и прочувствованной ненавистью ненавидел я социализм, демократизм, коммунизм и все, что оканчивается на

374

«изм»...». В свою очередь, доброволец В. В. Саханев подчеркивал

несовместимость большевизма с его этическими представлениями: «Я ни физически, ни психически не принимал большевизма и ни в каких случаях не мог с ним сотрудничать. Я твердо знал, что они несут с собой гибель той духовной культуры, которой я готовился посвятить всю свою жизнь. Я верил, что с ними надо непрестанно бороться, пока они не захватили в свои руки всей России. Бороться же можно было только в армии, ибо подпольная

375

борьба тогда была совершенно невозможна. ».

Неприятие коммунистических идей, верность союзникам, необходимость продолжения войны до победного конца совпадали у первых добровольцев. Как отмечал П. Н. Милюков, «Идея, что борьба с большевиками есть в то же время борьба с Германией, была усвоена антибольшевиками с глубокой моральной серьезностью. И всякая попытка поставить задачу своей национальной борьбы отдельно от союзной трактовалась, как измена союзникам».^{[374] [375] [376] [377] При этом большевизм понимался участниками Белого движения как «мировое зло», борьба с которым, по утверждению генерала В. Г. Болдырева, «является борьбой за сохранение культуры, борьбой цивилизации против варварства и разрушения, поэтому}

377

является общим делом всех культурных стран.». В эмиграции генерал

Деникин указывал на то, что «смысл и значение Белого движения не ограничиваются российским масштабом», подчеркивая то, что действия белогвардейцев против большевиков, с самого начала были направлены не только на спасение России от большевистской угрозы, но и на спасение от распространения коммунизма по всей Европе, в целом.^{[378] [379] При этом Деникин подчеркивал, что «Белое движение было единственным, имевшим шансы на успех. Бывшие союзники не оказали Белому движению всей возможной помощи, роковым образом недооценив мировой опасности русского}

379

коммунизма». Как видим, вождь Белого движения возлагал на Антанту

значительную долю ответственности за поражение белых в борьбе с большевиками.

Вместе с тем, изначальная ориентация на союзников предопределила две вещи: с одной стороны масштаб Белого движения - ведь без поставок союзников и интервенции - движение никогда бы не приобрело такие масштабы;^{[380] [381] [382] а с другой - интервенция пробудила в русском народе}

381

решительное неприятие и национальный рефлекс . Кроме того, на всем протяжении Гражданской войны белые будут в львиной части своих бед обвинять именно союзников. В наибольшей степени это проявится «к концу драки», к тому моменту, когда своекорыстие политики союзников стало

382

очевидно. Известный мыслитель, будущий идеолог «сменовеховства», а во время Гражданской войны - руководитель колчаковской пропаганды, профессор Н. В. Устрялов писал в своем дневнике осенью 1919 г.: «Внутри - усиливающееся злое чувство к союзникам за их политику расчленения России, за их равнодушие, за их невмешательство. В сущности, они, быть может, по своему и правы - за чужой щекой зуб не болит, но, с другой стороны, когда болит зуб, нервы, как известно, сугубо расстроены. И

383

естественно, ищешь врага...» . Образ врага персонифицировал в 1920 г.,

уже после поражения Колчака и Юденича, и в дни окончательного крушения Деникина, общественный деятель А. В. Карташёв, написавший в письме дипломату К. Н. Гулькевичу: «все наши союзы с “чужими” силами оказались предательскими. Строить на этом гнилом основании более непозволительно. Предадут все, как предали Англия и Эстония. Нет друзей у великой России, кроме нас самих. Непозволительные опыты литовские, польские, германские. Надо всем белым силам собираться только на русской территории, которая если и предаст, то в порядке внутреннего фронта, а не в порядке вражды к

384

русскому, как таковому» . В свою очередь, уже в 1940 г. видный дипломат и политик кадет В. А. Маклаков писал о том, что «Союзники могут нас обмануть, ибо никто для прекрасных глаз России воевать не станет. Мы это видели в 1919 г.»^{[383] [384] [385]}

В советское время историки традиционно заостряли этот вопрос, доказывая «антинародную» сущность Белого движения его зависимостью от интервенции и называя белые армии «наемниками империализма»^{[386] [387]. Несомненно, что интервенты везде отстаивали лишь собственные интересы, а вовсе не русские. В силу этого альянс белогвардейцев и интервентов носил}

387

крайне противоречивый характер , доходя порой до откровенно конфликтных ситуаций. Ярким примером этого могут служить

взаимоотношения белых сил с французскими интервентами в Одессе и английскими войсками в Закавказье.

Кроме того, степень участия интервентов в Гражданской войне в России не везде была одинаковой: если на Востоке, Севере (здесь возникновение фронта Гражданской войны было вызвано именно действиями интервентов)^{[388] [389] и Северо-Западе можно говорить об их доминировании в отношениях с белым командованием, то на Юге России, несмотря на громадную военную помощь, полученную за годы Гражданской}

389

войны Вооруженными силами на Юге России , Главнокомандование стремилось к отстаиванию русской точки зрения и осуществлению политики, выражающей сугубо русские интересы. Во многом это объясняется неуступчивостью А. И. Деникина, пожалуй, самой независимой от интервентов фигуры из всех белых вождей, отводившего интервентам, по наблюдению историка Г. М. Ипполитова, вспомогательную роль в вооруженном противоборстве с большевиками.^{[390] [391] [392] В любом случае}

391

интервенция способствовала не только эскалации Гражданской войны, но и созданию негативного образа Белого движения в глазах населения. Что же касается белых, то, думается, можно говорить о том, что ими изначально на союзников возлагались излишние надежды - это и привело в конце борьбы к порицанию Антанты за недостаточно активную помощь белогвардейским режимам. По справедливому наблюдению историка Л. Новиковой, подобные зигзаги отношения к союзникам наглядно иллюстрируют «как идеализм

392

белых, так и непрактичность их политики в годы Гражданской войны».

Одной из ключевых идей Белого движения стал общеимперский национализм, во многом близкий к тому, что в 1860-е гг. М.Н. Катков и его единомышленники называли «народной политикой», а современная политология, в противоположность этническому национализму, называет национализмом политическим.^{[393] [394] Обостренный национализм белых предопределил появление главного (наряду с лозунгом «Непредрешения», сформулированного еще в дни Быховского сидения) лозунга движения - «За Единую, Неделимую Россию». Лозунг придал Белому движению ярко выраженный общероссийский характер. Один из идеологов Белого движения, П. Б. Струве, придерживавшийся, по мнению историка М. А. Колерова,}

394

«слишком книжного национализма» , порожденного синтезом взглядов Владимира Соловьева и Иоганна Фихте, и видевший в борьбе Белого движения и его вождей проявление «гражданского долга и подлинного патриотизма»^[395], полагал, что «организующей и побеждающей духовной силой той новой России, которая восстает из обломков революции, может быть только национализм...»^[396]. По словам Струве, «Национализм будет тем духовным мечом, который, вслед за доблестной армией, вновь отвоюет для русского народа достояние его предков, безрассудно растраченное в антинациональном угаре. Так должно быть, так будет!»^[397] Естественно, что «национальное» по своему характеру Белое движение резко противопоставлялось, по Струве, революции, «суть и клеймо» которой заключалось в ее «антинациональном» характере^[398]. Авторы статей, пропагандирующих русский национализм, особо подчеркивали, что русский национализм не имеет ничего общего с черносотенством, и что национализм должен стать единой идеологией всего антибольшевистского движения, на основе которой можно и необходимо сплотить антисоветские силы^[399].

Русский национализм понимался как российский национальный патриотизм, который «слабого делает сильным и непобедимым»^[400].

Таким образом, Белое движение позиционировало себя как общероссийская государственническая сила, правопреемственная по отношению к имперской государственной власти. Этот же общероссийский характер Белого движения предопределил нетерпимость белых ко всем проявлениям «местного патриотизма», с которым им пришлось сталкиваться всюду, где антибольшевистское движение принимало областнический характер.

По словам атамана Всевеликого Войска Донского П. Н. Краснова, «Областническое движение шло под лозунгами мирного устройства своего самостоятельного впредь до освобождения России от большевиков существования. Их руководители в громадном большинстве в будущем ничего другого не хотели, как только автономное управление, но все они сходились в невозможности быть под большевиками. Мир с немцами, окончание Великой войны, мирное устроение своей жизни своими силами и борьба со всеми теми, кто этому будет мешать - вот что одушевляло эти новые образования»^[401].

Однако все выглядело вовсе не так идеалистически, как это описывает Краснов. Подобное описание может подходить даже не ко всем казачьим образованиям, отношения Деникина с которыми сложились чрезвычайно сложно: Дон и Кубань, дав добровольцам базу и людей, породили великое множество конфликтов^[402]. Что же касается государственных

новообразований с ярко выраженным национальным колоритом - можно взять в качестве примера ту же Грузию, - то тут к антибольшевизму примешивалась и русофобия, выступавшая в качестве концентрата идеологии нового государства. Естественно, что в отношениях с подобными государствами Добровольческой армии трудно было проявлять пресловутую «толерантность». Общегосударственный русский национализм мог выступать и выступал в качестве единственного приемлемого орудия защиты собственных интересов. Один из идеологов Белого движения Василий Шульгин писал по этому поводу так: «Я отлично понимал, что “Единую Неделимую” надо защищать активно или пассивно. Пассивно, что значило предоставить «нациям» пожить на свободе. Самоопределение. Вновь испытать на своей шкуре блаженство “самостийности”. Мудрецы всех племен поползли бы под “высокую руку Белого царя”, куда привела их в былое время надежнейший из советников - необходимость. Но мы выбрали другой путь - путь активный. Мы хотели избавить иноплеменных ишаков и прежде всего наших подлых русских ослов от необходимости достукиваться до всего собственными лбами, хорошо зная, что при этой жестокой науке, несчетное количество лбов разобьется, а “шестая часть суши” обратится в исполинское ишако-ослиное кладбище ... Вот почему мы взялись за винтовку. Мы надеялись перебить взбесившихся, чтобы спасти остальных. Расчет, казалось, был верный. Сколько пришлось бы уничтожить жизней? Ну, допустим - миллион ... Ужасно ... Но при “пассивной тактике” России, вступившей на путь социализма и искусственного расчленения, России предстояло потерять половину своего населения. Скажут: кто сделал этот подсчет? Его сделали мы - белые. И я в их числе. Это был не подсчет, а повелительное ощущение. И разве оно нас обмануло? На много ли мы ошибались? “Если утопающий в бессознательных конвульсиях тянет спасающего на дно, спасающий должен сильным ударом по голове оглушить спасаемого и затем его вытащить”. (Из правил для спасения утопающих). Вот это приблизительно мы собирались сделать с Россией. Для этой цели необходимо было три вещи: во-первых штыки, во-вторых штыки и в-третьих

403

- штыки» .

Национализм играл огромную роль в формировании идеологии Белого движения, однако он отнюдь не предполагал этнической исключительности. Лозунг «Великая, Единая и Неделимая Россия» не означал «Россия для

404

русских» , не предполагал он и исключения представителей не-титульной нации из дела государственного строительства. Странным выглядит в этой связи заявление историка В. Д. Зиминой о том, что смысловое содержание принципа «Великая, Единая и Неделимая Россия» «сводилось как к имперскому принципу “Россия - тюрьма народов”, так и к принципу “простое сожительство областей” (“русские соединенные штаты”), при этом,

- прибавляет историк, - «понятие “целостность” было тождественно понятию “Великороссия”^{[403] [404] [405]. Скорее можно согласиться с мнением Н. И. Наумовой, по утверждению которой, в идеологии Белого движения русская нация рассматривалась как фактор единения воссоздаваемого русского государства и противопоставлялась антигосударственническим идеям интернационализма. По обоснованному утверждению исследователя, в белой пропаганде «Русская нация рассматривалась в качестве доминирующей», как следствие этого, консолидация государства предполагалась на основе «доминирующей этнической группы - русских», а феномен “нации” использовался в идеологических установках белогвардейцев в качестве противодействия идее самоопределения, обеспечения существования “единой и неделимой России”.[406]}

Существование единого государства рассматривалось белогвардейцами как необходимое условие государственного бытия. Можно согласиться с историком Я. А. Бутаковым, писавшим о том, что «Единая и Неделимая» понималась белогвардейцами «как Россия великодержавная, крепкая единством своих частей и авторитетная на международной арене; сравнимая по мощи и значению с прежней имперской Россией»^[407]. Однако территория, на которой зарождалось контрреволюционное движение, представляла собой окраины России. Обособление окраин в общем процессе контрреволюционной борьбы безусловно способствовало их непримиримости по отношению к большевистскому центру и с этой точки зрения было выгодно для Белого движения. В свою очередь, окраинное положение, нахождение в разных частях света так и не позволило в итоге белым силам Севера, Юга, Северо-Запада и Востока объединиться, у белых отсутствовал единый план сокрушения противника, что делало в конечном итоге борьбу с большевиками бессистемной и малопродуктивной. Кроме того, окраинное местоположение южнорусского Белого движения наряду с сильным подъемом сепаратизма делало шансы на успех по меньшей мере проблематичными.

Едва ли не самым сложным для белой администрации стала необходимость наладить нормальные отношения с так называемыми «национальными меньшинствами», так и не увенчавшаяся успехом. Конфликт между «федералистами» и «централистами» не был разрешен. Он же стал одной из причин конечной неудачи борьбы и привел к разъединению антибольшевистского фронта^[408]. Так, по мнению московского историка М. А. Колерова, «именно русский, так и не ставший вполне политическим, национализм белых правительств значительно помешал им в 1918-1919 годах достичь соглашения с локальными национализмами - и тем самым победить

409 тх

в гражданской воине» . И если московскии ученыи, как кажется, сумел найти достаточно сдержанную и изящную дефиницию, то исследователь Л.

С. Леонова в своей книге, посвященной изучению общественнополитических взглядов великого ученого В. И. Вернадского, в период Гражданской войны - жителя Киева и видного деятеля кадетской партии, писала, не слишком удаляясь от штампов “классической” «Истории Гражданской войны в СССР» о том, что «Национальная политика Деникина также вызвала противодействие народных масс. Лозунг “Россия будет великой, единой, неделимой” оттолкнул от белогвардейцев нерусские народы, стремившиеся к автономии и независимости. Карательные акции белых, особенно погромы, лишали их поддержки населения. Выступления белых и иностранных интервентов единым фронтом [? - Авт.] формировало в сознании масс восприятия белого движения как антипатриотического»^{[409] [410]. В свою очередь, по утверждению В. П. Булдакова, слабость Белого движения как государственной власти проявлялась в постоянных трениях «деникинцев с окраинными антибольшевистскими правительствами, подозревавшими, что белые генералы рано или поздно уничтожат их самостоятельность...»[411] [412]. Историк даже пишет об «этнофобии» белогвардейцев, «пропитавшихся}

412

ненавистью» к «зловредным сепаратистам» . По словам Булдакова, «собственное политическое бессилие также стимулировало этнофобию белогвардейцев», не желавших понять, что «Время прежней имперской политики ушло»^[413].

Если красными самоопределение народов мыслилось в рамках нарождавшейся, по их представлению, эпохи мировой революции, то белые

склонны были называть самоопределение «самостийничеством» и стремились к возрождению России в пределах и формах дореволюционного времени. Восстановление России мыслилось в «ее прежних границах (кроме этнографической Польши), путем освобождения ее от большевиков и свободного объединения всех разрозненных ее областей в одно целое. Поэтому всякая попытка отдельных лиц или партий внести раскол в среду русского народа или отторгнуть от России ту или иную область всегда рассматривалась ею как изменническое деяние»^[414]. Кроме того, белые были убеждены в невозможности обретения национальными окраинами независимости без санкции на это верховной русской власти^[415]. Аналогичный принцип решения национального вопроса отстаивало и Русское Политическое совещание в Париже, председателем которого был бывший глава Временного правительства князь Г. Е. Львов. Вследствие этого, по точному замечанию историка Г. А. Трукана, «в лимитрофах (Литве, Эстонии, Латвии и даже в Польше и Финляндии) царило недоверие к борцам за будущую единую и сильную Россию»^[416]. Деникин вспоминал: «Мы не предрешали будущих форм государственного устройства России (монархия или республика), и это обстоятельство вызывало у многих обвинение в лукавстве и скрытом монархизме. Мы противились своекорыстным посягательствам иностранных держав на русское достояние и вмешательству их во внутренние наши дела, и это считалось русскими интернационалистами справа ошибочной политикой, ослабляющей приток иностранной помощи. Мы не могли санкционировать отторжение от России ее окраин, и это обстоятельство вызывало со стороны русских интернационалистов слева обвинение в шовинизме и империализме и лишало нас активной помощи новообразований»^[417].

Следовательно, рассмотрение вопроса о статусе национальных окраин должно было с позиции белых быть отложено на неопределенный срок, ибо он, как и целый ряд других вопросов - в частности, о форме правления России после окончания Гражданской войны, разбираемый нами выше,- по выражению основателя партии кадетов князя Пав. Д. Долгорукова, должен быть отнесен к вопросам «первостепенным», а не «первоочередным». «Первостепенный и первоочередной, - писал князь, - различные понятия. Обстоятельства переживаемого времени заставляют отнести эти вопросы на вторую очередь, чтобы не осложнить первоочередной задачи - подавление

418

большевизма и воссоздание единой России» .

Мнение Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России генерале А.И. Деникине по вопросу об участии новых государственных образований в работе Парижской мирной конференции выглядело следующим образом: «На мирной конференции Россия должна быть представлена, как единое целое. Представительство отдельных государственных образований, возникших на ее территории, не должно быть допущено. В образовании единого представительства России должны принять участие все те правительства отдельных ее частей и временных государственных образований, которые, отвергая Брестский договор со всеми вытекающими из него последствиями, а равно все договоры и акты, заключенные от имени России или ее частей с коалицией центральных держав после 25 октября 1917 г., ведут борьбу во имя Единой России»^{[418] [419]. Особое Совещание поставило перед русской делегацией на Парижской мирной конференции (Россия в ней участия так и не приняла) следующие задачи: «Основная задача России на предстоящем мирном конгрессе - признание восстановления status quo ante bellum в отношении прежних российских владений, за исключением земель, имеющих отойти к независимой Польше. Вместе с тем, в соответствии с пунктом шестым в программе президента Вильсона следует стремиться к объединению с Россией зарубежных земель, населенных русскими»[420] [421]. Подчеркивалось, что русскому правительству необходимо стремиться к объединению России по}

421

этнографическим, а не политическим границам . При этом, как писал представитель Белого движения во Франции, генерал М. И. Занкевич в докладной записке, посвященной предстоящей мирной конференции, представители России должны были явиться на конференцию не «в роли просителей, принужденных довольствоваться тем, что им подадут союзники, а напротив поставить им «ряд требований по удовлетворению русских интересов». При этом Занкевич рассчитывал, что союзники, исходя из своей выгоды, удовлетворят их, чтобы закрепить союзные отношения с обновленной Россией в будущем, ибо иное «не только толкнет Россию в объятия Германии, но и будет носить в себе зародыш новых кровопролитий»^{[422] [423]. Увы, союзникам, опьяненным победой и решившим восстановить все убытки за счет не только Германии, но и России, недостало в этой ситуации мудрости. Последствия их политической недальновидности мир будет пожинать совсем скоро.}

В начале декабря 1917 года «первый по смелости контрреволюционер»,

423

как называл его В. И. Ленин, генерал Л. Г. Корнилов появился на Дону. Не стоявший, в отличие от Алексеева, у истоков добровольческой организации, Корнилов сумел тем не менее стать признанным вождем Добровольческой армии. Имя Корнилова, по словам Деникина, «сразу заняло центральное место и стало тем нравственным стержнем, вокруг которого группировались все боевые элементы армии».^[424] Дневниковые записи первых добровольцев свидетельствуют об их преданности Корнилову: «Вся надежда на генерала Корнилова Он собрал нас, и мы верим в то, что он приведет нас к заветной цели Только Корнилов спасет Россию».^[425] Современником Корнилов казался «национальным героем» в окружении обычных генералов.^{[426] [427] Боевое прошлое Л. Г. Корнилова, бегство из плена, августовское выступление и уход из Быхова создали ему легендарное имя воина и патриота. Искренний патриот, убежденный сторонник доведения}

427

войны до победного конца, враг германизма, Корнилов понимал, что за Добровольческой армией пойдут только единицы, но отнюдь не считал от этого ситуацию безнадежной.^[428] В нем, в Корнилове, как ни в ком другом, присутствовала харизма вождя, выдающиеся лидерские качества.^[429] Он верил, что даже в такой тяжелой ситуации практические шансы на успех весьма значительны, сумев проявить свои лучшие качества полководца. Только Корнилов сумел объединить столь разных людей - юнкеров, гимназистов, офицеров на борьбу с советской властью,^[430] воодушевив их идеей преданной любви к Отечеству.^[431] В их глазах лишь он один знал, что нужно делать для того, чтобы спасти Россию.^{[432] [433] Так белогвардеец С. Пауль писал, что «Разговоры на политические темы в армии при Корнилове не поднимались. Он сам являлся для нас олицетворением политики, духовным}

433

диктатором». Известны слова Деникина: «Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову».^[434] Адъютант Корнилова вспоминал, что «По своему составу Добровольческая армия в политическом отношении была самая разнообразная. Но вера, надежда и любовь к Корнилову всех объединяла под знаменем молодой армии».^[435] Абсолютный авторитет Корнилова для подавляющего большинства добровольцев признают и современные исследователи.^{[436] [437] [438] Обоснованным в этой связи выглядит заявление историка И. Н. Гребенкина, утверждающего, что Корнилов «имел возможность распоряжаться судьбой армии не только как командующий, но и как}

437

«духовный диктатор» для подавляющего большинства добровольцев». Несомненно, что так оно и было.

Немалое значение имеет вопрос о политической программе и политических убеждениях двух вождей Добровольческой армии - Алексеева и Корнилова - на стадии зарождения Белого движения. И Алексеев, и Корнилов сыграли заметную роль в революционных событиях февраля-марта 1917 года, причем Л. Г. Корнилов на первых порах, несомненно, искренне

438

принял революцию. Достаточно сказать, что 8 марта 1917 г. именно Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал Корнилов по «воле и решению» Временного правительства осуществил арест бывшей императрицы Александры Федоровны в Александровском Царскосельском дворце.^{[439] [440] И хотя позднее Лавр Георгиевич скажет о том, что}

440

день ареста царской семьи - один из самых тяжелых дней в его жизни, то сразу после падения династии Корнилов, видимо, искренне верил в идеалы

Февраля, раздавая соответствующие интервью.^[441] Вскоре, однако, генерала потянуло из охваченного революционным водоворотом Петрограда на фронт: общего языка с Советами ему найти не удалось. Гучков в письме Родзянко отмечал то, что «генерал Корнилов уже давно и настойчиво просит меня ввиду фактической невозможности осуществить командование войсками назначить его в действующую армию».^{[442] [443] 7 мая 1917 г. Л. Г. Корнилов отбыл из Петрограда на фронт. Проводы генерала, как отмечалось в газете, «носили}

443

чрезвычайно сердечный характер».

Корнилов ехал навстречу всероссийской славе. Впереди у него были такие события, как назначение Верховным Главнокомандующим,^[444] Государственное совещание в Москве, августовское выступление, побег из Быхова, абсолютное разочарование в революционной демагогии, превратившей, наряду с печально известным приказом №1, русскую армию в «труху и сор» (выражение В. В. Розанова)^[445] и т. д. Все это, вместе взятое, делало его кумиром офицерства и вождем «контрреволюции», но для офицеров-ультра-монархистов за Корниловым навсегда закрепилась репутация «красного» генерала, «предателя» и «прохвоста».^[446] Участник Белого движения Э. Н. Гиацинтов писал: «Корнилов был в полном смысле красный Нужно отдать ему должное: он любил Россию и жертвовал для нее всем, включая свою жизнь. Но он абсолютно не был монархистом.».^[447] Монархистов, приезжавших в армию Корнилова, наверняка шокировали слова Л.Г.Корнилова, которые он говорил в добровольческой среде: «Я могу служить только честному правительству, будь то честная республика или честная монархия, но служить Николаю II так же не могу, так как считаю его для России роковым человеком, и если бы он снова занял престол, то я бы тотчас ушел в отставку».^[448] Корнилов, по утверждению Деникина, «не желал идти ни на какие авантюры с Романовыми», считая, что «они слишком дискредитировали себя в глазах русского народа», но на заданный

А.И.Деникиным вопрос в отношении позиции генерала в случае восстановления павшей династии по решению Учредительного Собрания, Л.Г.Корнилов отвечал без колебаний: «Подчинюсь и уйду».^[449] В эмигрантской газете «Россия и славянство» в 1930 г. появилась заметка полковника В. Полянского, пересказывавшего свой разговор с Кутеповым, якобы имевший место в 1929 г.^[450] Кутепов, в свою очередь, передал Полянскому свой разговор с Корниловым, состоявшийся за считанные часы до гибели Л.Г.Корнилова: «Я забыл поговорить с Вами еще по одному поводу. Вы вступаете в командование Корниловском полком, и Вам предстоит вплотную подойти к личному составу полка. Говорят, что корниловцы - республиканцы. Это неправда: они такие же, как и все, офицеры. И перед ними одна ясная, но и бесконечно трудная задача - спасения России. Сейчас не время говорить об образе правления для будущего. Но все-таки я должен высказать перед Вами полную уверенность в том, что Россия придет в конце концов к конституционной монархии...»^{[451] [452]} Обративший внимание на заметку Полянского, Деникин отметил, что история, рассказанная полковником, «вызывает во мне решительное сомнение. Вообще же случайные разговоры, в которых память и некоторая ретушировка вносят изменения, если не в главном, то в деталях, в тоне, в

452

обстановке, не могут служть исчерпывающим свидетельством.». Уточняя вопрос о политических убеждениях Корнилова, Деникин писал: «Я утверждаю, что Корнилов высказывался против династии, но никогда не заявлял - монархист он или республиканец. Просто вопрос о форме правления он не возводил в догмат. По взглядам [Корнилов] примыкал скорее к либеральной демократии; подобно преобладающей массе офицерства, был далек и чужд всякой партийности».^[453] В своих неопубликованных «Заметках, дополнениях и разъяснениях к “Очеркам русской смуты’’ Деникин дополнял свою характеристику политических взглядов Алексеева и Корнилова: «Я утверждаю на основании длительного и тесного общения с обоими вождями и на основании не только слов, но и деяний их, что данные мною в «Очерках» политические характеристики Корнилова и Алексеева правильны. Кратко: Корнилов не питал симпатии к династии, а вопрос о форме правления считал второстепенным; Алексеев также не питал симпатии к династии, но относился к ней более благоприятно, чем Корнилов, и по убеждениям был монархистом. “Убеждение”, но не религия». ^[454] В целом многие в Добровольческой армии полагали, что Корнилов демократ и даже «республиканец»,^[455] в то время как Алексеев - монархист.^[456] Писалось об этом и в прессе.^{[457] [458] Между тем у такого авторитетного свидетеля, как П. Н. Милюкова, на этот счет было совершенно противоположное мнение: «Алексеев был очень осторожен и сдержан; решаюсь прибавить - и очень гибок и отзывчив на требования момента». «Отзывчивость» Алексеева, по Милюкову, проявилась в том, что он настоял на внесении в первое воззвание Добровольческой армии понятий}

458

«Учредительное Собрание» и «народоправства». По убеждению

Милюкова, высокий авторитет Алексеева придавал всему движению на стадии его зарождения либеральный оттенок. Реакционные элементы, подчиняясь общему настроению, вынуждены были молчать.^[459]

Мнение Милюкова о либеральном настроении Алексеева в противовес узкому политическому кругозору Корнилова было, вероятно, продиктовано тем, что последний после провала августовского выступления резко изменил свое отношение к политике и политикам.^[460] Отныне он стремился к абсолютной власти, в политике около армии видел только вред, генерал считал нужным со временем устранить из армии любые политические структуры.^{[461] [462] В созданном при Алексееве Политическом отделе Корнилов видел помеху на пути к осуществлению цели, неоднократно заявляя о своем желании удалить из армии «говорунов и шкурников». Такое откровенное стремление к всевластию в армии раздражало Алексеева, постоянно циркулировавшие слухи о том, что Корнилов готовит переворот и собирается}

r 462

провозгласить себя диктатором, являлись поводом для ожесточенных ссор. Все это отразилось и на настроении добровольцев.

Однако без «говорунов и шкурников» в период формирования армии не мог обойтись и Корнилов, всегда на редкость неудачно подбиравший себе политических советников,^[463] и вообще не слишком искушенный в политике.^[464] Доверчивый по природе, генерал Корнилов зачастую становился орудием в руках авантюристов.^[465] По словам Милюкова, в Корнилове «крайне ревнивая и упрямая защита своей самостоятельности очень своеобразно соединялась с какой-то детской доверчивостью к людям, умевшим ему польстить».^{[466] [467] Наибольшее влияние на Л. Г. Корнилова приобрели А. Ф. Аладьин, И. А. Добрынский и В. C. Завойко, прикрывавшиеся именем генерала и пытавшиеся проводить какую-то свою}

467 гл

самостоятельную политику. Свою - во многом ключевую роль - они сыграли в формировании идеи вооруженного выступления в августе 1917 г.^[468] Завойко был составителем большинства воззваний, подписанных именем генерала Корнилова. Им же был предложен свой проект реформ, предполагавшихся к осуществлению после прихода Корнилова к власти.^[469] Вероятно, что Аладьин, Добрынский и Завойко помогали при выработке программы и в «добровольческий» период деятельности генерала Корнилова.^{[470] [471] [472] Программа Корнилова была весьма проста: «раздавить большевиков раньше, чем они сорганизуются, и довести Россию до}

471

Учредительного собрания и самому служить русскому народу». Для достижения своей цели - победы над большевизмом - Л. Г. Корнилов готов был использовать все средства. Фактически Корнилов не только оправдывал террор против противника в любой его форме, но и считал его одним из наиболее эффективных способов достижения цели, говоря о том, что «без

472

этого... с ними [большевиками. - Авт.] не обойдешься». Прибывавшим же

в армию добровольцам, Корнилов говорил: «В плен не брать. Чем больше

473

террора, тем больше победы».

Сам Корнилов добирался в армию с колоссальными трудностями. Напомним, что на момент возникновения «Алексеевской организации - прообраза Добровольческой армии 2(15) ноября 1917 г. - Корнилов и еще несколько видных генералов - А. И. Деникин, А. С. Лукомский, И. П. Романовский, С. Л. Марков, находились в заключении в маленьком городке Быхове Могилевской губернии. Здесь, в здании старого католического монастыря, ставшего тюрьмой для арестованных генералов, зародилось Белое движение, появившись на свет, как писал один из идеологов Белого движения Н. Н. Львов, «из нестерпимой боли замученного в революции русского офицера, из надругательств толпы над нашими лучшими

474

генералами, из предательства русской армии правительством революции». Здесь же были разработаны основные положения будущей политической платформы военной контрреволюции. В Быхове решался вопрос: продолжать ли начатое дело - после неудачи корниловского выступления - или считать его законченным. Все единогласно признали - продолжать, а генерал

С.Л.Марков, коротавший в заключении, как вспоминала дочь генерала И. П.

475

Романовского, свободное время за пасьянсом, первым предложил создать армию из добровольцев.^{[473] [474] [475] [476]}

В сентябре 1917 г. началось так называемое «Быховское сидение» - так в исторической литературе и мемуаристике обычно называют пребывание генералов, арестованных за участие в выступлении генерала Л. Г. Корнилова против Временного правительства А. Ф. Керенского. «Быховское сидение» сыграло огромную роль в формировании идеологии Белого движения. «Быховцы» будут занимать виднейшие посты в южнорусском Белом движении на всем протяжении Гражданской войны. «Быховское сидение» целесообразно выделить в отдельный этап Белого движения, его значение невозможно переоценить.

Прошедшие с описываемых событий девять с лишним десятилетий породили разнообразную историческую литературу, затрагивающую «Быховское сидение». Все без исключения авторы - советские, эмигрантские, зарубежные и современные российские историки - сходились на том, что «Быховское сидение» сыграло огромную роль в формировании последующей идеологии Белого движения. Удивительная симфония взглядов столь разных авторов не может не удивлять. “Быховское сидение”, - писал автор одной из первых советских работ о Белом движении Д. Кин, - дало возможность военным вождям контрреволюции в полном спокойствии учесть уроки августовского мятежа Корнилова и выработать программу

477

будущих действий». В свою очередь, во втором томе «Истории гражданской войны», текст которой вычитывал сам Сталин, говорилось о том, что в Быхове «участники недавнего мятежа могли спокойно разрабатывать планы нового заговора», готовя кадры для «нового похода

478

против народа». На страницах «Истории гражданской войны» можно было прочитать о том, что за короткий период пребывания в Быхове Корнилов сумел подготовить для участия в новом заговоре «четверть миллиона

- 479

вооруженных людей».

Схожим образом рассуждал и примкнувший к Советской власти бывший царский генерал М. Д. Бонч-Бруевич, писавший в своих воспоминаниях о том, что «Пребывание в Быхове было использовано Корниловым для того, чтобы сколотить штаб будущей белой армии» и «подготовить кровопролитную гражданскую войну на Юге России».^{[477] [478] [479] [480]}

Академик И. И. Минц в своем трехтомном труде «История Великого Октября» подчеркивал, что охраняемый верными ему текинцами Корнилов, в комфортной обстановке «имел возможность целиком отдаться подготовке нового заговора». По утверждению Минца, «Тайно от народа составлялся

481

новый план разгрома революции».

Высококопоставленные арестанты действительно имели массу времени для обсуждения всех наболевших для России проблем. Разговоры неизбежно затрагивали и политику. Как вспоминал А. И. Деникин, «Все разговоры сводились, однако, в конце концов к одному вопросу, наиболее мучительному и больному - о русской смуте и о способах ее

482

прекращения». Арестанты держались преимущественно вместе, лишь Корнилов, которого все продолжали называть «Верховный»,^{[481] [482] [483] по целым дням не выходил из своей комнаты. Отдельные комнаты были только у Корнилова и Лукомского; на предложение Корнилову занять две комнаты Л. Г. Корнилов отвечал, что прибережет вторую для «товарища Керенского».[484] [485] В любой момент генералы могли покинуть тюрьму, но побег исключался, так как это сыграло бы на руку Керенскому, подтвердив выдвинутые им в адрес Корнилова обвинения.}

Связь с внешним миром у находившихся под стражей генералов была практически неограниченная. Заключенные пользовались полной свободой

485

прогулок и общения с кем угодно и когда угодно. Арестантам приносили в тюрьму вино, газеты и т. д ^[486] По словам генерала А. С. Лукомского, «мы [заключенные. - Авт.] были в курсе всего того, что происходит, и вели переписку с нужными для нас лицами».^[487] Так, например, Корнилов активно переписывался с донским атаманом А. М. Калединым, готовя себе Дон в качестве базы для антибольшевистского движения. ^[488] Как вспоминал быховский сиделец С. Н. Ряснянский, «Корнилов вел большую переписку и его пакеты с верными офицерами почти ежедневно отправлялись в Москву, Петроград и Ставку. Особенно они участились после падения Временного правительства...».^[489] Другой быховец, В. М. Пронин, в свою очередь, рассказывал о том, что упомянутая переписка шла через двоюродного брата Корнилова, полковника А. А. Колчинского, приезжавшего в Быхов. Основными адресатами Корнилова были донской атаман Каледин и начальник штаба Ставки генерал Н. Н. Духонин. Обоих генералов Корнилов убеждал, как свидетельствовал Пронин, в необходимости скорейшей переброски донских и кубанских казачьих частей «на Дон и Кубань, дабы сохранить их от развала».^[490] В переписке Корнилова с Духониным и Калединым «обсуждался и разрабатывался вопрос о бегстве из Быхова даже в Сибирь, в том случае, если большевики захватят власть в России. Там генерал Корнилов предполагал, при поддержке донских и родных ему сибирских казаков, кликнув клич по всей России, начать формирование Добровольческой армии».^[491] Чтобы скрасить однообразные дни заключения, узники попросили А. Ф. Аладьина давать им уроки английского языка, а по вечерам собирались вместе: читали вслух, устраивали сообщения, лекции.^{[492] [493]} «Охрана заключенных была двойная, - вспоминал быховец В. М. Пронин. Наружную - часовые у входа и вне здания - несли Георгиевцы; внутреннюю - часовые в коридорах и внутри здания - несли верные генералу Корнилову текинцы, поклявшиеся его никому не выдавать и защищать, в случае

- 493 /^

нападения, до последней капли крови». Слухи о вольном положении заключенных достигли Петрограда, откуда в Быхов была прислана комиссия с целью ознакомления с реальным положением вещей и принятием мер по борьбе с «мятежной волностью» быховцев. Последние, как вспоминал А. П.

Брагин, немедленно окрестили комиссию «гоцлибердан» по именам трех наиболее крикливых деятелей Совдепа [Петроградского. - Авт.] - Гоца, Либера и Дана».^[494] «Комиссия, - писал Брагин, - не могла сделать нам ничего особенно скверного, так как за нами стояли Ставка и генерал Алексеев, еще не утратившие тогда своего авторитета».^[495] Правда, комиссия сочла необходимым сменить коменданта: преданный Корнилову подполковник Эбергардт был заменен на эсера подполковника Инскервели. Когда же новый комендант Быховской «тюрьмы» пожелал видеть «заключенного Корнилова», последний принял его, и, как вспоминал присутствовавший при разговоре Брагин, осведомившись о партийной принадлежности Инскервели, рявкнул: «Передайте вашим, что если еще какая-нибудь каналья (генерал разумел «гоцлибердана») осмелится показать сюда свой нос, то я прикажу джигитам... кишки пороть”. Потом, после небольшой паузы, Корнилов добавил с нескрываемым презрением к обомлевшему коменданту: “пошел вон”. Инскервели с перекошенным от страха и злобы лицом, бормоча что-то о том, что будет жаловаться в Петербург, попятился к двери, за которой притаились мы [быховцы. - Авт.]. В восторге от подобной встречи мы встретили коменданта бесшумными аплодисментами. Так состоялась приемка «арестанта Корнилова» новым комендантом Ставки и Быховской тюрьмы. Больше мы Инскервели не видели и всеми делами продолжал заправлять по-прежнему наш старый друг, подполковник Текинского полка Эбергардт».^[496] Жизнь заключенных продолжалась в прежнем, достаточно размеренном ключе - прогулки, беседы, игра в карты и написание писем родным - были основными занятиями. Вместе с тем вопрос о том, что будет дальше, естественно, занимал быховцев. Именно он и служил основным предметом обсуждений.

Заключенные единогласно постановили продолжать свое дело; по инициативе А. Ф. Аладьина нашлось немало защитников создания «корниловской политической партии». Очень ярко настроение «быховцев» выразил в своем тюремном дневнике генерал С. Л. Марков: «Можно ли нам поставить “точку”? Мне кажется, нет, иначе все движение приобретает характер авантюры. Помощь материальная тоже должна быть организована».^[497] Вскоре узниками была составлена утвержденная Л. Г. Корниловым так называемая «корниловская программа», заключавшая в себе следующие положения:

1. Установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций - впредь до Учредительного Собрания;

2. Установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций;

3. Война в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России;

4. Создание боеспособной армии и организованного тыла - без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров с твердой дисциплиной;

5. Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работы фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством;

6. Разрешение основных государственных,

национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного Собрания.^[498]

«Корниловская программа» (иногда ее называют «Быховская программа») не была опубликована; она была составлена, что называется, на перспективу - иначе говоря, на случай возобновления прерванной арестом Корнилова и его сподвижников борьбы, составлялась, чтобы никто не мог упрекнуть «быховцев» на предмет отсутствия у них политической программы. В одной из своих неопубликованных рукописей Деникин писал: «так называемая “Быховская программа”, которую, кстати, составлял я (при участии некоторых узников), имела чисто деловой характер - водворение в стране спокойствия и порядка, никакого устройства будущей России вообще не предрешала и не обещала...».^[499] По словам современных историков В. П. Федюка и А. И. Ушакова, «Быховская «программа Корнилова» осталась чисто умозрительной конструкцией, в отличие от документа с аналогичным названием, разработанного через несколько месяцев уже на Дону.».^[500] В свою очередь, проанализировавший текст быховской программы, ростовский историк А. Д. Сухенко, пришел к выводу о том, что разработчики программы видели только один путь к спасению страны - «установление диктатуры.

494

Неясной оставалась только ее форма».^[501] И действительно: форма политическая устройства освобожденной от большевиков России - монархия или республика - не будет предрешаться и в последующих декларациях и программных заявлениях вождей южнорусского Белого движения. Член Особого Совещания уже при Деникине Н. Н. Чебышев писал в эмиграции: «Со времен Корнилова отсутствие политического уточнения, объединение всех под сенью идеи спасения страны от неминуемой гибели через большевиков - расширяло кадры идейных борцов, в которых и была вся суть. В душе у каждого лежал запечатанный пакет, который надлежало вскрыть после, где-то под Москвой, или в Москве, или еще позже, когда что-то выяснится, кто-то соберется. Этим может быть нарушалось единство в общении, порождало лишние поводы к возможным антипатиям в частях. Но я не знаю случая, чтобы разномыслие по вопросу о будущей форме правления помешало выполнению воинского долга или вообще повредило делу борьбы, нарушив должную согласованность действий против врага...».^[502] Таким образом, в «Быховской программе» был сформулирован принцип «Непредрешения» - белогвардейцы считали для себя невозможным предопределять форму государственного устройства освобожденной от большевиков России. По замечанию С. П. Мельгунова, непредрешенчество Белого движения свидетельствовало о том, что “контрреволюция” в смысле реставрации не имела под собой почвы в стране».^[503] Во многом, это замечание верно, Романовы были непопулярны, что прекрасно сознавали «быховцы». Кроме того, принцип суверенитета воли Всероссийского Учредительного Собрания также не мог ими быть отвергнут.^[504]

Несмотря на свой закрытый характер, значение «Быховской» программы трудно переоценить. Представляется, что даже при учете «делового характера» этого политического документа, нельзя отрицать того, что он в серьезной мере выражал действительные взгляды «быховских сидельцев», в том числе и самого генерала Корнилова. «Быховская» программа во многом предвосхитила и базовые принципы всей идеологии Белого дела. Можно согласиться и с историком Г. З. Иоффе, по утверждению которого, быховская программа «с теми или иными модификациями, диктуемыми военно-политическим положением, и явилась политической основой “белого дела”.^[505] Схожая мысль о значении быховской программы высказывается и в работе покойного петербургского историка В. Г. Бортневского.^[506] Об этом говорит хотя бы то обстоятельство, что уже в «Быховской программе» был выдвинут главный принцип политической программы Белого движения - «непредрешение» впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания окончательного решения основных вопросов общерусской государственной жизни. Взгляды Корнилова и его сторонников в тот момент во многом отражали настроения значительной части фронтового офицерства, видевшего в опальном Верховном своего кумира. Как следствие, офицерство сыграло громадную роль в Белом движении, став его костяком в начале добровольческой эпопеи.

Историк генерал Н. Н. Головин так объяснял «непредрешенство» «Быховской программы»: «Подобно белому цвету, представляющему собой синтез всех цветов спектра, Белое движение ожидало, что победа над врагом Великой России сама по себе приведет к примирению всех борющихся партий, классов и других социальных группировок. Эта мечта оказалась

507

силой и в то же время слабостью Белого движения...». Московский

историк А. С. Кручинин в одной из своих работ заявил следующее: «Подчеркнутая внепартийность и даже «надпартийность», аполитичность и даже «надполитичность» армии отнюдь не были следствием личных качеств и взглядов вождей белого дела, а вытекала из глубинной сущности армии как воплощения идеи служения Белые вожди, естественно облеченные в военной обстановке диктаторскими полномочиями, и в этом качестве

507 о

сохраняли психологию «служения», а не «узурпации». Во многом это верно, особенно если применить это утверждение к таким вождям Белой борьбы как Деникину или Колчаку, действительно воспринимавших свою огромную власть как тяжкий крест, и продолжавших, в рамках старой русской военной традиции, рассматривать армию как внепартийную органицию. Другое дело, что реалии Гражданской войны были таковы, что «аполитичность» армии не могла не быть химерой. Антибольшевизм, по сути своей, уже представлял собой определенную политику.

Любопытную зарисовку политических идеалов белогвардейцев в ту пору оставил в своих воспоминаниях генерал-казак Н. В. Шинкаренко, к слову, сказать, по своим убеждениям - не-монархист: «За что воюем? Против чего, - это мы знали и ощущали отчетливо. Против изменников большевиков. Против всего сволочного для нас социализма, под какими бы названиями он ни шел. Против всех товарищей. И последним пунктом, против всех изменников сепаратистов, как бы они не звались, украинцами, гетманцами, петлюровцами или еще как. Тут все ясно. Но вот за что? Чтобы что именно сделать? Точных мыслей не имел никто из нас. А, оставаясь в области неточной и по существу своему инстинктивной, каждый из нас воевал за то, чтобы сделать жизнь и свою и других по возможности похожей на то, что было раньше до революции. Определялась эта похожесть ^{[507] [508] сообразно вкусам каждого. Но, вкусы - это мечты. На практике же, подчинение тому, что велит начальство. Непредрешающее... ».[509]}

«Быховский этап» сыграл важнейшую роль в последующей истории Белого движения. В Быхове были заложены основы программы Белого движения, сложились предпосылки для возникновения в недалеком будущем такой крупной антибольшевистской военной организации, как Добровольческая армия. «Быховцы» же стали вождями южнорусского Белого движения, занимая в течение всей гражданской войны самые крупные посты.

В самом, наверное, знаменитом романе о Гражданской войне - «Тихом Доне» Михаила Шолохова, справедливо говорилось о том, что в Быхове, «в женской гимназии, бесславно закончилось ущемленное историей корниловское движение. Закончилось, породив новое: где же, как не там, возникли зачатки планов будущей гражданской войны и наступления на революцию развернутым фронтом?»^[510]

Варианты побега из Быхова обсуждались с середины октября 1917 г. Был разработан план, предполагавший уход на Дон, однако до падения режима Керенского бегство для Корнилова было неприемлемо.^{[511] [512] [513] Победа Ленина воспринималась быховцами как неизбежное последствие пребывания}

512

у власти Временного Правительства; теперь вопрос о дальнейшем пребывании быховских заключенных в тюрьме перешел в совсем другую плоскость: бежать ли или ожидать неминуемого возмездия? Известие о приходе большевиков к власти сделало атмосферу в Быхове «все напряженнее. Слухи и всякого рода проекты, касавшиеся нас, становились все многочисленнее. Ставка явно агонизировала», - вспоминал быховец

513

подполковник А. Брагин. Быховец С. Н. Ряснянский оставил подробное и крайне информативное описание этого отрезка времени: «На всякий случай

мы все же запаслись оружием. Каждый имел у себя под подушкой револьвер, а некоторые и шашки или кинжалы. Коренной перелом в наши планы на будущее и настроение внесло известие о захвате власти в Петрограде большевиками. Наш арест был теперь совершенно бессмысленен. Перед большевиками мы не были ответственны и конечно суда их над собою не желали. И не ждали, ибо прекрасно понимали, что это будет не суд, а «стенка»...».^[514] 16 ноября заключенные узнали, что 8 человек, остававшихся еще под арестом, (генералы Деникин, Лукомский, Романовский, Корнилов и Марков, подполковник Брагин, капитан Роженко и депутат Госдумы Аладьин) будут отправлены специальным поездом на Юг. «Мы стали готовиться», - вспоминал Брагин.^[515]

События, однако, стали развиваться с лихорадочной быстротой. К Ставке стали стягиваться большевистские эшелоны, и угроза быть выданными озверевшей солдатской массе вновь стала для быховцев абсолютно реальной. Об отправке поезда с узниками на Юг уже никто не говорил. Быховцы решили бежать.

Верховный Главнокомандующий генерал Н. Н. Духонин, болезненно переживавший крушение армии, относился к своей судьбе как фаталист. Но Корнилов, в отличие от Духонина, был уже знаменем целого движения, поэтому его гибель была бы попросту бесполезна. Это понимал Духонин. Последним распоряжением Духонина как главковерха был приказ об освобождении корниловцев. Через адъютанта Корнилова Хан Хаджиева Духонин передал Лавру Георгиевичу «искренний привет» и пожелание счастливого пути. «Торопитесь!» -посоветовал Духонин быховцам.^[516]

Духонин осознавал, что этот приказ для него фактически означал смертный

517

приговор от представителей Советской власти. Вскоре Духонин стал жертвой самосуда, он был фактически растерзан солдатско-матросским отрядом, посланным из Петрограда по указанию В. И. Ленина с целью занятия Ставки в Могилеве, несмотря на попытки, причем с риском для собственной жизни, большевистского главковерха Н. В. Крыленко

518

воспрепятствовать этому, а выражение «отправить в штаб Духонина» стало означать расстрел без суда.^{[517] [518] [519] [520] [521] Гражданская война вступала в свои права, сея вокруг кровь и насилие.}

Прибывший на паровозе из Ставки полковник П. А. Кусонский в своем докладе подчеркнул, что необходимо оставить Быхов как можно скорее. Было решено: «Генерал Корнилов уедет с Текинским полком походным порядком. Генерал Деникин должен был отправиться пассажирским поездом через Гомель в Новочеркасск. Генерал Лукомский должен был отправиться пассажирским поездом через Могилев, Витебск, Смоленск, Москву, Рязань, Воронеж в Новочеркасск. Генералы Романовский и Марков должны были отправиться вместе с полковником Кусонским, на паровозе (на котором прибыл из Могилева в Быхов полковник Кусонский) в Гомель, а дальше пробираться в Новочеркасск. Все намеченное и было исполнено», -

520

рассказывал об этих событиях быховец генерал А. С. Лукомский. 19

521

ноября 1917 г. все арестованные генералы покинули Быхов. Последним, в ночь с 19 на 20 ноября покинул Быхов бывший Верховный Главнокомандующий русской армией генерал Л. Г. Корнилов.^[522]

В ночь 20 ноября 1917 г. во главе своего любимого Текинского полка, Корнилов походным маршем выступил из Быхова.^{[523] [524] [525] Отряду предстояло пройти более 1000 верст. Поначалу поход проходил успешно. Стремясь оторваться от возможного преследования, Текинский полк делал переходы}

524

по 80 верст в сутки. Однако советское командование предприняло ряд мер, чтобы не допустить текинцев на Дон, куда они стремились. 26 ноября 1917 г. у станции Писаревка полк натолкнулся на засаду. На следующий день при переходе железнодорожного полотна у станции Песчаники он был обстрелян из бронепоезда и понес большие потери. Текинцы пали духом и стали высказывать мысли о необходимости сдаться большевикам. Показательной была фраза одного из них: «Что мы можем делать, когда вся Россия большевик». В ответ на это Корнилов обратился к всадникам со следующими словами: «Я даю вам пять минут на размышление, после чего, если вы все- таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть

525

расстрелянным вами, чем сдаться большевикам». После такой умелой агитации, поддержанной некоторыми офицерами, полк продолжил свой путь. Однако вскоре у самого Корнилова пропала вера в благополучный исход похода.^[526] Л. Г. Корнилов принял решение добираться до Новочеркасска в одиночку. Выйдя к офицерам-текинцам, генерал сказал, что «он решил переодеться и под чужим паспортом ехать один на Дон». На вопрос, как быть полку? Корнилов ответил: «Постарайтесь во что бы то ни стало, как-нибудь

добраться ко мне на Дон». 1 декабря 1917 г., одетый в серую солдатскую шапку, черную вязаную куртку и защитные шаровары, с паспортом на имя беженца из Румынии Лариона Иванова, которым на всякий случай запаслись еще в Быхове,^{[527] [528] [529] Корнилов сел в поезд и уже 6 декабря благополучно прибыл в Новочеркасск, давно и с нетерпением ожидаемый всеми. Текинский же полк как боевая часть фактически перестал существовать. Всадники в массе своей потеряли веру в Корнилова, в чем важную роль играло и чувство безысходности, поскольку, как вспоминал участник похода, «когда они [участники похода. - Авт.] говорили, что вся Россия против нас, они были}

529

правы».

Следовавшие одиночным порядком генералы Лукомский, Деникин, Романовский и Марков прибыли раньше Корнилова, но, по совету Каледина,^{[530] [531] [532] первоначально (кроме Романовского, оставшегося в}

Новочеркасске при Алексееве), уехали на Кавказ и возвратились на Дон

531

лишь с появлением Корнилова. Эти генералы сразу стали претендовать на ведущее положение в «Алексеевской организации».

Нужно сказать, что исход генерала Корнилова из Быхова был предрешен уже давно и еще загодя московские общественные деятели прислали Л. Г. Корнилова сумму денег, необходимую для осуществления его побега. Для делегации московских общественных деятелей было очевидно, что в качестве военного руководителя добровольческого движения должен выступать именно харизматичный вождь Корнилов, а не «профессор»

532

Алексеев. По словам известного генерала, главнокомандующего войсками Уфимской Директории В. Г. Болдырева, Алексеев был «слишком скромен,

слишком буднично трудолюбив для такой бурной эпохи».^{[533] [534] [535] В свою очередь, генерал Д. В. Филатьев, автор историко-мемуарного исследования, посвященного сибирской контрреволюции, писал о том, что «Алексеева, зачинателя Белой борьбы, знала лишь русская интеллигенция, и то как начальника штаба в Ставке; ни как полководец, ни как сильный волей генерал во время революции и разрухи армии он не выдвинулся. Генерал Корнилов стал широко известен со времени своего выступления против Керенского, но для солдат, рабочих и, пожалуй, для крестьян эта известность носила одиозный характер. Генерала Деникина, вне военных кругов, никто}

534

не знал...».

Первоначально из среды общественных деятелей была подана идея о необходимости устранения от должности генерала Алексеева и возглавлении всей организации в лице генерала Корнилова. Эта идея, если верить воспоминаниям осведомленного генерала С. М. Трухачева, горячо поддерживалась «молодыми Быховцами», т. е. генералами И. П. Романовским и С. Л. Марковым, считавшими, что во главе добровольческого движения должен быть именно Л. Г. Корнилов, популярный в армейской

535

среде.

У офицеров, стоявших у истоков добровольческой организации, такие идеи вызывали серьезные опасения, поскольку подавляющее большинство добровольцев приезжали на Дон, привлеченные именем Алексеева, а об участии в движении Корнилова стало известно лишь недавно. Подобная нестыковка могла привести к распаду лишь зарождавшейся армии, ибо офицеры, уже вступившие в добровольческую организацию, к началу декабря 1917 г., еще до появления на Дону генерала Л. Г. Корнилова, видели именно в Алексееве вождя добровольческого движения.

Именно из опасения раскола «Алексеевской организации» делегация добровольцев направилась к общественным деятелям - П. Н. Милюкову, М. М. Федорову, П. Б. Струве, Г. Н. Трубецкому. В результате беседы офицерам удалось убедить политиков в том, что имя и авторитет Алексеева необходимы для армии, в которой, как вспоминал мемуарист, и Алексеев, и Корнилов остались «в тех ролях, к которым каждый из них был наиболее приспособлен».^{[536] [537] Алексеев и Корнилов стали трудиться вместе, оставшись в одной организации.}

Уже после первой встречи Корнилова с Алексеевым стало ясно, что эта совместная работа будет складываться очень непросто. О чем говорили между собой генералы неизвестно, но, по словам очевидцев, «расстались они

537

темнее тучи». Между генералами существовала сильнейшая личная неприязнь.^{[538] [539] Алексеев - основатель добровольческой организации на Дону, естественно хотел играть первую роль; Корнилова он не переносил, считая того человеком неуравновешенным, сумасбродным и непригодным на}

539

первые роли. Алексеев же пустил по поводу Корнилова крылатую характеристику: «человек с сердцем льва, но с умом барана».^[540]

В свою очередь Корнилов ненавидел Алексеева, поскольку не мог простить его роль при ликвидации выступления А. М. Крымова на Петроград и свой арест в Могилеве.^[541] Кроме того, прямолинейный Корнилов считал

дипломатичного Алексеева двуликим и ненадежным человеком. По точному замечанию князя Г. Н. Трубецкого, «недавнее прошлое служило не к объединению, а к усилению внезапной антипатии между генералами».^{[542] [543] [544]} Сработаться совместно им было очень трудно. Их неприязнь, соперничество,

544

ссоры грозили развалить армию.

Общественный деятель М. М. Федоров вспоминал: «К сожалению, разность характеров М. В. Алексеева и Л. Г. Корнилова, своеобразная властность каждого из них являлись серьезным препятствием к достижению необходимого сходства мыслей и действий, а следовательно и прочного соглашения. Положение ухудшалось недобросовестной работой штабов, постоянно обострявших отношения между генералами вместо того, чтобы способствовать умиротворению ради великой цели - спасения Родины. Дело несколько раз доходило до разрыва, казавшегося однажды неизбежным».^[545]

Советский историк И. Разгон видел причину конфликта Алексеева и Корнилова лишь в склонности Корнилова к интригам, «мелком тщеславии» и «карьеризме» Л. Г. Корнилова, пытавшегося играть «роль российского Наполеона».^[546] В свою очередь, по утверждению ярославского историка В. П. Федюка, главная причина конфликта между генералами состояла в том, что оба они принадлежали к совершенно разным поколениям русского генералитета. Алексеев был из тех генералов, кто большую часть жизни

провел за штабным столом, Корнилов - из тех, кто выдвинулся в годы мировой войны и революции. Причем, как бы к этому не относился сам Корнилов, именно революция сыграла в его судьбе решающую роль. По утверждению Федюка, «Алексеев был профессионалом высочайшего класса,

547

Корнилов же больше - он был лидером, знаменем, вождем». Представляется, что оба генерала были по-своему правы: Корнилов был убежден, что он и только он может стать фигурой, которая сплотит вокруг себя всех, не признавших Советскую власть; Алексеев, думается, полагал, что он имеет все основания на то, чтобы возглавлять организацию, им же созданную, и был уверен, с одной стороны, в неспособности Корнилова к созидательной работе, а с другой - в том, что Л.Г.Корнилов «проваливает» любое начинание, связанное с его именем.

Между генералами не было и согласия по вопросу о методах борьбы с большевиками: Корнилов, как писалось ранее, стоял за крутые меры, в то время как Алексеев хотел бороться, не применяя террора, опасаясь, что при этом неизбежно пострадают невинные люди. Известна фраза Корнилова: «Пусть надо сжечь пол-России, залить кровью три четверти России, а все- таки надо спасти Россию! Все равно когда-нибудь большевики пропишут неслыханный террор не только офицерам и интеллигенции, но и рабочим, и

548

крестьянам».

Личные противоречия между генералами ликвидированы не были. Сама организация в тот момент была такая маленькая, что ужиться вместе в ней двум бывшим Верховным Главнокомандующим всей русской армии было очень трудно. Алексеев, распоряжавшийся финансами, был крайне бережливым человеком и урезывал Корнилова во всех его запросах. Между тем в конце 1917 г. можно было купить за бесценок оружие, патроны, снаряды - все, что угодно. Алексеев боялся прогадать и не хотел принимать участия в таких авантюрных сделках, что вызывало раздражение у ^{[547] [548]}

Корнилова и порождало новые ссоры между двумя руководителями армии. Область компетенции между генералами также не была и не могла быть точно разграничена, на почве чего все время происходили трения.^[549] В результате уже в первые дни отношения Алексеева и Корнилова находились на грани разрыва.^[550] Корнилов указывал, что по мере расширения организации невозможность существования у армии двух руководителей, не подчиненных один другому, будет становиться все более очевидной. Сознавал это и Алексеев, предложивший Корнилову возглавить формирование Добровольческой армии на Кубани, в то время как Алексеев будет заниматься этим на Дону. Корнилов категорически отказался, заявив, что «Если бы я на это согласился, то, находясь на таком близком расстоянии друг от друга, мы, Михаил Васильевич, уподобились бы с Вами двум содержателям балаганов, зазывающих к себе публику на одной и той же ярмарке».^{[551] [552] [553] Корнилов всей душой стремился к самостоятельной работе, стремясь уехать в Сибирь, в которой, по его убеждению, «можно будет поставить дело широко». На Юге же, как он полагал, «с делом легко справится и один генерал Алексеев». Корнилов, по словам Лукомского, «всей душой и сердцем стремился в Сибирь, хотел, чтобы его отпустили, и к работе по формированию Добровольческой армии на Дону относился без особого интереса», не веря в успех работы на Юге России, «где придется создавать дело на территории казачьих войск и, в значительной степени зависеть от}

552

войсковых атаманов». Руководитель интендантской службы

Добровольческой армии Н. Н. Богданов вспоминал, что в те дни Л. Г. Корнилов «то проявлял кипучую деятельность и входил во все детали, то

553

бросал дело и относился безучастно».

Корниловым были предприняты и конкретные шаги в отношении подготовки базы для разворачивания антибольшевистского сопротивления в Сибири: в частности, в Сибирь был отправлен генерал от инфантерии В. Е. Флуг, перед которым была поставлена и четкая задача: «сгруппировать и сорганизовать на местах элементы, одушевленные идеей борьбы с германо- большевизмом, произвести учет живой силы, могущей принять вооруженное участие в этой борьбе, разрешить вопросы ее снабжения, а также действия ее в тесной связи с политическими группами, которые, в случае свержения советской власти, могли бы принять на себя задачи управления».^[554] По приезду в Новочеркасск Флуг начал обход генералов, стоявших у истоков вооруженной борьбы на Юге. Однако, и Алексеев, и Каледин ограничились, по его словам, «полуобещаниями», в то время как генерал Корнилов спросил его напрямую: «Согласны ли Вы принять на себя военно-политическое поручение, сопряженное с опасностью для жизни?», и на утвердительный ответ Флуга заговорил «об огромном значении, придаваемом им, в деле борьбы с советами, Сибири, как более надежной базы сравнительно с территориями Юго-Востока России с их полуразложившимся в моральном отношении населением».^[555] Несмотря на первоначальные возражения Алексеева, выступавшего против миссии Флуга и полагавшего, что поездка будет и очень дорогой, и даже в случае ее удачи она не окажет непосредственного воздействия на начинания Добровольческой армии, в январе 1918 г. он все-таки дал, «хотя и без большой охоты», и после настойчивых упрашиваний Корнилова, согласие на поездку В. Е. Флуга в Сибирь.^[556] Деятельность делегации, помимо Флуга состоявшей еще из нескольких человек, была достаточно успешной, что во многом было обусловлено строжайшей конспирацией, которая соблюдалась неукоснительно. Несмотря на то, что Флугу так и не удалось в течение всего

547

548

1918 года связаться с белым Югом, на который он прибыл лишь в апреле

1919 г., сама деятельность его миссии, успешно занимавшейся объединением и укреплением антибольшевистских подпольных организаций Сибири, может быть отнесена, по обоснованному утверждению историка А. В. Ганина, к одной из ярких страниц истории Белого движения.^{[557] [558]}

Несмотря на существовавшие между Алексеевым и Корниловым разногласия по практически всем вопросам добровольческого движения, необходимость совместной работы двух генералов была в тот момент очевидной и для генералитета и для общественных деятелей. М. М. Фёдоров вспоминал, что «для московской делегации было ясно, что разделение армии и выход из нее какого-либо из ее вождей, за которым неизбежно последовала часть армии, явилось бы крушением всего добровольческого движения». Поэтому общественные деятели направили все усилия на устранение возникших между Корниловым и Алексеевым трений.^[559] Особая роль здесь принадлежит П. Н. Милюкову и А. И. Деникину. Если личные симпатии Милюкова в этом споре генералов были, по его словам, «целиком на стороне ген. Алексеева»,^[560] с которым у него сложились хорошие отношения,^[561] то Деникин, несмотря на отдельные колебания, о которых будет сказано ниже, поддерживал линию Корнилова. А. И. Деникин, понимая необходимость для армии Алексеева и Корнилова, и поэтому, считая своим долгом «примирять обе стороны и сглаживать, насколько возможно, возникавшие недоразумения»,^[562] сумел, пользуясь своим влиянием у Л. Г. Корнилова, оказать на последнего «умиротворяющее влияние» и убедил Корнилова в

возможности работать вместе с Алексеевым.^[563] Британский историк Г. Катков полагал, что именно Корнилов в конфликте с Алексеевым проявил готовность пойти на компромисс, и это следует, по мысли ученого, «поставить в заслугу» Л. Г. Корнилову, несмотря на то, что Алексеев, по Каткову, «не поддержал его в критический час [августовского выступления 1917 г. - Авт.]».^[564] Думается, что в большей степени можно говорить о том, что в данной ситуации склонность к уступкам проявил создатель добровольческой организации - Алексеев.

Позднее генерал А. С. Лукомский упрекал Деникина в том, что тот сделал все возможное к примирению Алексеева и Корнилова, не осознав, что «нельзя соединить несоединимое». Лукомский писал, что «если бы Корнилов уехал, то Вы [А. И. Деникин. - Авт.], совместно с Алексеевым, вели бы дело на Юге России, а Корнилов сумел бы лучше Колчака повести дело в

Сибири».^{[565] [566]}

Однако вряд ли бы «умиротворяющее влияние» Деникина могло бы подействовать в должной мере, если бы общественные деятели не выставили ультиматум, сводившийся к тому, что руководители антибольшевистского движения могут рассчитывать на моральную и материальную поддержку лишь при условии, что Корнилов, Каледин и Алексеев будут работать на юге России совместно, распределив между собой роли и подписав составленное ими совместно соглашение. При этом было указано, что только после того, как это соглашение состоится и, подписанное всеми тремя генералами, будет передано представителям Англии и Франции, можно рассчитывать на

566

получение денежной помощи от союзников.

Почему генералы в тот момент прислушивались к представителям московской делегации? Ведь сам Корнилов называл общественных деятелей «политическим хламом»?^[567] Объяснялось это тем, что «политики» в глазах триумвирата представляли русскую общественность, выражали настроение массы либерально настроенной интеллигенции, и в революционное время игнорировать их мнение казалось невозможным. Кроме того, именно общественные деятели доставали для Добровольческой армии столь необходимые для ее существования деньги и обеспечивали связь с союзниками, без помощи которых освобождение России от большевиков казалось немыслимым и едва ли не предательским.

Результаты общественной деятельности политиков при Добровольческой армии подытожил Деникин: «Сами они стремились принести пользу нашей армии, но за ними не было никого: Московский центр, по-видимому, забыл и своих представителей на Дону, и свои обязательства в отношении Добровольческой армии».^[568]

Как бы то ни было, генералы и общественные деятели после долгих и тяжелых переговоров убедили Алексеева и Корнилова подписать соглашение об обязательстве работать вместе. Это соглашение состояло в том, что был создан триумвират Алексеев-Корнилов-Каледин, принявший на себя руководство всеми делами добровольческого движения. О существовании триумвирата было известно лишь очень ограниченному числу лиц.^[569]

В ведение генерала Л. Г. Корнилова было предоставлено военное командование Добровольческой армией, ее пополнение, назначение командного состава и решение вопросов о плане военных действий. Вопросы внешних сношений, гражданского управления и снабжения армии всем необходимым были возложены на генерала М. В. Алексеева. Генералу А. М. Каледину вверялись все вопросы, связанные с пребыванием

Добровольческой армии в пределах Донской области и с установлением отношений Добровольческой армии с Донской армией и управлением краем.

При триумвирате, являвшемся органом, разрешавшем все вопросы добровольческого движения, в помощь ему и для установления связи с общественной Россией и казачеством возникал Донской гражданский совет в составе прибывших на Дон членов Московского центра и представителей казачества.^{[570] [571] [572] Триумвират, по определению Деникина, «представлял из себя в скрытом виде первое общерусское противобольшевистское правительство». Деникиным же был набросан проекта «конституции» Добровольческой}

571

армии, определявшей пределы компетенции каждого из трех генералов.

Реально триумвират явился следствием компромисса между Алексеевым и Корниловым, Каледин же, по неточному, как кажется, замечанию А. В. Венкова, был оттеснен в сторону от «высокой политики» и

572

играл побочную роль. Дело в том, что широкому кругу людей о существовании триумвирата стало известно лишь после выхода в свет историко-мемуарной книги Деникина «Очерки русской смуты». Он же впервые и употребил понятие «триумвират». Что же касается Каледина, то, по утверждению Деникина, «Никому из нас - ни самому Каледину, ни российской общественности, ни воинам-добровольцам и в голову не приходило возглавление добровольческих общерусских формирований атаманом Калединым. Потому что мы выполняли общероссийскую задачу и должны были быть свободны. Смотря, как сложится обстановка, мы могли идти на Кубань, в Сибирь, тогда как Каледин представлял областное начало и, видя в своем избрании некое провиденциальное значение, мог бороться только с донским казачеством. А трагедия тогда состояла в том, что оно бороться не хотело. И потому Каледин был безвластен, бессилен и связан по

573

рукам и ногам...».

Нужно сказать, что отношения между Алексеевым и Калединым, бывшие почти приятельскими в начале существования добровольческой организации, после прибытия Корнилова стали более холодными и официальными. В связи с передачей значительной части полномочий от Алексеева Корнилову, необходимость видеться М. В. Алексееву и А. М. Каледину стала возникать реже. Однако Каледин при всяком удобном случае подчеркивал, что у него «от Михаила Васильевича нет никаких секретов». Вместе с тем Каледин особо оговаривал необходимость получения им каждую пятницу информации о численности личного состава

Добровольческой армии. Вопросы военно-оперативного характера, особенно связанные с участием Добровольческой армии, разбирались и решались с участием всех трех генералов. Совещания эти проходили преимущественно в атаманском дворце. Любопытно, что, как свидетельствовал осведомленный мемуарист, «насколько генерал Алексеев всегда охотно отзывался на приглашение во дворец - настолько же генерал Корнилов по тем или иным соображениям уклонялся от них, предпочитая разрешение разных вопросов у

574

себя в штабе на Дворцовой площади [Новочеркасска. - Авт.]». Можно говорить о том, что отношения Корнилова и Каледина носили исключительно деловой характер и в них не было какой-то особой теплоты. Корнилов считал Каледина «мямлей», утверждая, что тот отнимает у добровольцев драгоценное время «своими разговорами! Он своей нерешительной и двойственной политикой доведет дело до того, что с ним

575

поступят так же, как с покойным Духониным!»

Соглашение, заключенное между Алексеевым и Корниловым, было очень зыбкое. Первая роль Корнилова в триумвирате была очевидна, по ^{[573] [574] [575]}

словам Деникина, найденная конструкция была «исключительно

психологическим средством», позволившим Алексееву сдаться, сохранив при этом лицо. По оценке биографа Каледина, видного донского деятеля Н. М. Мельникова, для Добровольческой армии создание триумвирата имело «большое благотворное значение, с самого начала разграничив функции двух вождей, имевших разные характеры, и устранив тем самым возможность серьезных трений».^{[576] [577] В действительности же трения так никогда и не были преодолены. После напряженных и нервных переговоров Алексеев сдал командование Корнилову и вскоре потерялся в сиянии славы нового командующего. Речь, думается, идет не только о том, что Алексеев пошел на уступки, исходя из интересов дела, но и в усталости генерала от оказываемого на него извне давления, имевшего своей целью убедить М. В. Алексеева в необходимости присутствия Корнилова не просто в руководстве организации, но и в роли ее вождя. Возможно, доля справедливости есть и во мнении, высказываемом офицерами-фронтовиками еще в Действующей армии, о том, что Алексеев «слаб характером», «совсем разработался и}

577

сильно сдал». Как бы то ни было, М. В. Алексеев согласился уступить Корнилову пост вождя порожденной энергией самого Алексеева армии. Полушутя-полусерьезно Алексеев говорил в те дни: «Лавр Георгиевич забрал у меня все лавры и все Георгии».^{[578] [579] Вместе с тем, нужно обратить внимание на то, что упомянутое троевластие было рассчитано в большей степени на перспективы будущего времени, когда Добровольческая армия будет занимать большую территорию, чем Дон, чего не произошло до самой}

579

смерти атамана Каледина. Все же, что важно отметить, в системе Добровольческой армии теперь возникала абсолютно абсурдная ситуация: штаб Добровольческой армии и штаб генерала Алексеева - в составе которого был Политический отдел, занимавшийся политическими

580

вопросами, - существовали одновременно, причем деятельность последнего, как уже говорилось ранее, вызывала у Корнилова большое раздражение. В составе Политического отдела работали С. С. Щетинин, В. Н. Муравьев и Н. С. Арсеньев. Князь Г. Н. Трубецкой, крупный чиновник Министерства иностранных дел, рекомендованный Алексееву Милюковым, на предложение М. В. Алексеева стать во главе отдела ответил отказом, убедившись, что «там дела то почти нет, что Алексеев все сосредоточил в

581

своих руках». Деятельность сотрудников отдела Арсеньева и Муравьева, по словам Трубецкого, сводилась к расклейке агитационных листовок и афиш, призывающих население к поступлению на службу в

582

Добровольческую армию. По словам полковника Л. Н. Новосильцева, «двойственность штабов, - чины которых боролись друг с другом за «первородство», раздували междоусобную вражду, находили повод для взаимных придирок и пытались поставить один штаб в зависимость от

583

другого, -... вредила делу». Эта «двойственность», о которой говорит мемуарист, получила продолжение и в дальнейшем, когда после гибели генерала Корнилова, восприемником его власти станет А. И. Деникин, при котором сохранится дуализм власти. Взаимное уважение, существовавшее между Алексеевым и Деникиным, сглаживало противоречия, сохранившиеся между штабами, и помогало в работе.

Однако в отношениях Корнилова и Алексеева все было иначе. Каждый из вождей армии был в какой-то мере запрограммирован на конфликт: Алексеев не ждал ничего хорошего от Корнилова, и наоборот. Разница проявлялась в том, что в интересах дела Алексеев старался строить свои ^{[580] [581] [582] [583] отношения с Корниловым сдержанно и осторожно, не желая обострять конфронтацию. Другое дело Корнилов: Л.Г.Корнилов, человек вспыльчивый и неуравновешенный, не пытался соблюдать даже видимость корректности по отношению к Алексееву, дело доходило даже до угрозы ареста}

584

М.В.Алексеева и его сына; между генералами постоянно возникали ссоры по вопросу о пределах компетенции каждого из них. Во время одного из таких разбирательств, затеянного во время важного совещания, Деникин не вытерпел и со словами: «Чёрт знает, что такое! В такое время заниматься подобными разговорами!» вышел из комнаты, хлопнув дверью. Это

585

несколько пристыдило генералов, которые, наконец, замолчали. По словам Деникина, по окончанию совещания Корнилов пригласил его в свой кабинет, и, «вместо разноса, который я заслужил, признал, что он по существу был не прав...».^{[584] [585] [586] Однако аналогичные сцены не прекращались и в дальнейшем. Более спокойный Алексеев являлся полной противоположностью эмоциональному Корнилову, который зачастую был незаслуженно резок с М.В.Алексеевым. В интересах дела Алексеев старался сдерживаться и не давать выхода гневу, но его настроение передает реплика, сказанная «бесконечно грустным тоном: «Как тяжело работать при таких условиях!»[587] В письмах к жене Алексеев говорил о нервном поведении, «навязанного мне на шею» Корнилова, который, «как и раньше, доставляет много огорчений, внося скверный привкус и развал во все, чего он касается». [588] Постоянные склоки между двумя вождями армии привели, по некоторым свидетельствам, к тому, что в офицерской среде скоро наметилось разделение на}

589

«корниловцев» и «алексеевцев».

«Алексеевцы» группировались около штаба, впоследствии около 1-го офицерского полка, к ним примыкала значительная часть офицерства и генералитета, ядром «корниловцев» был Корниловский ударный полк.^{[589] [590]} В то же время, видимо, не следует преувеличивать роль этого размежевания в общем деле строительства армии. Несмотря на вышесказанное, армия была предана Корнилову как военному вождю армии и в этом отношении представляла собой единое целое.^{[591] [592] [593] По утверждению Деникина, трения, которые происходили между Алексеевым и Корниловым, находили прямое отражение только среди политиканствующего привилегированного офицерства, близкого к двум вождям армии и создавшего разделение на}

592

«корниловцев» и «алексеевцев». Доброволец полковник И. Ф. Патронов, служивший в бюро формирования армии, писал: «В то время, мы, добровольцы, об этом [розни между Алексеевым и Корниловым. - Авт.] мало или совсем не знали. Мы считали, что за обоими генералами столь большой моральный и преемственный авторитет, что вопрос о первенстве казался несущественным. Мы знали, что командует нами Корнилов, с ним пойдем в бой, а там где-то на верху, где большая политика и разные сложные вопросы, работает Алексеев. Он дальше от нас, мы его редко видим, но без него

593

немыслима была бы наша армия».