§ 1. Политические лозунги Добровольческой армии и отношения с германскими оккупационными силами

Принявший после гибели генерала Л. Г. Корнилова верховное командование Добровольческой армией генерал А. И. Деникин сразу же оказался в необычайно трудном положении. Смерть признанного лидера армии, зародившая сомнение в успехе даже у самых храбрых и стойких бойцов, крушение предварительных расчетов белых - все это делало задачу Деникина крайне трудной.

1385

что на Дону, а в мае 1918 - и на Тамани, произошла целая череда антисоветских восстаний, способствовавших сохранению Добровольческой армии как вооруженной силы. Можно смело говорить о том, что этими восстаниями армия в буквальном смысле слова была спасена. Определяющую роль в успехе восстаний сыграла германская оккупация,^[1385] значение которой в деле антибольшевистской борьбы 1918 года трудно преувеличить. Так казачий генерал А. А. Смагин в своих воспоминаниях утверждал, что после неудачи Ледяного похода силы добровольцев «потонули» в волне большевизма, и несомненно, что на этом «гражданская война в России была бы закончена, если бы на сцену не выступил новый

1387

фактор. Этот фактор был немцы». Безусловно, что немцы уже одним своим присутствием в регионе стали своеобразным гарантом безопасности для антисоветских сил. Однако нельзя сбрасывать со счетов и отряд полковника М. Г. Дроздовского, шедший с запада на соединение с Добровольческой армией. В Ростов немцы и дроздовцы вступили

1388

одновременно.

1389

выражался казачий националист Г. Л. Еременко. Именно казачество стало на ближайшие полтора года Гражданской войны на Юге, как выразился Главком красных войск С. С. Каменев, «главным источником сил Деникина».^{[1386] [1387] [1388] [1389] Действительно, так оно и было, пока казачьи интересы и «русские» - т. е. в данном случае интересы деникинцев, не начинали входить в противоречие. Казаки были готовы очистить край от большевиков, мешавших им жить «по старине», но идти за пределы края, в массе своей, были не готовы - сказывалась пресловутая «пограничная болезнь» казачества, как назвал ее генерал Краснов.[1390] Численность Добровольческой армии резко возросла, и ситуация на фронте борьбы с большевизмом казалось уже не столь безнадежной.}

Внутрирегиональная обстановка складывалась гораздо сложнее. Тут белым приходилось учитывать целую сумму факторов. С одной стороны

приходилось выбрать какую-то линию поведения в отношениях с немцами, оккупировавшими огромные территории, находившиеся в непосредственном соприкосновении с районом базирования Добровольческой армии. С другой стороны важную роль должны были играть и играли отношения с Всевеликим войском Донским, атаманом которого был в то время генерал П. Н. Краснов. Армия вернулась на Дон, чтобы вновь начать освобождение Кубани. Население Дона встречает добровольцев совсем по-другому, не так,

1392

как в феврале, в дни Ледяного похода. Отныне донцы и добровольцы - союзники.

В то же время все еще немногочисленная армия не имела своей базы, находясь на Дону на положении гостей. Кроме того, не приходилось забывать и об Украине, на которой началась непродолжительная эпоха гетманата П. П. Скоропадского. И как венец всего вышеперечисленного предстояло ответить на вопрос об ориентации: нужно ли белым сохранять доктринерскую верность союзникам или попытаться использовать в качестве реальной антибольшевистской силы германцев - недавних противников России по продолжающейся еще мировой войне, германцев, являвшихся

1393

фактическими хозяевами положения на Дону.

1392 - i

и нет тыла...», а «три капитальнейших вопроса» - «единство фронта,

внешняя «ориентация» и политические вопросы» в значительной степени лишали тогда и в дальнейшем Белое движение «его единства, ясности и, следовательно, необходимой силы».^{[1391] [1392] [1393] [1394]}

Деникину предстояло решить очень сложную задачу. Любой ценой необходимо было предотвратить политический раскол в армии. Это можно было сделать, только исключив из повестки дня публичные дебаты по вопросу о будущем государственном устройстве России. В этой ситуации

лозунг «непредрешения», обозначенный еще во время Быховского сидения, выглядел идеальным.^{[1395] [1396] [1397] Лично для самого Деникина политика}

«непредрешенчества» в сложившейся ситуации казалась самой честной и

- 1397

справедливой.

Поначалу добровольцы, возглавленные Корниловым, отличались достаточно демократическими взглядами (монархисты, по утверждению

1398

историка Р. М. Абинякина, оказались в меньшинстве), но после гибели генерала Корнилова - в чем-то сакральной фигуры для белых - влияние в армии переходит к монархистам и лозунг созыва Учредительного Собрания становится во многом фиктивным,^[1398] не пользуясь популярностью у большинства добровольцев.^[1399] Это оттолкнуло от Добровольческой армии какую-то часть офицерства, видевших в армии защитницу «учредилки».^[1400] Последнее обстоятельство свидетельствует о том, что «непредрешенчество» имело под собой не только политические причины, но и внутренние: в политическом отношении армия не была абсолютно однородна.^[1401] Однако все же неоспоримо то, что значительная масса офицерства исповедовала монархические взгляды. В этой ситуации огромной важностью обладала личная позиция Деникина, сознательно игнорировавшего настойчивые призывы представителей русской общественности провозгласить какой-либо партийный лозунг и твердо придерживавшегося принципа «непредрешенчества».

В объявлении от 10 апреля 1918 г. генерал А. И. Деникин высказал идеи, схожие с январской программой генерала Корнилова: «На страже порядка и законности стоит Добровольческая армия. С большевиками - изменниками и предателями Родины, разрушившими армию, разорившими Россию, и предавшими ее немцам, Добровольческая армия ведет борьбу, имея своей задачей уничтожение в России большевизма и установление в ней того строя, который признает будущее Всероссийское Учредительное собрание. [курсив мой. - Авт.] С мирными же жителями, не выступающими против армии и не оказывающими ей сопротивления, Добровольческая армия войны не ведет».^[1402]

Также в Лежанке под гром большевистской артиллерии Деникин составил первое политическое обращение к русским людям, в котором говорилось об истории возникновения Добровольческой армии и, в частности, о том, что «Будущих форм государственного строя руководители армии (генералы Корнилов, Алексеев) не предрешали, ставя их в зависимость от воли Всероссийского Учредительного Собрания, созванного по водворении в стране правового порядка». В обращении содержался призыв бороться «за право свободно жить и дышать в стране, где народоправство должно сменить власть черни» и «в этот грозный час напрячь все силы, чтобы немедля сорганизовать кадры будущей армии, в единении со всеми государственно-мыслящими русскими людьми, свергнуть гибельную власть народных комиссаров».^[1403] В этом и состояла суть доктрины «непредрешения». Деникин «непредрешение» понимал как предопределение невмешательства армии и своего собственного в настоящую и будущую политическую жизнь страны. Для М. В. Алексеева «непредрешение» означало, вероятно, «умолчание» грядущей реставрации монархического строя в России.^[1404]

Можно сказать, что после гибели Корнилова в Добровольческой армии наметилось два течения: одно - умеренно либеральное, олицетворяемое Командующим Добровольческой армией Деникиным и его начальником штаба генералом И. П. Романовским; второе же - умеренно-консервативное, ярким выразителем идеологии которого являлся Верховный Руководитель Добровольческой армии генерал М.

Отметим, что дуализм власти, т. е. разделение компетенций вождей армии - Алексеева и Деникина - на политическую и военную соответственно, сохранялся вплоть до смерти М. В. Алексеева. Также Алексеев сохранил за собой контроль за финансами армии и продолжал распоряжаться сбором средств на ее содержание.^[1405] Если верить воспоминаниям Деникина, «такой своеобразный дуализм» был возможен благодаря абсолютному доверию генералов друг к другу, между ними за все время ни разу даже не было ни одного разговора о пределах власти. Особо А. И. Деникин подчеркивал, что «щепетильность в этом отношении ген. Алексеева была удивительна - даже во внешних проявлениях».^[1406] Но если фигура Алексеева была вне подозрений, он довольствовался своим положением в системе белого Юга, вовсе не пытаясь узурпировать у Деникина его власть, то о его сотрудниках того же сказать нельзя. В начале июня 1918 г. Алексеев переехал из Мечетинской, где остался Деникин, в Новочеркасск. Некоторое время вожди армии сносились друг с другом лишь письменно. Как раз в это время начали происходить некоторые события, которые, представляется, заслуживают внимания.

По ряду свидетельств, между чинами штабов, по прежнему существовавших и у Деникина, и у Алексеева, существовала острая конкуренция. И хотя между генералами существовало взаимное уважение, случаи вмешательства одним руководителем в сферу другого имели место. Чины штабов, как свидетельствовал осведомленный мемуарист полковник С. Н. Ряснянский, зачастую старались «раздувать всякий инцидент в ссору с тем, чтобы устранить одно из указанных лиц или свести его в подчиненное к другому положение».^[1407] Московский историк В. Ж. Цветков справедливо назвал таких людей «армейскими интриганами», распускавшими необоснованные слухи и пытавшимися спровоцировать раздор между вождями армии.^[1408] Чаще всего такие попытки были бесплодны, разбиваясь о нежелание вождей армии идти на ненужный конфликт. Ключевой фигурой в разжигании подобных «страстей» был начальник вновь сформированного 1 июня 1918 г.

Лисовой ревниво следил за тем, чтобы политические сведения о положении в России и в частности на Дону, поступали лишь к его патрону, а не к представителю Деникина на Дону генералу Е. Ф. Эльснеру.^[1412] Как следствие, политическая информация зачастую поступала к Деникину в том виде, в каком ее находил нужным преподнести Алексеев. Помимо этого Лисовой всевозможными путями переманивал в состав ВоенноПолитического отдела сотрудников Штаба Добровольческой армии, прельщая их высокими окладами и перспективами служебного роста, в виду того, что события, по мнению Лисового, выдвинут Алексеева «на более широкие горизонты».^[1413] В письмах начальнику Штаба Добровольческой армии генерал-майору И. П. Романовскому Лисовой утверждал, что «объединение общественных, военных и политических сил вокруг имени генерала Алексеева совершается все с большей определенностью; точно так же, как и столь существенные теперь для нас симпатии союзников - склоняются к этому же имени. Есть все основания предполагать, что эти настроения на днях реализуются в форме определенных предложений генералу Алексееву, и я лично не вижу ни одного предлога, под которым генерал Алексеев мог бы или желал от них уклониться».^[1414] Доказывая самостоятельность Военно-политического Отдела, Лисовой размещал в печати объявления от его имени, что вызвало решительное противодействие Штаба Добровольческой армии и лично Деникина, воспретившего Лисовому впредь публиковать что-то подобное, поскольку подобные объявления приоткрывают завесу над тайной армии - существовавшим между Деникиным и Алексеевым договором о пределе компетенций.^[1415] Из того же сообщения в газетах Деникин узнал о том, что за Алексеевым закреплен титул «Верховный руководитель Добровольческой армии». По словам

А.И.Деникина, «в моих глазах моральное главенство ген. Алексеева было и без того [т. е. без титула «Верховного руководителя. - Авт.] неоспоримым», Командующему «казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно».^[1416] Помимо всего прочего, Лисовой, прикрываясь авторитетом Алексеева, пытался вести себя и как значимая и самостоятельная политическая фигура, позволяя себе чересчур смелые политические заявления. В частности, в июле 1918 г., в Харькове Лисовой дал корреспонденту местной газеты интервью, в котором заявил о том, что «Добровольческая армия вся монархическая, идея Учредительного собрания давно похоронена и монархическая платформа - единственная, на которой стоит армия в целом... ».^[1417]

Несмотря на сомнительные политические игры сотрудников Алексеева, постепенно все же фигура Деникина начинает выходить на первый план, в его руках находилась реальная сила - армия. Комментируя сложившийся на Юге России дуализм власти, А. И. Деникин говорил в частной беседе: «армия идет туда, куда я прикажу, Алексеев получает также приказы, как и другие, его дело только политическое и финансовое».^[1418] При таком соотношении сил, как писал осведомленный генерал А. С. Лукомский, «Фактически скоро Алексеев потерял всякое значение, оставаясь лишь номинально «Верховным Руководителем», и стал готовиться к отъезду в Сибирь для возглавления там антибольшевистского движения, наметив себе в начальники штаба генерала А. М. Драгомирова.^[1419] Думается, что Лукомский не вполне точен, оценивая реальный вес Алексеева в системе армии, но также правда и то, что политик и военный масштаба Алексеева мог и должен был рассчитывать на самостоятельный фронт работы, что при «дуализме» власти, а проще говоря - при фактическом главенстве Деникина, было на Юге России невозможно. Поэтому понятно, что Алексеев стал готовиться к тому, чтобы переехать в Сибирь, где он мог рассчитывать на большие, чем на Юге, перспективы. По иронии судьбы такие же планы в свое время были и у Корнилова, бывшего с Алексеевым в плохих отношениях.^{[1420] [1421]} И если Корнилову уехать в Сибирь не дали «общественные деятели», то Алексееву в этом помешала смерть. Ранее говорилось о том, что Алексеев с Корниловым не переносили друг друга. Судя по всему, не более чем корректным и уважительным было отношение Алексеева и к Деникину, о котором по некоторым свидетельствам М. В. Алексеев в своем кругу

1422

говорил, что у того «душа писаря».

Однако несмотря ни на что авторитет М. В. Алексеева в глазах всех был неоспорим. Работая с утра до вечера, Алексеев вел сношения с союзниками, с политическими партиями и финансовыми кругами, налаживал, по возможности отношения с Доном, и, по словам Деникина, «своим авторитетом и влиянием стремился привлечь отовсюду внимание и помощь к горячо любимой им маленькой армии».^{[1422] [1423] Предоставив Алексееву политику, зная вместе с тем, что никакого важного решения, изменяющего позицию Добровольческой армии, М. В. Алексеев не предпримет, не переговорив с ним, Деникин, по его собственным словам, «со спокойным}

1424

сердцем мог вести армию в бой».

По своим политическим убеждениям М. В. Алексеев был монархистом. Однако не следует видеть в Алексееве сторонника самодержавия «дофевральского» типа. Скорее, Алексеев, «мой косоглазый друг»,^[1424] как именовал генерала в своей переписке с женой Николай II, рассматривал монархию именно как идею, стержень возрождаемого русского общества. Сам М. В. Алексеев говорил так: «Добровольческая армия держится чисто русской ориентации: Единая, Неделимая Россия; к этому мы должны прийти в согласии с нашими союзниками, хотя я их и ругаю, определенно заявляя, что половины вины за все происшедшее в России, падает на них... К конституционной монархии и парламентарной мы идем безусловно. Самодержавия быть не может. Кто, подобно мне, имел тяжелую обязанность в течение 16 месяцев работать с государем Николаем II, тот не может быть сторонником самодержавия. Повторять это - значило бы новые неисчислимые бедствия для России. Как будет установлена власть - пока не знаю. В чистом виде собрать Учредительное Собрание нельзя будет, но Земский Собор либо законодательное представительное Собрание нужно будет созвать, чтобы не волею отдельных лиц была создана власть для России, а все же народом».^{[1425] [1426]}

В другом письме (полковнику барону М. И. Штемпелю) в июле 1918 г. Алексеев подчеркивал, что «В общем процессе революции идея Учредительного Собрания мало-помалу отходит назад, и устроение государственного порядка произойдет, по-видимому, какими-то иными путями; кроме того, и политическая обстановка такова, что еще не скоро создадутся условия, при которых можно было бы в Учредительное Собрание произвести выборы и его созвать. Необходимо считаться с существующим положением вещей и поэтому лозунг «Учредительного Собрания» надлежит признать ныне малодействительным для практической работы (чего не отрицают даже и левые элементы)». Алексеев писал Штемпелю о том, что «объединение общественных кругов надлежит производить с осторожностью в том смысле, чтобы не принимать на себя каких-либо партийных лозунгов; создание единой России и освобождение ее от порабощения внешним врагом настолько могут служить для объединения всех истинно-государственных

1427

элементов, что иных лозунгов пока и не требуется».

Действительно лозунг «Единая, Великая и Неделимая Россия», являвшийся на протяжении всей гражданской войны главным и единственным символом веры добровольческого офицерства, был понятен и доступен для офицерской массы.^{[1427] [1428] Большего о своей политической программе командование сознательно не говорило, всячески подчеркивая аполитичность армии. Однако, как признавался Деникин, “Политика”}

- ^ 1429

врывалась в нашу работу, врывалась стихийно и в жизнь армии».

Психологический кризис в добровольческой среде, обусловленный моральным опустошением после Ледяного похода, привел естественным

путем и к политизации армии.^[1429] «Духовный диктатор», т. е. генерал Корнилов, являвшийся олицетворением политики, ушел в небытие. Образовавшийся вакуум заполнялся мучительными раздумьями, вопросами «об ориентации» и о «политических лозунгах».^[1430] В этой ситуации неизбежно возникал вопрос о политическом облике Добровольческой армии. По признанию самого Деникина, «Громадное большинство командного состава и офицерства было монархистами».^[1431]

В мае-июне 1918 г. настроение офицерства требовало открытого поднятия монархического флага. Деникин вспоминал, что «это настроение проявлялось не только внешне в демонстративном ношении романовских медалей, пении гимна и т. п., но и в некотором брожении в частях и... убыли в рядах армии».^[1432] Свидетельство Деникина вполне объективно, что подтверждают архивные данные. Но все же, если верить аналитическому отчету за май 1918 г., значительная часть покинувших армию офицеров сделала это не столько из-за монархических принципов, сколько из желания «уйти на службу более спокойную».^{[1433] [1434]}

Сообщая ротмистру А. Г. Шапрону дю Ларрэ о настроениях в армии неизвестный корреспондент говорил о росте монархических настроений среди добровольцев, а также о том, что «вопрос о перемене лозунгов будет возбужден и при том в очень настойчивой форме «снизу», и так как этот вопрос является не только формальным, но и затрагивающим самую сущность Добровольческой армии, то он обращает на себя особое

1435

внимание».

Действительно в те дни вопрос об ориентации и об изменении лозунга играл очень большую роль. Прежде всего, это касалось изменившегося настроения офицерства, в массе своей уже неудовлетворенного «непредрешенчеством» и неясными политическими пристрастиями вождей армии.^[1435] Интересно, как оценивали политические симпатии руководителей Добровольческой армии на Дону? По этому поводу Алексеев сообщал Деникину следующее: «Я числюсь монархистом, и это заставляет, будто бы, некоторую часть офицерства тяготеть ко мне. Вы же, а в особенности Иван Павлович [И. П. Романовский. - Авт.], считаетесь определенными республиканцами и чуть ли не социалистами. Несомненно, это отголоски, как я полагаю, наших разговоров об Учредительном Собрании».^[1436]

Алексеев писал о том, что в офицерской среде по меньшей мере недоумение вызвали упомянутые в декларации Деникина термины «Учредительное собрание» и «народоправство».^[1437] «Демократические» термины могли вызвать в армейской среде опасения того, что добровольцам навязывают демократические же лозунги, от реализации которых на практике офицерство успело претерпеть немало несчастий в течение всей революции.^{[1438] [1439] «Обращение» генерала Деникина были восприняты в этой связи в армии не очень сочувственно, офицерство, по словам А. И. Деникина, было «смущено этими терминами». Также оно было воспринято и в другой обители русского офицерства того времени - Киеве, откуда Лукомский писал Командующему Добровольческой армии о том, что вопрос о будущем государственном устройстве России «служит яблоком раздора в армии», а воззвание Деникина, по мнению Лукомского, предрешало государственный строй, причем в пользу республики, а не монархии. По утверждению Лукомского, «поправение в стране произошло громадное»; Лукомский предлагал Деникину «высказаться более определенно и ясно. От этого будет зависеть успех дальнейшего пополнения армии офицерами и отношение к}

1440

ней страны».

Под влиянием активной агитации правых кругов монархические тенденции проявлялись в среде добровольцев все сильнее, многие из них считали необходимым и спасительным для дела освободительной борьбы признание и провозглашение армией монархического лозунга. Официально провозглашенное «непредрешенчество» вызвало в армии серьезное недовольство.^{[1440] [1441] Офицерство не удовлетворялось осторожным «умолчанием» Алексеева - т. е. умолчанием о грядущем восстановлении монархии в России. Алексеев высказывался достаточно откровенно: «Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определенные политические лозунги ближайшего государственного устройства, признавая, что вопрос этот недостаточно еще назрел в умах всего русского народа и что преждевременно объявленный лозунг может лишь}

1442

затруднить выполнение широких государственных задач».

Однако, и рьяные монархисты осознавали, что вопрос о восстановлении монархии подразумевал и выставление имени будущего или же отрекшегося от власти государя. Напомним, что до июля 1918 г. еще был жив отрекшийся император. Отречение Николая II и отказ великого князя Михаила Александровича восприять верховную власть до решения Всероссийского Учредительного Собрания стали событиями огромной политической важности. Мало того, что ушла в историю монархия; совершенно иным стал и нравственный фундамент, на котором покоилась сама русская цивилизация. Внезапно ставший обывателем отрекшийся император, в значительной степени олицетворял и саму Россию, основная масса населения которой рукоплескала падению монархии и поносила бывшего государя. Вскоре, однако, у немалой части зажиточных слоев населения и интеллигенции началось то самое «поправение», о котором Лукомский писал Деникину. Так, например, В. В. Розанов с удивлением обнаружил, что без царя «для меня как нет России... без царя не выживет

Россия, задохнется».^{[1442] [1443] К лету 1918 г. так, вероятно, думал уже не только В.}

В. Розанов. Не только у «бывших», пользуясь терминологией

большевистского новояза, людей, т. е. элиты старой России, но и у многих рядовых городских обывателей, уставших от хаоса и беспредела революции, монархия вновь стала отождествляться с гарантией обеспечения элементарного правопорядка и отсутствием товарного и продуктового голода.

При этом подчеркнем, что можно говорить о некотором росте популярности монархической идеи, но не о персональной популярности бывшего царя, зачастую изображавшегося в народном фольклоре в образе

1444

«царя-дурака» и «царя-предателя». К тому же, вновь затрагивая личность

Николая II, не надо забывать о том, что император отрекся от престола, разорвав тем самым «пожизненный союз» (выражение историка С. Л. Фирсова)^{[1444] [1445] со своей страной, зафиксированный самим актом священного коронования, давшего царю право на правление и сделавшего его тем самым «Хозяином Земли Русской». Чтобы не писали в эмиграции об обстоятельствах, вынудивших императора подписать отречение, но даже в глазах консервативно настроенных офицеров-монархистов поступок Николая}

_тт r ~ 1446

II, отказавшегося от трона предков, был «нецарский», иначе говоря, недостойный Государя. Безусловно также и то, что многие офицеры, по крайней мере на уровне подсознания, понимали, что Николай II своими ошибками во внутренней политике способствовал приближению революции, сыграв, естественно, против своей воли, по определению философа Г. П. Федотова, «роковую, решающую роль» в русской революции.^[1446] Что же касается офицерства, ставшего «спинным хребтом» или «костяком» (выражение В. В. Шульгина) Белого движения,^[1447] то в общем и целом можно говорить о том, что в сознании основной массы русского офицерского корпуса образ сильной, могучей России, державы, к мнению которой прислушиваются в международной политике, прочно увязывался с монархическим строем, воспоминания о котором были еще свежи в памяти. Монархизм этот, думается, можно квалифицировать не как некий осознанный выбор, скорее это была дань традиции, некая генетическая установка. Кроме того, сама идея монархии воспринималась как нечто естественное, не нуждающееся в критическом анализе. Вместе с тем, принципиально важно, что, несмотря на известную популярность монархической идеи как таковой, Белое движение - главная сила, противостоявшая большевикам в течение Гражданской войны, - в качестве своего знамени ее не выдвинуло, придерживаясь доктрины «непредрешения» формы политического устройства освобождаемой белыми от большевиков России.^[1448]

Монархизм белых не имел ничего общего с легитимизмом. Следует различать монархизм как элемент мировоззрения добровольца и монархизм в качестве политической программы, целью которой был возврат к самодержавной, дофевральской России. На этот момент обоснованно обращал внимание В. Г. Бортневский.^[1449] Думается, в этой связи, что упрощением выглядит позиция американского историка П. Кенеза, по утверждению которого «преобладающее большинство офицеров предпочло бы восстановление монархии Романовых».^[1450] С монархией в сознании офицерства, как говорилось выше, увязывалось представление о сильной и независимой России, сам принцип монархии в данном случае не отождествлялся с павшей династией. По справедливому замечанию исследователя С. П. Подболотова, «крушение монархии Николая II вовсе не означало крушение монархической идеи. В конце концов, русская история, неразрывно связанная с ней, отнюдь не есть лишь история революций и поражений...».^[1451] Последовавшие же после февраля 1917 г. республиканские эксперименты мало кому в офицерской среде внушали чувство симпатии. Конечно, Белое движение не было однородным: в одних частях Добровольческой армии преобладали монархисты, в других республиканцы. В целом офицерство мыслило себя вне политики, не осознавая того, что армия исполняет свою политическую, а именно консервативную, функцию.^[1452] Реально белых объединял только антибольшевизм. Белые шли защищать некие традиционные, уже устоявшиеся ценности, шли драться за «существующее».^[1453] Происходившее на их глазах уничтожение старой России они рассматривали как «гибель Родины», при этом «Родина» для них естественным образом отождествлялась с прежней армией и прежним, сильным и могучим русским государством, как утверждал полковник Б. А. Энгельгардт.¹⁴⁵⁵

Вместе с тем надо сказать, что в годы Гражданской войны Белое движение не выдвинуло монархического лозунга, что с точки зрения борьбы с большевизмом было, быть может и верно. «Старый режим» был таким пугалом, что, ассоциируя белых с ним, красные и без того выигрывали массу очков в политической борьбе.¹⁴⁵⁶ По справедливой оценке П. Кенеза, вожди Белого движения понимали, что «явная связь с Домом Романовых станет политическим самоубийством».¹⁴⁵⁷ Кроме того, пока был жив отрекшийся император, провозглашение монархического лозунга спровоцировало бы немедленную расправу с ним. После же гибели Николая Романова лозунг долго не имел смысла, так как неясна была кандидатура претендента на престол. Факт смерти великого князя Михаила Александровича в то время еще находился под сомнением, поэтому Кирилл Владимирович не мог заявить о своих правах на трон.

Также нельзя игнорировать того обстоятельства, что в условиях реальной борьбы с большевиками необходимо было использовать все возможности для создания единого антибольшевистского фронта. Действуя на окраинах страны в условиях хронической нехватки боеприпасов (военная промышленность и склады мировой войны остались в центральной России - в руках большевиков), белые в значительной степени зависели от помощи союзников, в странах которых к тому времени уже утвердился более-менее либеральный режим. В этих условиях монархический облик «контрреволюции» был бы воспринят и воспринимался союзниками крайне недоброжелательно.^[1454] Опасение реакции и реставрации общественного строя в России в случае победы Белого движения было развито на Западе очень сильно.^[1455]

Получалось, что непредрешенческая позиция была единственно возможной и верной, поскольку практика открытого выставления монархического знамени под прикрытием немецких штыков (Южная, Астраханская армии) показала свою недееспособность.^[1456] Все же нельзя отрицать и того обстоятельства, что практически все руководители Белого движения, равно как и абсолютное большинство офицерства придерживалось монархических взглядов. Несмотря на то, что Белое движение объединяло представителей самых разных политических направлений того времени, объединенных, пожалуй, лишь антибольшевизмом, думается, что настроения активных участников борьбы было гораздо правее, чем настроения политиков. Несомненно, что дух белых армий был умеренно-

монархическим.^[1457] Большинство офицеров не сомневалось в том, что политический строй, который будет установлен в России после победы над большевизмом, будет монархическим.^{[1458] [1459] Непредрешенчество в этих условиях объяснялось традиционными представлениями о неучастии армии в политических спорах и общими настроениями населения. За годы войны произошло сильное поправение, и лозунг непредрешенчества все более понимался не столько как альтернатива монархическому, сколько как замена республиканскому, который в условиях того времени пришлось бы провозглашать, если бы требовалось определиться. «Нет ни малейшего сомнения, - пишет современный московский историк С. В. Волков, - что в случае победы над большевиками реальная власть оказалась бы в руках именно этого офицерства, и монархия в той или иной форме была бы восстановлена. Так что если поставить вопрос, что несло России Белое движение в смысле государственного строя, то ответ можно дать словами Деникина: «Конституционную монархию, возможно, наподобие}

английской». Он же отмечает, что в годы войны никакого отдельного монархического движения вне Белого движения не существовало, оно было

T- 1463

частью Белого движения.

Показательна для изображения сложного политического микроклимата в армии в те дни и ситуация с тайной монархической организацией М. Г. Дроздовского. Деникин вспоминал, что его неприятно удивила сцена на военном совете перед выходом армии во Второй Кубанский поход: на высказывание Маркова о недопустимости существования в армии монархических организаций полковник Дроздовский резко заявил, что сам состоит в тайной монархической организации. «Вы недооцениваете нашей силы и значения», - прибавил М. Г. Дроздовский.^[1460] Дроздовский, действительно, возглавлял тайную монархическую организацию. По словам его соратника, Дроздовский заявлял в приватной беседе: «Я сейчас, конечно, стою за республику, но, собственно, по-моему, я убежден, что единственная желательная для России форма правления, это - монархия».^[1461] В организации был разработан свой ритуал, своя символика. Знаком принадлежности уже завербованных в организацию монархистов служила обыкновенная мужского формата визитная карточка, разделенная пополам толстой черной чертой, перпендикулярно которой шли одна, две или три поперечные черты соответственно трем степеням, на которые разделялись члены организации. Карточки с тремя чертами были лишь у самого Дроздовского и его единомышленника Д. Б. Бологовского.^{[1462] [1463]} Организация, еще до объединения отряда Дроздовского с Добровольческой армией, пыталась войти в связь с В. В. Шульгиным, для чего в Киев был послан Бологовский. Перед последним была поставлена очень простая задача - поговорить с Шульгиным, привлечь политика к совместной работе и вручить ему членский знак организации - упомянутую визитную карточку. Шульгин, однако, зная о предстоящем объединении дроздовцев с Добровольческой армией, счел для себя невозможным вести какие-то свои, отдельные от

1467

деникинцев, политические игры.

Миссия Бологовского провалилась, но куда важнее другое: армии предстояло решать большие задачи, а в ней уже не было прежнего единства, напротив, сложившаяся ситуация могла привести к расколу. Деникин в своих воспоминаниях утверждал, что открытое выставление монархического лозунга могло быть приветствуемо и офицерством, и частью несоциалистической интеллигенции, но могло привести к полному разрыву и с народом и с казачеством, в массе своей уже не симпатизировавшего идее реставрации монархии, а подчас и прямо враждебного этой идее.^[1464]

6 мая 1918 г. в станице Егорлыкская состоялась беседа Алексеева и Деникина с офицерами Добровольческой армии. К участию в беседе был привлечен весь командный состав армии до командиров взводов включительно. Выводы генерала М. В. Алексеева, сообщившего собранию текущую политическую обстановку, сводились к следующему:

1. Союз с немцами морально недопустим, политически

нецелесообразен.

2. Пока - ни мира, ни войны.

Выступавший следом генерал Деникин резко отвергнул всякую возможность поднятия монархического флага, поскольку это вызовет раскол и внесет неизбежно политическую борьбу в толщу армии. По мнению генерала, армия не должна вмешиваться в политику, а единственным возможным выходом для нее является «вера в своих руководителей. Кто верит нам - пойдет с нами, кто не верит - оставит армию. Что касается лично меня - я бороться за форму правления не буду, я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными».^{[1465] [1466] Даже будучи диктатором, Деникин, сугубо военный человек,}

1470

сохранял и в этом качестве психологию «служения», а не «узурпации». Позднее, уже весной 1920 г., Антон Иванович сдержал свое слово и действительно оставил свой пост Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России.^{[1467] [1468]}

Егорлыкская беседа вождей армии с офицерством помогла, как считает

1472

современный историк, снять напряжение в офицерской среде. Для еще

большего эффекта от произведенной в Егорлыкской беседы собрал свою бригаду и один из популярнейших вождей Добровольческой армии генерал

С. Л. Марков.^[1469] В продолжавшемся больше часа докладе о положении в России Марков подчеркнул, что основные события еще впереди и пристыдил начавших покидать армию офицеров.^[1470] Речь Маркова произвела впечатление на чинов армии. Подавшие рапорта об уходе из армии, за одиночными исключениями взяли их обратно. С этого момента вопроса о срочном служении и борьбе за Родину уже не поднималось: служба стала бессрочной и могла кончиться лишь после освобождения страны от большевизма. Армия пережила свой моральный кризис.^{[1471] [1472] [1473] [1474] Марков с чистой совестью мог сказать Деникину о том, что «Публика [т. е. офицеры. - Авт.]}

1476

поуспокоилась».

В итоге из армии ушли немногие, или же, по словам Деникина, только

1477

те «люди, которых не жалко».

Разница между Алексеевым и Деникиным, взгляды которого также разделяли генералы И. П. Романовский и С. Л. Марков, заключалась в том, что Алексеев был убежден в неизбежности и относительной безболезненности утверждения в России монархического порядка после победы над большевизмом. Деникин же сотоварищи не разделяли эту точку зрения и «стояли поэтому совершенно искренно на точке зрения более

1478

полного непредрешения государственного строя». Отвечая в 1920 г. на вопрос У. Черчилля, почему Деникин не выдвинул монархического лозунга, генерал подчеркнул, что боролся только за Россию, а не за формы правления. По убеждению генерала, выдвижение этого лозунга привело бы к падению фронта намного раньше, чем это произошло в действительности.^[1475] В одной из своих статей, написанной в эмиграции, Деникин говорил о том, что подмена национальной идеи спасения России «предрешением» государственного устройства, привела бы к тому, что «белые штыки заколебались бы и пошли бы врозь».^[1476]

Та же мысль звучала и в письмах генерала к друзьям. В ответ на вопрос о политических лозунгах Деникин писал генералу Н. М. Тихменеву в середине 1918 г.: «Если я выкину республиканский флаг - уйдет половина (добровольцев), если я выкину монархический флаг - уйдет другая половина. А надо спасать Россию!».^{[1477] [1478] В письме Шульгину, призывавшего вождей Добровольческой армии открыто провозгласить монархические лозунги и союзническую ориентацию, Деникин признавал тот факт, что в составе армии не менее 80% монархистов. По словам генерала, Добровольческая армия достаточно сильна для того, чтобы вести «успешную борьбу с большевиками, мало-помалу освобождать Россию от их власти и составить ядро будущей Российской армии. Но она еще недостаточно сильна, чтобы с ее волей считались и враги и союзники». Именно поэтому Деникин полагал, что первоочередной задачей Добровольческой армии является спасение России путем создания сильной армии, уничтожения Советской власти и водворения в стране правового порядка. «Теперь не время, - резюмировал свою позицию Деникин, - сводить политические счеты, проявлять нетерпимость, разделять силы и средства по «именам» и «платформам». Все силы государства должны быть использованы для воссоздания Великодержавной России, свободной от власти черни и от немецкого ига.}

1482

Потом между собой разберемся». Выходом из этого сложного положения, по мнению Деникина, могла быть только платформа «непредрешенства», т. е. откладывание разрешения всех важнейших вопросов общерусской государственной жизни до созыва Учредительного Собрания.

Немалое значение играла и собственная позиция А. И. Деникина. «Сам Деникин твердо держался лозунга «Борьба за Великую Неделимую Россию, с доведением страны до Учредительного собрания» и упорно отказывался поднять монархический флаг», - писал хорошо знавший его Б. А. Энгельгардт.^[1479] Однако известно, что в дореволюционные времена Деникин, основательно познакомившись с программами политических партий России, в конце концов, по его словам, «приял российский либерализм в его идеологической сущности, без какого-либо партийного догматизма». Основополагающими для А. И. Деникина были, по его словам, три положения: 1) Конституционная монархия, 2) Радикальные реформы и 3) Мирные пути обновления страны.^[1480] По своим убеждениям Деникин был, по выражению осведомленного мемуариста полковника Б. А. Энгельгардта, «типичный русский либерал в военном мундире», яркий представитель военной интеллигенции,^{[1481] [1482] чуждый вопросам государственного управления, и поэтому поначалу доверявший близким ему по духу политикам кадетского}

1486

толка, но в конце концов разочаровавшийся и в них.

Каковы были политические убеждения самого Деникина? Вопрос этот весьма сложен. Известно, правда, в передаче Е. Н. Трубецкого, что на прямой вопрос монархиста графа Ф. А. Келлера: «ваше превосходительство, кто вы и что вы такое?», Деникин «сконфузился и отвечал: «я монархист» и поспешно добавил: «я конституционный монархист».^[1483] Находились и свидетели, утверждавшие, что своими ушами слышали фразу Деникина: «Что бы ни случилось, - а династию Романовых восстанавливать я не охотник. Эта игра сыграна».^[1484] Понятно, что доверять подобному «анекдоту», - истории, переданной из уст в уста - можно лишь с большой долей осторожности.

Именно осторожность Деникина в отношении высказывания его политических убеждений приводила к тому, что для общественных деятелей, иначе говоря - политиков, по словам генерала В. Г. Болдырева, он [Деникин. - Авт.] «был пока вопросом, как политическая фигура».^[1485]

В отношении монархического принципа Деникин придерживался убеждения, что монархическое знамя нужно поставить в «красный угол» для того чтобы сохранить его незапятнанным.^{[1486] [1487] Много лет спустя, уже в эмиграции, Деникин напишет об этом в письме писателю И. Ф. Наживину: «В вопросе о будущей форме правления в России я стою, как и раньше, на точке зрения «непредрешения». Не для «маскировки», не по тактическим соображениям, а потому, что в данное время не знаю [разрядка принадлежит}

А. И. Деникину. - Авт.] какая форма будет целесообразнее, приемлемее для

1491

народа, устойчивее - после русского землетрясения. Как не знает никто».

В этих строчках присутствует столь редко встречавшееся у русских властителей уважение к собственному народу и его позиции, в них нет желания навязать народу «счастье», не интересуясь его собственным мнением.

Шульгин писал, что «Все самое основное генерал Деникин, собственно говоря, хотел бы отложить до того времени, когда правомочное русское

правительство в лице ли монарха, или в лице Учредительного Собрания, или чего-то в этом роде, соберется в Москве».^[1488] Начальник штаба Деникина, генерал И. П. Романовский, близкий друг А.И.Деникина, говорил в своем кругу: «Мне кажется, что наш лозунг совершенно ясен: мы боремся за «Великую неделимую Россию», боремся с теми, которые довели ее до унижения. Не к монархии, не к возвращению земли помещикам зовем мы всех русских людей, а хотим привести страну к Учредительному Собранию, оно и только оно правомочно разрешить все эти вопросы».^[1489]

По-видимому, для генерала Деникина «непредрешение» было политически обусловленной необходимостью. По свидетельству дочери Деникина Марины Антоновны: «Партия ярых монархистов, которая и слышать не хотела ни о какой форме правления, кроме монархии, называла папу и его единомышленников «левыми». А отец считал, что нужно провести референдум, чтобы русский народ сам выбрал, что ему нужно - царь, республика или конституционная монархия... Он отдавал предпочтение конституционной монархии, но и не был против республики».^[1490] Подтверждает свидетельство дочери Деникина и мнение В. В. Шульгина, утверждавшего, что «Деникин к форме правления относился именно как к форме, то есть довольно безразлично».^{[1491] [1492] В письме Н. Н. Чебышеву Шульгин заявлял, что «Деникин хотя не был анти-монархистом, но далеко не}

r 1496 -г,

был сторонником монархии». В данном случае под монархией, как кажется, Шульгин подразумевал Романовых, которых Деникин, возможно, воспринимал как вышедшую из игры карту.

В одном из обращений к народу Деникин заявлял о том, что для белых политические взгляды человека, его религиозная и национальная принадлежность не играют важной роли, о том, что для белых нет «ни правых, ни левых, ни эллина, ни иудея, а есть враги и друзья единой неделимой России».^[1493] Исходя из подобных взглядов, А. И. Деникин и проводил свою политическую линию.

«Непредрешенчество» Деникина сейчас активно исследуется и в научной литературе. Исследователь И. М. Ходаков в своей статье изображает

А. И. Деникина как, в первую очередь, профессионального военного без четкой политической программы, отделывавшегося в своих выступлениях «общими фразами», как незадачливого политика, не сумевшего сформулировать «центральную идею» Белого движения. И. М. Ходаков пишет о генерале А. И. Деникине как о «непредрешенце», для которого идея борьбы за восстановление монархии была неприемлема.^[1494] В свою очередь, Ю. А. Трамбицкий автор очерка о А. И. Деникине в книге «Белое движение. Исторические портреты», утверждал, что “непредрешенчество”, взятое за основу политики Белого движения, было, наверное, донкихотством. Деникин, как и его ближайшее окружение, искренне верил, что народ оценит их честность и жертвенность, воздаст им должное в их борьбе за право народа решать политическое будущее страны. Непредрешенчество в форме правления влекло за собой и непредрешенчество в реформах, в том числе самой насущной - аграрной...».^[1495] Подводя итог своим размышлениям, Ю.

А. Трамбицкий приходит к мысли о том что исповедуя непредрешенчество,

А. И. Деникину и его соратникам оставалось надеяться лишь на военную победу в Гражданской войне с большевиками,^[1496] возможность которой и в 1918 и в 1919 гг. казалась вполне реальной.

До 1917 года А. И. Деникин не особо интересовался политикой, отдавая все свои усилия служению Родине. В годы революции и гражданской войны генерал А. И. Деникин выступил как активный субъект большой политики. Вхождение генерала в политику было обусловлено неприятием Деникиным начавшегося развала армии, которому А. И. Деникин активно пытался противодействовать. Не принимал Деникин измены союзникам, скрываемой под личиной «миротворчества»,^[1497] не мог генерал смириться и с тем, что буквально за несколько месяцев «обездушили, обескрылили понятие «начальника».^[1498] В качестве метода решения создавшихся проблем в 1917 г. Деникин видел только введение в стране диктатуры. В этом, конечно, проявлялась его ограниченность как политика. Не сильно изменились его взгляды и в годы Гражданской войны. Сложно упрекнуть А. И. Деникина в наличии у него властолюбия. Как раз, напротив, это чувство было у него в значительной мере атрофировано. Политиком, и уж точно политическим циником, Деникин не хотел быть. Очень точно, представляется, охарактеризовал А. И. Деникина полковник (в эмиграции - генерал) А. А. фон Лампе: «лучшее его достоинство составляет главный его недостаток - это его честность».^[1499] В письме Деникину генерал А. С. Лукомский утверждал, что «Вы [А. И. Деникин. - Авт.] можете вести только «честную политику и никакой другой не признаете».^[1500] Деникин был по-солдатски прямолинеен, у него не было качеств дипломата. Свою задачу генерал понимал просто: «восстановить Россию, а потом сажать капусту».^[1501] В период, когда страну, по мнению многих, могла спасти только диктатура, Деникин был достойным диктатором, четко осознавая свою главную задачу: любой ценой необходимо остановить распад страны: «История никогда не простит нам, - писал в одной из своих резолюций А. И. Деникин, - если мы твердо и самоуверенно не будем защищать русское достояние от местного сепаратизма и внешних захватов».^[1502] Да, Деникину недоставало красивых жестов, ярких слов, эффектных поступков, которыми изобиловала жизнь Врангеля или Колчака, но, - задавался вопросом князь Павел Д. Долгоруков, - «разве все его служение России не есть сплошь один красивейший жест?»^[1503] Долгоруков, во многом справедливо, утверждал, что «Личная карьера и опьянение властью и победами для него [Деникина. - Авт.] не существует. У него одна цель - воссоздание России».^[1504]

В 1919 г., когда армия занимала огромные пространства бывшей Российской Империи, Деникин заявлял, что вся платформа Добровольческой армии - «Единая Великая Россия. Мы в эту идею крепко верим и смело идем по намеченному пути...».^[1505] В осуществлении своего единовластия А. И. Деникин был непреклонен. Как военный человек он верил, что только диктатура может обеспечить необходимые условия для восстановления Отечества.

В этот период истории южнорусского Белого движения при Добровольческой армии не находилось (как это было на стадии зарождения армии) большой группы общественных деятелей, к голосу которых могли бы прислушиваться руководители белых. Попытка бывшего председателя Государственной Думы М. В. Родзянко добиться согласия Деникина на созыв верховного совета из членов всех четырех дум, так как в «этом одном спасение России»,^[1506] не нашли одобрения у самого Антона Ивановича, считавшего, что «конкретизация «платформы» Добровольческой армии несколько преждевременна и что во главе Армии стоят два лица [генералы Алексеев и Деникин. - Авт.], действующие в полном единении и единомыслии».^[1507] Вместе с тем Алексеев и Деникин вели исключительно интенсивную переписку с рядом влиятельных политиков, в которой, естественно, затрагивались и вопросы об «ориентации» и «политических лозунгах». Среди политиков, близких в те дни к командованию Добровольческой армии выделялись П. Н. Милюков и В. В. Шульгин. Милюков в 1918 г. переметнулся в стан германофилов, а Шульгин отстаивал верность союзникам. Понятно, что переписывался с ними главным образом отвечавший в белой армии за политику Алексеев, но вопросы были настолько важными, что и Деникин не упускал случая лишний раз высказать свою позицию.^{[1508] [1509] [1510]}

Некоторое смущение, хотя и не столь значительное, как вопрос о «флаге» и лозунгах армии, вызывал и другой вопрос: отношение к немцам. Верность союзникам и борьба до конца с центральными державами руководили направлением внешней политики вождей Добровольческой армии. Они, чувствуя себя представителями национальной России, считали для себя морально обязательным соблюдение договоров, заключенных еще царским правительством.

Кроме того, вожди белого Юга верили, что только победа союзников может привести к воссозданию сильного и единого русского государства. Победа же Германии, с их позиции, могла привести лишь к расчленению

1513

России. Между тем обстановка, складывающаяся в то время, побуждала уже многих видных политиков пересмотреть свои прежние взгляды в надежде использовать практические выгоды от нормальных отношений с

1514

немцами.

Начало оккупации Германией значительной части территории бывшей Российской Империи привело к тому, что часть офицерства не видела уже во вступлении в Добровольческую армию изначального смысла, т. е. продолжения войны с немцами, считая, что дело белогвардейцев проиграно.^[1511] Слишком могущественными в то время казались силы кайзеровской армии. Вместе с тем, армия Деникина и германские войска так или иначе, но сосуществовали, находясь подчас совсем близко друг с другом, в течение более полугода - с конца весны и практически до самого конца 1918 года.

Вопрос об отношениях между Добровольческой армией и оккупировавшими в 1918 г. обширные области Юга России центральными державами остается практически неизученным.^{[1512] [1513]}

Несомненно, что приходившие на смену революционной анархии немцы оказывались, по словам Шульгина, «элементом порядка» и выглядели в глазах измученных буржуазных обывателей той властью, которую во всяком случае можно терпеть и при которой можно как-то жить.

Однако для командования Добровольческой армии, возникшей из идеи продолжения войны, верность союзникам, продолжавшим вести на Западном фронте упорную борьбу с германцами, была обязательной. По справедливому замечанию московского историка А. С. Кручинина, «уже одного германо-большевистского альянса и традиционной поддержки центральными державами любых расчленителей единого Российского государства было достаточно для того, чтобы считать войну незаконченной не только юридически (вследствие нелегитимности Брестского мира), но и

1517

фактически».

Силы сторон были неравны, что прекрасно понимали вожди Добровольческой армии. Деникин писал, что командование армии продолжало воспринимать немцев как врагов России, но, не имея возможности, вести борьбу одновременно на два фронта - против немцев и большевиков - ограничивалось борьбой с большевиками, сохраняя в

97.

¹⁴⁵⁴ Душкин В. Забытые. Париж, 1983. С. 15.

¹⁴⁵⁵ ОР РГБ. Ф. 218. Картон 384. Энгельгардт Б. А. «Контрреволюция». Л. 46.

¹⁴⁵⁶ Волков С. В. Белое движение и Императорский Дом // Русский исторический журнал. Т. 1. №2. М., 1998. С. 72.

1457

С. 530.

отношении немцев вооруженной нейтралитет. По словам того же Деникина, сказанным в 1918 году, мы [немцы и добровольцы. - Авт.] «не замечаем друг друга».^{[1514] [1515] В одной из своих работ, уже в эмиграции, А. И. Деникин писал: «если Донская область должна была стать в те или иные отношения к немцам, то для Добровольческой армии такой необходимости не было. Наш «вооруженный нейтралитет», обусловленный отказом вступать в сношения с немецкой властью, при сложившейся обстановке являлся наиболее естественным и вполне соответствовал настроению добровольческих кругов... Этот вооруженный нейтралитет был}

идеологически обоснован, и теперь мы знаем, исторически оправдан - скорым крушением центральных держав.».^[1516]

Белые политики справедливо опасались, что немцы в виду огромного численного превосходства, могут поставить перед добровольцами ультиматум: «или перейти в германскую веру или разоружиться».^[1517] Поэтому в течение всего лета 1918 г. вопрос о самороспуске армии с целью переброски поодиночке добровольцев на Волгу, в район, занимаемый чехословаками, довольно оживленно обсуждался белым командованием. Идея была такова, что на Востоке и на Севере (в Архангельске, куда ожидалось прибытие союзного десанта) можно без помех развернуть широкое военное строительство и начать наступление на Москву. Наиболее активно пропагандировали такие взгляды В. В. Шульгин и генерал А. М. Драгомиров. Последний, по воспоминаниям полковника С. Н. Ряснянского, например, считал, что «дело Добровольческой армии проиграно, немцы ее разоружат, а если даже и не разоружат, то она самостоятельно без помощи союзников действовать не сможет, ее раздавят большевики, боевых же припасов она ниоткуда не достанет».^[1518] Также думал и Шульгин. Твердость

вождей армии, хотя и прекрасно сознававших всю сложность обстановки (Деникин, кстати, считал разоружение добровольцев немцами

1523

трудноосуществимой задачей), но не поддавшихся вышеуказанным настроениям, сослужила белогвардейцам добрую службу.

Какого-то решения ни о роспуске армии, ни об «ориентации» принято не было, и армия продолжала себя считать находящейся в состоянии войны с немцами. В этой связи закономерно возникает вопрос: была ли Добровольческая армия в состоянии открыть боевые действия с германцами. Известен ответ Алексеева на этот вопрос: «Я уже отдал приказ не уклоняться в таком случае от боя».^{[1519] [1520] [1521]}

Были ли подобные заявления бравадой? Об этом трудно судить. В любом случае факт присутствия германцев на русской территории изменял стратегические планы белого командования, которое должно было исходить

1525

из возможности встречи с оккупационными силами. Когда добровольцы перешли в наступление во время Второго Кубанского похода, немцы под видом «помощи» армии пошли следом за ней. Деникин приказал войскам генерала А. П. Кутепова вернуться к донской границе и взорвать большой Кущевский мост, что тот сделал так откровенно, что куски камней попали в станицу, где стоял немецкий штаб. Намек был понят, и немцы дальше не пошли.^[1522] Белые же в случае начала боевых операций против немцев рассчитывали не только на силы своей армии, но и на так называемые «Центры Добровольческой армии».

Задачи центров заключались в следующем:

«1) вербовка офицеров и добровольцев, 2) их отправка в Добровольческую армию, 3) осведомление о настроениях на местах, 4) связь с общественными группами, горнопромышленными, политическими, финансовыми, печатью, преследующими цели, идентичные Добровольческой армии, 5) пропаганда идей Добровольческой армии, 6) разведка и контрразведка в своем районе, 7) подготовка партизанских действий (начало их по указанию генерала Алексеева, или в случае военных действий немцев против Добровольческой армии или Волжского фронта) 8) снабжение армии отправкой предметов и грузов, в коих она нуждается, 9) изыскание на месте денежных средств для содержания и работы центров, 10) быть в связи со всеми существующими офицерскими организациями, 11) к 1-му и 15-му числа каждого месяца давать донесения о работе центров, последнее не всеми выполняется аккуратно», - сообщалось в секретном докладе капитана

1527

Фёдорова. Существовать центры должны были на деньги, отпускаемые Добровольческой армией, а также на средства, добываемые сотрудниками центров на местах.^{[1523] [1524] Последние средства добывались самыми разнообразными путями: проведение вечеров, сбор с которых шел в пользу «активных борцов с большевизмом»; получение денег от «местных тузов» и т. д.[1525] Существовали даже проекты издания «Займа отечества», причем}

автор проекта утверждал, что в центре облигаций необходимо поместить портреты Корнилова, Каледина, Маркова и Богаевского.^{[1526] [1527] Необходимо сказать, что в вербовочной работе не делалось акцента на привлечении в ряды армии именно офицеров, не меньшая агитационная работа проводилась и среди солдат. Так руководителем Таганрогского центра полковником бароном М. И. Штемпелем проводились с солдатами, состоявшими в «Союзе бывших солдат г. Таганрога», беседы, в которых подробно рассказывалось о целях Добровольческой армии, а ее Верховный руководитель, генерал М. В. Алексеев, обратился к солдатам с письмом, в котором выражал надежду на}

1531

то, что увидит их «лично на ратном поле» в рядах армии. В свою очередь, солдаты «Союза», ознакомившись с целями армиями, уполномочили комитет «Союза» производить набор добровольцев в армию и выразили «сочувственное» отношение к ее целям.^[1528] По Таганрогу распространялось и воззвание от лица Добровольческой армии, составленное, судя по всему, лично полковником Штемпелем.^[1529]

Работа центров была строго конспиративной, зачастую даже лица, сотрудничавшие в них, не имели полного представления об их деятельности. Лишь начальник Главного центра был в полной мере осведомлен, именно в его руках сосредотачивались все нити сложного управления.^[1530] По мысли генерала М. В. Алексеева, Юг России был разделен на ряд главных центров: Киевский, Харьковский, Одесский, Крымский и Тифлисский.^[1531] Каждый

главный центр являлся совершенно самостоятельным в своей деятельности и выполнял военно-административные, политические и финансовые задания, был подчинен непосредственно сперва генералу Алексееву, а после него - Главному командованию. Начальники главных центров, руководствуясь в своей деятельности директивами генерала М. В. Алексеева, фактически обладали диктаторскими полномочиями. Выбор начальников главных центров был произведен лично генералом Алексеевым из числа старших генералов, проживавших в данном районе.^{[1532] [1533] [1534] Несмотря на то, что создание вербовочных центров начинается еще с ноября-декабря 1917 г.,}

централизованная их работа начинается лишь с лета 1918 г. В частности, 3 июня 1918 г. был создан Военно-политический отдел Добровольческой армии (руководитель - полковник Я. М. Лисовой), в компетенцию которого

1537

входило и руководство центрами Добровольческой армии. К сентябрю 1918 г. на Юге России действовало более десяти вербовочных центров

1538

Добровольческой армии, а к концу 1918 г. почти во всех губернских городах Юга России существовали офицерские подпольные организации, ориентированные на взаимодействие с армией генерала Деникина.^[1535] 10 октября Главнокомандующий Добровольческой армией генерал Деникин утвердил штаты центров и придал им, таким образом, из полулегального официальный статус.^[1536] Личные качества сотрудников центра играли очень важную роль при достижении успехов; на первый план тут, естественно, выходила фигура начальника центра. Какие-то руководители центров сумели проявить свои лучшие качества и добиться очевидных успехов; другие же руководители блестящих результатов добиться не сумели. Помимо сугубо объективных причин неудачи, существовали и субъективные: видимо, в деятельности этих руководителей отсутствовали какие-то элементы авантюризма, «революционности» и блефа, необходимые для достижения успеха в вербовочной и агентурной работе. Без этих качеств, представляется, достичь яркого успеха в лихолетье русской смуты деятелю, представлявшему интересы Добровольческой армии, было крайне трудно.

Деятельность центров, находившихся в крупнейших городах Юга России, не ограничивалась лишь вербовочной и агентурной работой. Центры должны были быть готовы к тому, чтобы в нужный момент стать кадром возможной партизанской войны против германцев.^[1537]

К обозначенной выше задаче Центры Добровольческой армии в целом готовы не оказались.^[1538] Общей причиной неудачи работы Центров следует считать отсутствие в их руководстве «по-настоящему энергичных, инициативных и, в известном смысле слова, авантюристичных офицеров».^{[1539] [1540]} Во многом такое положение объяснялось самой концепцией Центров, которым было предписано наиболее дееспособные силы направлять непосредственно в Добровольческую армию, в то время как в них должны были оставаться лишь пожилые, инертные и безынициативные офицеры. При таком раскладе было трудно выполнить приказ Деникина по Центрам, сводивший их задачу к отправке укомплектований в армию и созданию

1544

предприимчивых отрядов «в верных и опытных руках внутри».

Еще в день получения информации о продвижении немцев к Таганрогу,^[1541] 1 4 апреля 1918 г., генерал И. П. Романовский выскажет убеждение, что «может быть придется еще вступить в переговоры и союз с большевиками для совместных действий против немцев», встреченное с недоумением всеми чинами штаба, кроме генерала С. М. Трухачева.^[1542] Белогвардейцы, в массе своей, скорее находили возможным вступить в союз с немцами, чем с большевиками. Другие же считали и то, и другое невозможным, предпочитая искать какой-то третий путь. Однако, немцы были реальной силой, игнорировать которую в тот момент нельзя было никому. Терзания командования армии в тот момент наглядно можно проследить по уникальному источнику - письмам alter ego Деникина - начальника штаба армии генерала И. П. Романовского - жене Елене Михайловне. Так в письме от 1 мая 1918 г. Романовский сообщает супруге о том, что добровольцы «стали почти лицом к лицу с немцами, и сейчас перед нами страшный вопрос, как быть с ними. Одни мы бессильны, а по- видимому, все склонны видеть в них избавителей, ну а я, как и А. И. [Деникин. - Авт.], видим в них самых страшных врагов, а сил бороться и с большевиками, и с ними, конечно, нет...».^{[1543] [1544] В письме от 13 мая того же года Романовский делится с Еленой Михайловной своими переживаниями: «для меня сложнее вопрос с немцами. Я никак не могу примириться, что война кончена и немцы победили. И мне кажется, что нам надо, пока союзники дерутся, тоже так или иначе с немцами бороться. К сожалению, в}

r 1548

этот пункте я мало поддержки нахожу себе.».

Позиция немцев по отношению к Добровольческой армии была очень и очень противоречива. Относясь к добровольцам как к честным противникам с уважением, немцы не могли безучастно относиться к факту существования у них под боком заведомо враждебной силы. Именно поэтому от немцев исходила инициатива начала переговоров между оккупационными войсками и добровольцами.^[1545] Однако истинные намерения немцев по отношению к Добровольческой армии так и не были, да и не стали, известны.^[1546] Немцы, судя по всему, рассчитывали все-таки на то, что с белыми удастся сговориться и в дальнейшем использовать в борьбе против большевиков. Однако такие взгляды были характерны прежде всего для военного командования Германии, но отнюдь не для политиков.

Деникин прекрасно осознавал сложное положение руководителей государственных новообразований, возникших на территории бывшей Российской империи, которые были вынуждены сотрудничать с оккупантами. Речь в первую очередь идет о донском атамане Петре Николаевиче Краснове.