§2. Добровольческая армия и донское казачество

1571

Войска Донского, что давало новой власти силу и мощь. Нужно сказать, что сам Краснов не был казачьим националистом. В своей политике в то время П. Н. Краснов исходил из того, что «нет России. Дон стал совершенно одинок. Ему нужно - впредь до восстановления России, стать самостоятельным Государством...». Выступая перед донцами, Краснов затронул и отношения с немцами: «Воевать с ними казаки не могут, им остается постараться мирным путем удалить их с Донской земли». Такая

1572

позиция вполне отвечала пониманию этой проблемы членами Круга. Краснов говорил о необходимости тесного сотрудничества Дона с Добровольческой армией, с Украиной гетмана П. П. Скоропадского и об

1573

исторической миссии Дона спасти Москву. Кредо атамана сводилось к тому, что Россию должна спасать сама Россия, без какой либо помощи извне.^{[1570] [1571] Что же касается иностранцев, будь то немцы или союзники, то тут Краснов рассуждал следующим образом: на немцев он смотрел как на врагов, пришедших мириться с протянутой для мира рукою, и считал, что у них он может просить, но когда пришли союзники, то на них он «смотрел, как на должников перед Россией и Доном и считал, что они обязаны вернуть свой}

1575

долг и с них нужно требовать».

После Ледяного похода в составе Добровольческой армии было около 5000 человек. Армия была обескровлена и нуждалась в пополнении. Вступление в Новочеркасск бригады полковника М. Г. Дроздовского, двигавшейся на соединение с силами Корнилова, было как нельзя кстати.^{[1572] [1573] [1574]} Краснов, ценивший роль Дроздовского, сыгранную последним при освобождении Новочеркасска, предлагал М. Г. Дроздовскому не присоединяться к Добровольческой армии, остаться в донской столице и

1577

самому начать формирование новой антибольшевистской армии. Идея выглядела далеко не безнадежной, учитывая наличие у Дроздовского щедро снабжаемой и высокопрофессиональной агентуры, что позволило бы полковнику надеяться на пополнение рядов своей армии достаточным количеством добровольцев. Однако честолюбивый, обладавший

1578

исключительной харизмой вождя, но до щепетильности порядочный Дроздовский, оставался верным лозунгу соединения с Добровольческой армией.^[1575] 27 мая 1918 г. в Мечетинской отряд М. Г. Дроздовского присоединился к Добровольческой армии, увеличил численность ее бойцов в полтора раза и придал ей утраченный было порыв.^[1576] Высокое моральное состояние бойцов придавало уверенность в благополучном продолжении

борьбы с большевиками. Приветствуя дроздовцев, генерал Алексеев снял кубанку и, поклонившись бойцам, сказал: «Спасибо Вам, рыцари духа, пришедшие издалека, чтобы влить в нас новые силы...».^{[1577] [1578] [1579] «Я думал, - прибавил Михаил Васильевич, - что мы остались одни, но оказывается, что и за тысячу верст отсюда, в далекой Румынии, русские сердца бились любовью}

-r> 1583

к Родине.».

Дроздовский, оказавший Добровольческой армии огромную услугу, по справедливости мог рассчитывать на самый восторженный прием со стороны Деникина и его окружения. Однако у Дроздовского отношения с высшим генералитетом белой армии, а в особенности с начальником Штаба Командующего Добровольческой армией генералом И.

Романовского, вероятно, незаслуженно именовавшегося «злым гением» Деникина и Добровольческой армии и воспринимавшегося частью

1585

офицерства как сочувствующего революции «жидомасона». Сам Дроздовский в свою очередь получал от своего доверенного лица, Д. Б. Бологовского, специалиста по «непарламентским» методам борьбы с врагами Белого движения, позднее, в частности, осуществившего убийство Председателя Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовола,^{[1581] [1582] [1583] предложение организовать ликвидацию Романовского. Аналогичные предложения}

1587

Дроздовскому делали и другие преданные ему молодые офицеры. Ответ Дроздовского был показателен: «... если бы не преступное, сказал бы я, пристрастие и попустительство Главнокомандующего к нему, то я ни минуты не задумался бы обеими руками благословить вас на это дело. Но пока приходится обождать».^[1584] Вероятно, не следует безоговорочно доверять показаниям Д. Б. Бологовского, утверждавшего, что Дроздовскому была искусственно привита гангрена по наущению Романовского,^[1585] как это делает Р. М. Абинякин.^[1586] Думается, что истину установить просто не представляется возможным, хотя обстоятельства смерти Дроздовского действительно были более чем странными и породили множество слухов.^[1587] С другой стороны, из приведенных высказываний Дроздовского очевидно, что последний отнюдь не считал для себя невозможным в скором времени начать борьбу за власть в Добровольческой армии с генералом Деникиным.^[1588] Сложные отношения между Романовским и Дроздовским можно действительно считать репетицией той борьбы за власть, которая разгорелась между Деникиным и Врангелем в конце 1919-начале 1920 года.

Вражда между Романовским и Дроздовским, как многозначительно писал Бологовский в своих воспоминаниях, «окончилась трагически для Дроздовского и так же трагически для Романовского [намек на причастность «команды» Бологовского к убийству И. П. Романовского 5 апреля 1920 г. в Константинополе. - Авт.]».^{[1589] [1590] Прав, думается, и Р. Г. Гагкуев,}

утверждающий, что, вероятнее всего, «конфликт стал следствием борьбы за влияние в Добровольческой армии различных группировок и амбициозности обоих офицеров, подогреваемой окружением и Дроздовского, и Романовского. Со временем противостояние переросло в личный конфликт, и

1594 -гг

примирение стало едва ли возможным». Нельзя не согласиться и с тем, что подобного рода взаимоотношения видных представителей верхов Добровольческой Армии не укрепляли Белого движения. Не исключением стал и конфликт Краснова и Деникина.

Отношения Всевеликого Войска Донского с Добровольческой армией, считавшей себя своеобразной верховной властью на Юге России, складывались непросто. По спорному утверждению петербургского исследователя В. Б. Лобанова, «вся политика П. Н. Краснова прямо или косвенно была направлена на ослабление сил А. И. Деникина».^[1591] На самом деле вывод этот кажется упрощенным. Безусловно, что Краснов с опасением наблюдал за стремительным возрастанием авторитета как Добровольческой армии, так и самого Деникина. Но были и реалии, заключающиеся в том, что обстановка на Дону была, как писал генерал В. Н. Кисляков Романовскому, «мучительна сложна» и «кошмарно запутана».^[1592] Действительно, это было так. Краснову, как и Деникину, приходилось не только лавировать, оглядываясь на множество реальных и потенциальных противников, но и заниматься поисками надежного союзника.

Попытка договориться о едином командовании, предпринятая во время встречи Командующего Добровольческой армией Деникина с Красновым в станице Манычская 15 мая 1918 г., к успеху не привела. «Тильзит», как сразу же окрестили совещание в Манычской в Добровольческой армии,^[1593] был инициирован Деникиным с целью «лично выяснить наиболее щекотливые вопросы и установить личные отношения» с Атаманом, как пояснял цель встречи Командующего Армией с Красновым генерал Романовский. Он же прибавлял, в преддверии совещания, что, каковы бы ни были результаты встречи Краснова и Деникина, можно предвидеть, «зная характер Ком. Армии..., что окольными путями, или путями несовместимыми с понятиями честного русского генерала, он не пойдет».^[1594] В этой фразе - содержится характеристика всей личности Деникина. В ней же, во многом, и объяснение и причины сложных взаимоотношений с Красновым, и причины неудачи всего Белого движения под предводительством Деникина. «Нечестную» политику Деникин не признавал, не желая понимать того, что наступившая безжалостная эпоха сделала невозможным достижение каких-либо серьезных целей исключительно «честным» путем.

По словам Деникина, совещание «не привело к существенным результатам; от начала до конца оно велось в тоне весьма официальном и неискреннем».^[1595] Помимо Деникина и Краснова, в «Тильзите» принимали участие еще и М. В. Алексеев, А. П. Богаевский, кубанский атаман А. П. Филимонов. Краснов утверждал, что «Пока Царицын в руках большевиков - до тех пор постоянная опасность будет угрожать и Дону и Добровольческой армии».^[1596] Можно предположить, что пребывание старавшейся быть независимой от кого бы то ни было Добровольческой армии в пределах Всевеликого Войска Донского по настоящему беспокоило атамана, и он был бы рад двинуть силы белых на Царицын.^[1597] План Краснова атаковать Царицын совместно (при этом оговаривалось подчинение донцов генералу Деникину) не устроил командующего Добровольческой армии, скованного обещанием прежде освободить от большевиков кубанцев и видевшего в освобождении Царицына лишь очередную задачу Белого движения. В письме представителю Деникина на Дону генералу Е. Ф. Эльснеру начальник штаба Добровольческой армии генерал И. П. Романовский пояснял позицию Командующего: «[Деникин] находит, что отказываться от выполнения Кубанской операции, когда она уже началась, и когда даны кубанцам определенные обещания, нет возможности... Что касается Царицына, то занятие его является очередной целью армии и к достижению ее будет приступлено, как только это позволит обстановка, и как только будет закончена работа по обеспечению России хлеба с Кубани и из Ставропольской губернии.».^{[1598] [1599] Кроме того, Деникин и Алексеев прекрасно отдавали себе отчет в трудности предлагаемого Красновым пути, полагая, что цель атамана - выставить армию с Дона, и заставить добровольцев}

1603 -TJ

ввязаться в «непосильное предприятие» на царицынском направлении. Не договорившись по вопросу о направлении движения деникинцев, стороны подошли и к еще одному вопросу - финансовому, как всегда, необычайно остро стоявшему для Добровольческой армии. Деникин потребовал от Краснова передачи армии 6 миллионов рублей, причитавшихся добровольцам еще со времени Каледина. Ответ Краснова был поистине неожиданным: «Хорошо. Дон даст средства, но тогда Добровольческая армия должна подчиниться мне». Вспыливший Деникин, ответил крайне резко: «Добровольческая армия не нанимается на службу. Она выполняет общегосударственную задачу и не может поэтому подчиниться местной власти, над которой довлеют областные интересы».^[1600] Стороны разъехались, унося, как выразился Деникин «с собой чувство полной неудовлетворенности»,^[1601] а Краснов объяснил свой отказ подчиниться Деникину тем, что казаки не признают над собой главенство, не своего, не казачьего, а «русского» генерала. В которой раз уже в Гражданской войне столкнулись патриотизм региональный и общерусский, но на свидании в Манычской произошла еще и схватка честолюбий - Краснов и Деникин не желали поступиться своими амбициями.

Взаимное недоверие и личные амбиции вождей помешали сторонам договориться о совместных действиях. Как следствие, Донская армия под командованием генерала С. В. Денисова повела свое наступление на Царицын, считая своей «главнейшей задачей обеспечение области с востока, что может быть достигнуто лишь взятием Царицына»;^[1602] деникинцы же 9 июня 1918 г. начали II Кубанский поход, выполняя, по словам Краснова, «частное предприятие - очищение Кубани».¹⁶⁰⁷ То есть обе армии разошлись в двух противоположных направлениях.

Вопрос о выборе оперативного направления Добровольческой армии летом 1918 г. всегда привлекал особое внимание историков. Смело можно сказать, что именно тогда, летом 1918 года, решались судьбы Гражданской войны. Генерал Н. Н. Головин писал о «проблеме Царицына», подчеркивая исключительное стратегическое значение этого города и считая ошибкой отказ Деникина двинуть добровольцев в царицынском направлении.¹⁶⁰⁸ По словам Головина, в Царицыне «создавался своего рода социальнореволюционный фокус для юго-востока России, который, по своему значению, может быть уподоблен только лишь Петрограду в начале революции...».^[1603] Овладение Царицыным давало возможности Южному и Восточному фронту антибольшевистского сопротивления объединить свои усилия и облегчить дело освобождения России от большевиков.^[1604] Головин находил возможным, не вдаваясь в моральную подоплеку вопроса, привлечь к освобождению Северного Кавказа от большевиков германские оккупационные силы, полагая, что это бы было «для русской контрреволюции явлением не отрицательным, а положительным».^[1605] В свою очередь, военный историк полковник А. А. Зайцов, также выступая в роли критика решений Деникина, утверждал, что проблема Царицына - «капитальная проблема нашей Гражданской войны в 1918 г.», а волжский город, по его мнению, «являлся единственным важнейшим объектом операций и Восточного и Южного фронтов русской контрреволюции».^[1606] Советский историк военспец Н. Е. Какурин также писал о том, что Деникин совершил ошибку, недооценив значение царицынского направления. Какурин, в частности, противопоставлял Деникину Краснова, который, по мнению историка, «верно» оценивал значение овладения Царицыным «в масштабе общероссийской контрреволюции».^[1607] В целом поддерживает позицию Головина, Зайцова и Какурина современный петербургский исследователь К. М. Александров, по утверждению которого, Деникин, сопоставляя кубанское и царицынское направления, склонился в пользу предпочтительности освобождения Кубани, и «упорно продолжал вести небольшую армию в избранном второстепенном направлении».^[1608] Возражая критикам, Деникин писал: «Отдавая себе ясный отчет в объективном значении Царицына, тогда, при тогдашней политической и стратегической обстановке, двигать Добровольческую армию на Царицын было невозможно. Прежде всего потому что немцы, оставляя в покое армию, занятую освобождением Кубани, не допустили бы ее продвижения к Волге, где уже возникал новый противобольшевистский и противогерманский фронт, который, как сейчас увидим, серьезно беспокоил германскую власть. Добровольческая армия, состоявшая в это время всего из 9 тысяч бойцов, (из них половина - кубанцы, которые бы из своей области не ушли), попала бы в западню между немцами и большевиками... Другой причиной движения на Кубань было нравственное обязательство перед кубанцами, шедшими под наши знамена не только под лозунгом спасения России, но и освобождения своего края. Невыполнение нами своего слова имело бы два серьезных последствия: сильнейшее расстройство армии, из рядов которой ушло бы много кубанских казаков, и второе - занятие этой области немцами. И, наконец, еще одна причина. При движении на Царицын, сильно укрепленный, в тылу у нас оставалась стотысячная большевистская группировка Северного Кавказа.».^[1609] Завершил свою мысль Деникин последовательным изложением следующих соображений: «Уйти на Волгу - это значило бы: 1) оставить сначала немцам, а потом большевикам богатейший Юг, с его хлебом, углем и нефтью; 2) бросить области, которые не могли освободиться сами (Кубань, Терек), или удержаться сами (Дон); 3) оставить их без связующего общерусского начала, во власти областной психологии, побуждающей многих к ограничению борьбы защитой «родных хат»; 4) отказаться от большей части людских контингентов, притекавших с Кубани, Кавказа, с Украины и Крыма, и в особенности от многочисленного офицерства (наш оплот), которого за Волгой было очень мало; 5) отказаться от доступов к Черному морю и близкой связи с союзниками, которые при всем эгоизме их политики, лишенной предвидения, все же оказали Белым армиям Юга огромную материальную помощь. Наконец, на Волге, если б немцы, в силу «Дополнительного к Брест-Литовскому» договора с большевиками, обрушились бы на нас, мы, в лучшем случае, могли бы уйти за Волгу, и попасть там в сферу очень сложных отношений с «Комучем» и чехословацким комитетом, а вернее - просто погибли бы...».^[1610] Представляется, что соображения Деникина в состоянии перевесить аргументы сторонников «царицынского» пути Добровольческой армии.

Однако помимо вышеуказанного спора в отношении выбора направления движения Добровольческой армии имело место и соперничество между донцами и добровольцами за лидерство в антибольшевистской борьбе. И если ряд мемуаристов и историков упрекал Деникина в том, что армия фактически на целый год завязла на Северном Кавказе, то нельзя игнорировать и того обстоятельства, что силы армии, были крайне немногочисленны, и вести самостоятельные боевые действия против превосходящей группировки красных им было очень затруднительно. Неизвестно также и то, как отреагировали бы на это немцы, являвшиеся в тот момент наиболее организованной и значительной силой на Юге. Кроме того, Деникин был связан обещанием в отношении кубанцев. Также важной, если не определяющей причиной движения деникинцев на Кубань, было то, что Дон, хотя и дал приют, но воспринимал добровольцев как гостей. На Кубани же можно было обрести свою базу и свою территорию - лавры освободителей от большевиков позволяли надеяться на то, что все будет именно так. Но для начала Кубань надо было очистить от красных.

Однако помимо вышесказанного имело место и соперничество между Деникиным и Красновым за лидерство в антибольшевистской борьбе, на что указывала еще советская «История гражданской войны в СССР». Вместе с тем явным преувеличением выглядит встречающееся в той же работе утверждение о том, что соперничество между атаманом и Деникиным не мешало «им действовать согласованно в борьбе против Советской власти. Не являлось препятствием для подобного единения и различие в «ориентациях» - германская у Краснова и антантовская у Деникина. Белогвардейские генералы служили той империалистической группировке, которая казалась им более сильной в данный момент, и с легкостью меняли свою «ориентацию», когда изменялись обстоятельства».^[1611] Личный фактор, неспособность белых вождей поступиться честолюбием имели в Гражданской войне огромное значение. Не менее важен был и вопрос об ориентациях, во многом разъединявший донское и добровольческое командование.

Вождям Добровольческой армии не удалось установить с Красновым нормальные рабочие отношения. Лидеры белых не желали разговаривать с Красновым на равных, как с представителем «пятимиллионного свободного народа», как требовал того П. Н. Краснов;^[1612] Деникин видел в атамане выскочку, сделавшего свою карьеру в революционное время. А. И. Деникин не был в состоянии понять, что революция сделала прежние принципы старшинства и выслуги анахронизмом, пытаясь вести разговор с Красновым как со своим подчиненным.^[1613] Переписка белого командования с Красновым шла в недопустимо резком тоне, что вызывало у атамана сильнейшее раздражение.^[1614] Между тем донцы и добровольцы нуждались друг в друге в равной степени, и претензии Деникина на «первородство» или старшинство вполне могли казаться Краснову неадекватными. Но еще более важная причина неудачи переговорного процесса на тот момент - это германская ориентация Краснова, делавшая невозможной совместные боевые действия двух противобольшевистских армий. Именно вопрос о внешнеполитической ориентации: на чью поддержку опираться в борьбе с большевиками -

союзников или немцев - стал, по оценке историка Т. С. Кутаренковой, «главным камнем преткновения» в отношениях между Войском и Добровольческой армией.^[1615] Такое противоречие предопределяло провал переговоров еще до их начала. Однако, помимо вопроса о

внешнеполитической ориентации были и другие причины разногласий «высоких договаривающихся сторон».

Совершенно неприемлемым и преступным выглядело в глазах белого командования стремление атамана достигнуть соглашения с Советской властью, выразившееся в известном письме Краснова служившему у большевиков Иозефовичу, в котором П. Н. Краснов спрашивал своего корреспондента «согласно ли Советское правительство вести переговоры с Донским атаманом генералом Красновым и если согласно, то каким путем и на каких основаниях». Со специальной миссией - передачи письма адресату - в Москву отправился есаул А. П. Падалкин. Несмотря на то, что Падалкин не имел от донского правительства никаких полномочий, есаул встретился с Л.Д.Троцким, А.М.Коллонтай, В.И.Лениным, которые интересовались целью его поездки, задавали ему вопросы о положении на Дону и т. д. Вспоминая разговор с Лениным и лидерами большевиков, Падалкин писал: «От этого разговора с Лениным у меня получалось впечатление, что я нахожусь перед судом присяжных и допрашиваюсь прокурором». Падалкин ни на что Красновым уполномочен не был, и поэтому советские лидеры ему толком ничего и не сказали.^[1616] Комизм ситуации заключался в том, что Краснов перепутал своего старого знакомого генерала Я. Д. Юзефовича, одного из виднейших генералов белого Юга, с действительно служившим у красных Ф. Д. Иозефовичем. Деникин знал о неудачной инициативе Краснова, и найти оправдание «миротворчеству» атамана не мог.^[1617] Отношения Краснова и гетмана П. П. Скоропадского также были весьма доброжелательными и взаимовыгодными. Гетман в письме Краснову отмечал, что его «мечта - союз Украины с Доном сбылась», выражая надежду, что «этот союз будет прочным и будет способствовать счастью исстрадавшейся страны».^[1618] В одном из заявлений, сделанных уже в эмиграции, Скоропадский подчеркивал, что «краеугольным камнем соглашения Независимой Украины с Всевеликим Войском Донским» была формула «Самостоятельность и Союз».^{[1619] [1620] Обращаясь, видимо, одновременно к белым и красным «централистам», доказывая им верность своей политики в период своего пребывания у власти, Скоропадский утверждал, что «надо трактовать самостоятельность не как синоним вражды и злобы, а как основу,}

устраняющую насилие над друг над другом и побуждающую к бережному

1626

отношению к взаимным интересам». По словам гетмана, «заключенное соглашение, разрешив полюбовно вопросы территориальные, не только позволило Украинскому правительство снабжать Всевеликое Войско Донское оружием и военными припасами, но и установить атмосферу взаимности».^[1621] В свою очередь на Украине действовал и постоянный посол Дона генерал А. В. Черячукин, всячески подчеркивавший свою лояльность по отношению к гетману, Украинской Державе и Германии, и писавший Скоропадскому о «неразрывных узах дружбы» между Украиной и Доном.^[1622] Словом, Краснов с редким искусством балансировал между четырьмя силами - немцами, принося им, по мнению немецкого историка В. Баумгарта, ощутимую выгоду,^[1623] добровольцами, украинцами и большевиками. Приоритетными же для атамана в течение всего периода его пребывания у власти оставались донские, т. е. местные, региональные интересы, что, в свою очередь, противоречило главному лозунгу южнорусского Белого движения - лозунгу воссоздания «Великой, Единой и Неделимой России».^[1624] Именно это и было одной из базовых причин разногласий, существовавших между добровольческим командованием и Красновым.

В письме Шульгину от 13 июня 1918 г. Деникин охарактеризовал политику Дона (т. е. в данном случае генерала Краснова) по отношению к Добровольческой армии как «двоедушную».^[1625] В другом письме Деникина, написанном уже в декабре 1918 - военному министру правительства Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака генералу Н. А. Степанову - А. И. Деникин охарактеризовал отношения Добровольческой армии с Доном следующим образом: «С Доном отношения Добровольческой армии по внешности соседские - взаимная поддержка и помощь друг другу чем можно. По существу же политика атамана Краснова двойственна и преследует лично эгоистические интересы, что отражается на установлении полного единства и на проявлении союзниками необходимой спешности в оказании их содействия».^[1626]

В своей оценке Краснова А. И. Деникин безусловно пристрастен. Упреки в адрес Краснова основывались в большей степени не на самом факте вынужденного сотрудничества П. Н. Краснова с немцами, неизбежность которого была очевидна для добровольческого командования,^[1627] (играло тут роль, конечно, и убеждение атамана в том, что Германия выйдет победительницей из мировой борьбы), а на том, что Краснов официально признал немцев вершителями судеб России, правомочными решать внутренние территориальные вопросы, что нашло отражение в

верноподданнически составленном письме Краснова германскому императору Вильгельму II.^[1628] Отметим, что сам Краснов не делал тайны из этого письма, содержание которого было представлено атаманом донскому правительству и, по одобрению его, затем передано атаману Зимовой станицы, делегация которой собственноручно передала письмо кайзеру.^[1629] Содержание этого письма стало известным добровольческому командованию и способствовало порче отношений между белогвардейцами и Доном.^[1630] Именно это письмо и явилось основным документом, на котором строилось обвинение Краснова в германофильстве. Поведение Краснова

дискредитировало, с точки зрения добровольцев, саму идею возрождения России. Так, например, русский гимн «Боже, царя храни» исполнялся в Новочеркасске немецким оркестром.^[1631] Дон стал, как утверждалось в аналитической записке, составленной представителем Донского

правительства при германском командовании в Ростове-на-Дону полковником М. А. Измайловым, «фаворитом и баловнем германских «нянюшек».^[1632] Доверие германского командования лично к Краснову и «дружба» последнего с немцами служили поводом для постоянных упреков в адрес атамана и порождали оппозицию его власти.^[1633] В одной из своих неопубликованных работ Деникин четко выскажет свою позицию: «Ни тогда, во время вооруженной борьбы, ни теперь, когда это уже история, не обвиняли и не обвиняют генерала Краснова за то, что он в 1918 году признал Дон «не воюющей против Германии стороной», воспользовался обеспечением немцами западных рубежей области и приобретал через их посредство военные запасы нашего бывшего Юго-Западного фронта. В тогдашнем положении Дона другого выхода не было. А силы и военнополитическое положение Германии вынуждали ее удовлетвориться такого рода отношениями и экономическими выгодами своеобразного товарообмена - русских патронов на русский хлеб. Российская общественность ставила в вину атаману другое... В своих словах и действиях, не раз глубоко обидных для русского национального самолюбия, в своих отношениях к германцам он шел гораздо дальше своего нейтралитета, становясь в вассальные отношения к Германии, исходя при этом из двух предпосылок, оказавшихся глубоко ошибочными, - предвидения победы немцев в мировой войне и возможности существования, хотя бы временного, самостоятельного “Донского государства”, среди бурной российской стихии, охватывавшей Дон со всех сторон.».^[1634] Если вспомнить последующую трагедию Краснова, то нельзя не согласиться и с наблюдением донского политика Н. М. Мельникова, писавшего о том, что «Краснов. даром прозорливости политика не обладал. слепо верил в непобедимость немцев и в эпоху Вильгельма, и во время владычества Гитлера».^[1635]

Однако помимо «немецкого источника» атаманской власти Деникина смущала и раздражала изворотливость в политике, характерная для Краснова и совершенно непонятная для прямодушного Деникина. Для Деникина политика Краснова «была или слишком хитрой, или слишком беспринципной; во всяком случае, для современников не вполне понятной». Деникин отмечал, что «во всем, что он [П. Н. Краснов. - Авт.] писал и говорил, была одна чисто индивидуальная особенность характера и стиля, которая тогда, в дни кровавой борьбы, приводила многих к полной невозможности отнестись с доверием к его деятельности».^[1636] Кажется, что достаточно точное указание на то, о какой именно черте характера Краснова писал Деникин, дал казачий генерал Н. В. Шинкаренко: «По моему глубочайшему убеждению, основанному на всем моем хоть и не близком знакомстве с Красновым, был Краснов человеком хитрым и хитрящим во всем... Хитрым и в то же время со склонностью фантазировать, сочетая вещи, весьма между собой различные».^{[1637] [1638] Донский генерал М. А. Поликарпов указывал в качестве основных черт характера П. Н. Краснова хитрость, непомерное честолюбие, уверенность в собственной}

1644

непогрешимости, вкупе с «жаждой славы». Еще определеннее высказался в свое время о Краснове и атаман А. М. Каледин: «склизкий он человек».^[1639] Вот подобная-то хитрость и «склизкость» Краснова и была не по душе прямолинейному Деникину, в одной из своих рукописей намекавшего на то, что Краснов страдал «патологическим недугом» - привычкой лгать по поводу и без повода.^[1640] В силу этого, вероятно, Командующий Добровольческой армией испытывал и личную неприязнь к Краснову.^[1641] В свою очередь мнительный Краснов не доверял Деникину и Алексееву, считая, что Добровольческая армия ведет против него борьбу и оказывает покровительство его политическим врагам.^[1642] Речь шла о пригретых Деникиным в Екатеринодаре «степных генералах» - участниках Степного похода - П. Х. Попове, В. И. Сидорине, Э. Ф. Семилетове, пытавшихся одно время агитировать в станицах против Краснова, печатавших даже антикрасновские прокламации, но вынужденных оставить Дон. Краснов был убежден, что эта интрига была порождена в штабе Деникина, а прокламации напечатаны в Екатеринодаре.^[1643] Ситуация на самом деле была запутанная, но Краснов использовал сложившееся положение для того, чтобы предъявить новый счет к Деникину. Отношения между ними порой начинали напоминать антагонизм Алексеева к Корнилову, и наоборот. Понятно, что все это вредило делу борьбы с большевиками. Как справедливо писал в своих воспоминаниях полковник Л. Н. Новосильцев, являвшийся представителем Добровольческой армии при Всевеликом Войске Донском, «делу очень мешали личные счеты. Не верил Деникин - Краснову, а Краснов готов был подчиняться кому угодно, но только не Деникину».^[1644] И хотя Краснов в письме Деникину и говорил о том, что он «не хотел этого места [места Атамана Всевеликого Войска Донского. - Авт.], не жаждал власти, я ее ненавижу...»,^[1645] однако доверять его словам вряд ли есть основания - донской атаман был человеком исключительно властолюбивым, и уступать пальму первенства Деникину не собирался. Личные отношения Краснова и Деникина задерживали объединение антибольшевистских сил Юга России под единым командованием, между двумя генералами, по справедливому утверждению советского историка К. А. Хмелевского, шло «Глухое соперничество за первенство в белогвардейском стане».^[1646] Неприязнь Деникина к Краснову привела к тому, что аналогичное чувство распространилось в Добровольческой армии и на Донскую армию, поскольку донцы, по убеждению добровольцев, были «в союзе с немцами».^[1647] Независимость Дона, «предавшего» союзников, верность которым всячески культивировалась Деникиным и его окружением, вызывала у добровольцев ожесточение и неприязнь, что ярче всего выразилось в неприязненных отношениях штабов обеих армий.^[1648] В итоге отношения между командованием Добровольческой армии и Красновым были «чрезвычайно ненормальными», по словам П. Н. Милюкова,^[1649] или же «поистине тяжелыми», по определению Деникина. Деникин, «чтобы не терять душевного равновесия», «с июня 1918 г. прекратил переписку с ген. Красновым», но «ген. Краснов продолжал писать моим помощникам, вызывая в них не раз своими письмами глубокое недоумение».^[1650]

Сам Краснов, жаловавшийся на то, что Алексеев и Деникин не хотят его понять,^[1651] в письме к председателю Особого Совещания генералу А. М. Драгомирову охарактеризовал свои отношения с Деникиным как «крайне натянутые», выразив серьезную озабоченность по этому поводу.^[1652] В письме же Алексееву Краснов утверждал, что «есть специальная категория людей, которая хочет во чтобы то ни стало поссорить Донское войско с Добровольческой армией. Бог им судья».^[1653]

Однако дело было вовсе не в «специальной категории людей». Плохие отношения с Деникиным возникали не на пустом месте. Между добровольцами и донцами постоянно вспыхивали конфликты, возникавшие из-за самых разных причин. Донцов не могло не раздражать постоянное подчеркивание «героизма» Добровольческой армии, борющейся с большевиками якобы в одиночку, в то время как аналогичная миссия Дона как-то затушевывалась. Донской публицист писал: «Велики и грандиозны задачи Добровольческой армии, велика ее помощь нам, но каково было бы ее положение, если бы Дон не прикрывал ее с севера своим могучим крылом!»^[1654] Подобная точка зрения была характерна и для Краснова и его единомышленников. Понятное дело, что Деникину указание на его зависимость от Дона нравиться не могло.

В тылу, каковым стал Новочеркасск, перепалка между деникинцами и казаками Краснова иногда превосходила все границы.^{[1655] [1656] Добровольцы}

практически ежедневно устраивали в городе пьяные кутежи со

1662

скандалами, и, наконец, пустили в присутствии волевого и энергичного командующего Донской армии генерала С. В. Денисова по адресу войска Донского «крылатое» слово - «всевеселое Войско Донское».^[1657] Денисов промолчал, но когда на Войско Донское стали жестоко нападать за его сношения с немцами, генерал не сдержался и заявил: «Но что же войску делать, - сказал Денисов, - немцы пришли на территорию его и заняли. Войску Донскому приходится считаться с совершившимся фактом. Не может же оно, имея территорию и народ ее населяющий, уходить от них, как то делает Добровольческая армия. Войско Донское не странствующие музыканты, как Добровольческая армия».^[1658] О «странствующих музыкантах» не замедлили донести Деникину, и он в свое время припомнил это словцо Денисова, навсегда сохранив к нему неприязнь.^[1659] Когда Войско Донское начало свои сношения с союзниками, в штабе Деникина сказали: «Войско Донское - это проститутка, продающая себя тому, кто ей заплатит». Денисов отреагировал в какой-то мере адекватно, заявив следующим образом: «Скажите Добровольческой армии, что если Войско Донское проститутка, то Добровольческая армия есть кот [т. е. сутенер. - Авт.], пользующийся ее заработком и живущий у нее на содержании».^[1660]

Денисов имел в виду то, что, несмотря на имевшиеся сложности во взаимоотношениях, Добровольческая армия получала от Дона щедрую помощь снарядами и патронами. Донцы же в свою очередь, (естественно, не безвозмездно, отплачивая поставками шерсти и хлеба), получали эти боеприпасы от немцев.^[1661] Известна реплика Краснова в ответ на нападки за сношения с немцами (в пример атаману ставилась неизменная верность Добровольческой армии союзническим обязательствам). Атаман воскликнул: «Да, да, господа! Добровольческая армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской Атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой Армии! Весь позор этого дела лежит на мне!».^{[1662] [1663] Эта острота П. Н. Краснова пользовалась широкой популярностью среди}

1669

казаков, так как источник происхождения снарядов, хотя и попадавших к Добровольческой армии, «чистенькими», через посредника в лице Краснова, вопросов ни у кого не вызывал. Интендант Добровольческой армии Н. Н. Богданов писал: «Получение снарядов от атамана Краснова, который, в свою очередь, их получал от немцев, имело всю видимость снабжения Добровольческой армии немцами, и так всеми и понималось».^[1664] По словам уже упоминавшегося генерала Н. Н. Головина, «немецкое снабжение Добровольческой армии оружием и боевыми припасами было закамуфлировано, но, тем не менее, оно существовало...».^[1665] Оппонент Деникина, кубанский сепаратист В. Иванис, вообще аттестовал отношение Деникина к получению им военной помощи от донцов, т. е. фактически - от немцев - как «фарисейство», обращая внимание на - с одной стороны, непримиримое отношение А. И. Деникина «к немцам и Украине, с которыми он не хотел разговаривать», а с другой стороны - на получение Деникиным военного имущества от немцев, которое «он с жадностью брал».^[1666]

Вместе с тем нельзя не отметить того обстоятельства, что сам факт помощи Краснова Деникину предопределял и некоторое превосходство Дона по отношению к Добровольческой армии, которое чувствовалось все время. «Мы были на положении бедных родственников и жили на задворках», - писал интендант Добровольческой армии полковник Н. Н. Богданов.^[1667] Ознакомившись с ситуацией, Н. Н. Богданов в письменном виде изложил свои соображения Алексееву, предлагая Добровольческой армии скорее занять какое-либо определенное положение: либо начать переговоры с немецким командованием о совместных действиях против большевиков, либо уйти с Дона. Ответ Алексеева был показателен: «при соглашении с немцами мы [Добровольческая армия. - Авт.] могли бы быстро и значительно продвинуться вперед, но это невозможно «психологически»: наше офицерство воспитано в ненависти к немцам».^{[1668] [1669] Несмотря на вышесказанное, немецкие снаряды были необходимы Добровольческой}

1675

армии, которая не стеснялась их принимать даже из рук врага.

И все же поставки оружия и другая помощь Деникину со стороны Краснова во многом были обусловлены пониманием того, что поодиночке и добровольцы и донцы будут разбиты большевиками.^[1670] На личном же уровне взаимоотношения оставались напряженными в течение всего периода атаманства генерала П. Н. Краснова.^[1671] Расхождение в ориентациях еще более обостряло взаимоотношения. Дон и Добровольческая армия были в этой ситуации уже не естественными союзниками по антибольшевистской борьбе, а скорее, по определению полковника А. А. Зайцова, «попутчиками».^[1672] Однако неуступчивость каждой из сторон, конечно, пагубно отражалась на боеспособности антибольшевистского фронта в 1918 году. Рознь же между белыми генералами, по словам Деникина, вносила «элемент пошлости и авантюризма в общий ход кровавой и страшной борьбы за спасение России и отражаясь роковым образом на ее исходе».^[1673]

Независимая позиция Краснова была обусловлена целой совокупностью факторов: сотрудничеством атамана с германскими оккупационными войсками; нестабильностью положения на фронте Добровольческой армии и, вероятно, личными амбициями П. Н. Краснова.^[1674] Однако своего Краснову добиться не удалось. Атаману так и не удалось заставить донцов, освобожденных от власти большевиков, проникнуться идеей освобождения от них всей России. Идея Краснова о начале возрождения «Единой и Неделимой» с Дона не была поддержана казачеством.^[1675]

Помимо противоборства с большевиками Краснов вынужден был также бороться и с политической оппозицией своему курсу внутри Донской области. Противников у атамана было немало, были и открытые оппозиционеры, во главе которых был В. А. Харламов, ориентировавшийся на Добровольческую армию. Сознавая шаткость своего положения, Краснов искал своеобразные подпорки. Одной из таких «подпорок» стала идея создания Юго-Восточного Союза.

1 июля 1918 г. в Новочеркасске состоялась встреча П. Н. Краснова и атамана Астраханского войска Д. Тундутова, на которой было подписано соглашение, суть которого сводилась к следующему. Два атамана заключили между собой тесный союз, и заявили о том, что принимают все меры к созданию так называемого Юго-Восточного Союза (Южного Кавказского

государства), в состав которого должны войти территории войск Донского, Кубанского, Терского, Астраханского, Ставропольской губернии, Дагестан, часть Воронежской губернии с городом Воронеж, и часть Саратовской губернии с городом Царицын.^[1676]

Юго-Восточный Союз объявлял себя независимым государством, имеющим свою армию и флот и ставящим себе целью создать из бывшей Российской Империи сильное государство, независимость которого должна быть признана всеми державами. По отношению к воюющим державам ЮгоВосточный Союз формально должен был придерживаться строгого нейтралитета, его военные действия ограничивались только борьбой с большевиками.^[1677]

Из идеи создания Союза ничего не получилось. Кубанцы не решились на подписание декларации, фактически являвшейся актом предательства по отношению к Добровольческой армии. В случае же возникновения подобного Союза, автоматически попадавшего под контроль Германии, и перевода армии Деникина на Царицынское направление, влияние Добровольческой армии сводилось бы к минимуму; более того, возникала, по утверждению современного историка В. Ж. Цветкова, «серьезная опасность разоружения и ликвидации Добрармии, как военной организации, открыто заявлявшей о верности Антанте».^[1678] В этой связи претензии добровольцев на то, чтобы считаться центром объединения России, могли бы считаться несостоятельными. Деникин с самого начала занял непримиримую позицию по отношению к планируемому Союзу. По словам Деникина, «Создание «суверенного государства» в корне противоречило Единой России... Создание вооруженных сил «Союза», имеющих задачей «борьбу с большевицкими войсками» лишь [разрядка принадлежит А. И. Деникину. - Авт.] «на его территории», лишало всякого смысла жертвы добровольцев, приносимые во имя спасения России [разрядка принадлежит А. И. Деникину. - Авт.]».^[1679]

Большим значением мог обладать Донской Круг, работы которого начались 15 августа 1918 г. Круг должен был «указать общее направление политики для старшего и наиболее сильного численно казачьего войска, дававшего тон другим».^[1680] Председателем Круга был избран В. А. Харламов, возглавлявший оппозицию Краснову на Дону, и выступавший за сближение с Добровольческой армией.^[1681] Самый факт избрания Харламова, по словам Деникина, показывал, что «доверие к атаману не безусловно».^[1682] Для присмотра за донскими перипетиями генералами Алексеевым и Деникиным в Новочеркасск был командирован генерал А. С. Лукомский. Деникин писал о том, что добровольческое командование «активного участия в борьбе донцов за атаманский пернач не принимало».^[1683] Вместе с тем Лукомский был снабжен подробнейшими инструкциями от Деникина о том, как ему надлежит представлять интересы Добровольческой армии на Дону. «Генерал Алексеев получил сегодня телеграмму от председателя Круга Харламова с выражением чувств, воодушевляющих Круг в отношении Добровольческой армии, - писал Главнокомандующий 20 августа 1918 г. Между тем отношение к армии атамана было всегда совершенно отрицательным. Между прочим, в своей программной речи он счел возможным принятие немецкой ориентации оправдывать нежеланием моим идти на Царицын, хотя соглашение с немцами последовало ранее 15 мая (совещания в Манычской. Точно так же оскорбительно фраза его: “Частное предприятие”. Так названо освобождение Добровольческой армией Кубанских областей и Задонья. Нахожу чрезвычайно желательным, чтобы Вы нашли способ через членов Круга поднять вопрос о точном определении Кругом отношений Атамана к

Добровольческой армии, которых он обязан был бы держаться в будущем».^[1684] Через два дня Лукомский получил уже и более подробный инструктаж от Деникина, предусматривающий, в частности, что Круг должен «обязать будущего атамана к прямому, честному и вполне доброжелательному отношению к Добровольческой армии». Кроме того, Деникин подчеркнул, что умаление атаманской власти совершенно недопустимо, и в случае отсутствия у оппозиции сильного кандидата, Добровольческая армия не будет препятствовать переизбранию Краснова. Также Деникин просил Лукомского донести до Круга то, что Добровольческая армия готова, по завершению своей задачи очищения Кубани от большевиков, двинуться на Царицын и помочь донцам в их борьбе. Деникин подчеркнул, в частности, что «Выделение отдельных частей Добровольческой армии на Царицынский фронт пользы не принесет, а среди разнородных элементов донских ополчений, астраханской организации могло бы вызвать чреватые последствиями трения», к тому же «на Дону остались неиспользованные части новой Донской армии; длительность их подготовки значительно больше, чем мобилизованных Донской армией». «Во всяком случае, - заверил главнокомандующий, - Добровольческая армия, как только справится со своей задачей на Кубани, будет двинута безотлагательно на Царицын и поможет в полной мере Дону. При этом обязательно подчинение действующих на этом фронте донских частей командованию Добровольческой армии. Незаконченность работы здесь подорвала бы в корне моральное значение Добровольческой армии и привело бы опять к «сходному положению», т. е. окружению всех границ Дона большевикам».^[1685]

В приветственной речи, произнесенной на Круге, Лукомский ни слова не сказал о существовавших между атаманом и командованием Добровольческой армии противоречиях. Напротив, речь генерала была очень теплой и дружественной. А. С. Лукомский, в частности, выразил «глубокую уверенность армии в том, что слухи о каких-то антирусских и сепаратных стремлениях отдельных лиц и групп на Дону являются злобной клеветой».^[1686]

Незадолго до смерти Лукомский написал рукопись, серьезно уточнявшую его мемуары, опубликованные еще за 15 лет до этого, в 1922 году, в Берлине. В рукописи «Моя переписка с Деникиным» Лукомский написал и о своей поездке в Новочеркасск. «Моя переписка с Деникиным» позволяет более ясно представить себе позицию командования Добровольческой армии по отношению к Дону. Из рукописи Лукомского следует, что отношения между Деникиным и Красновым «складывались не хорошо. Было и взаимное недоверие, и чувствованное генералом Деникиным недоброжелательство со стороны генерала Краснова». Лукомский утверждал, что в противовес желанию Деникина и Алексеева «установить на всем ЮгоВостоке России, как непременный залог успеха, единое командование и единый тыл [разрядка здесь и далее по всему тексту документа принадлежит генералу Лукомскому. - Авт.]», существовало ярко выраженное нежелание Краснова идти в подчинение к Деникину, а также желание атамана добиться «полной самостоятельности Всевеликого Войска Донского, полной самостоятельности Донской армии и полной вследствие этого самостоятельности атамана Войска Донского, который зависит только от Донского Круга».

Лукомский вспоминал, что «было несомненно, что если Дон отстоит свою независимость, создав лишь союзнические отношения с Добровольческой армией, то по его пути немедленно пойдет Кубань, а впоследствии и Терек. Добровольческая же армия, во всяком случае до занятия значительной территории России вне казачьих войск, оставаясь без своей территории и без тыла - превращалась бы в совершенно ничтожную величину, попадая в полную зависимость от казачьих атаманов, и их правительств во всех отношениях (укомплектование, все виды снаряжения, финансовая часть. При этих условиях, конечно, уже не могло бы быть и речи, чтобы генералы Алексеев и Деникин стояли бы во главе движения по освобождения России от большевиков... Отсюда понятна и вся последующая борьба как бы за власть между командованием Добровольческой армии и казачьими войсками. Важно было в этот первоначальный период (осень 1918-го года) установить правильные и нормальные отношения с Доном. От этого зависело все последующее... К сожалению, наладить хорошие и разумные отношения не удалось».^[1687]

Круг и в этот раз выразил Краснову доверие, вновь избрав его атаманом и произведя в генералы от кавалерии. В наибольшей степени на благоприятный для П. Н. Краснова исход выборов оказали влияние два фактора: проведенный по приказу атамана парад «Молодой армии», а также - письмо германского представителя на Дону майора фон Кохенхаузена, в котором говорилось о поддержке немецким командованием лояльного к нему Краснова.^[1688] После этого исход выборов был предрешен.^[1689] Деникин, вероятно, был разочарован их итогами, но для Добровольческой армии в ту пору куда важнее был продолжающийся Второй Кубанский поход. Вести борьбу не только на кубанском, но и на «Донском» фронте добровольческое командование не имело возможности.

Положение Добровольческой армии в ту пору продолжало оставаться тяжелым. Неразрывно связанная с казачьими областями, где она, собственно, и возникла,^[1690] армия не имела даже собственной базы. К концу 1918 г. положение сильно изменяется, Добровольческая армия отвоевывает Северный Кавказ у большевиков. Но гораздо важнее было то, что Германия потерпела поражение в мировой войне. Ставка Краснова была бита. Поражение центральных держав выбило почву из-под ног донского атамана и сделало его соглашение с Деникиным неотвратимым, поскольку союзники выражали готовность снабжать антибольшевистские силы (и в том числе Дон) боеприпасами и оказывать им помощь лишь при условии их объединения под единым командованием генерала Деникина.^[1691] Краснов же, с точки зрения союзников, был скомпрометирован своей связью с немцами; верить они ему больше не могли.^[1692] На Ясском совещании в ноябре 1918 г. союзники высказали пожелание, чтобы во главе Дона стал лояльный Деникину и Антанте генерал А. П. Богаевский,^[1693] сторонник общерусской ориентации, сам о себе говоривший, что он «сначала русский, а потом казак».^[1694] Отставка Краснова была предрешена, несмотря на его попытки достигнуть соглашения уже с союзниками.^[1695] Публицист П. Толстой, иронизируя над Красновым, писал о том, что атаман стремится сохранить власть, руководствуясь правилом: «Когда несподручно нести ружье на правом плече, перекинь его на левое плечо». Иначе говоря, П. Толстой заявлял об абсолютной политической беспринципности Краснова, (позднее сторонники атамана дадут ей иное определение: «эластичная дипломатия» и «гибкая политика»),^[1696] высказав все же убеждение, что вслед за падением трона «сюзерена [Вильгельма II. - Авт.]», падет трон и «вассала» - Краснова.^[1697] Прогноз П. Толстого оказался верен: после поражения немцев власть Краснова продержалась недолго.

По-видимому, решающее значение имела встреча донского атамана с главой английской миссии генералом Пулем, состоявшаяся 12 (по другим источникам - 13/26) декабря на станции Кущевка. На встрече также присутствовали: в качестве представителя Добровольческой армии генерал А. М. Драгомиров, а от Донской - генералы С. В. Денисов и И. А. Поляков. В продолжавшейся около четырех часов беседе, стороны обсудили важнейшие вопросы, по которым, как сообщала донская газета, было достигнуто «полное соглашение».^[1698] На завтраке, проходившем после беседы, Пуль, равно как и А. М. Драгомиров, воздал должное заслугам Краснова, выразив убеждение в том, что победа над большевиками не за горами.^[1699] Однако, «полному соглашению», о котором столь восторженно писали газеты, предшествовали очень напряженные переговоры, о которых оставил интересные воспоминания Г. Чеботарев, выполнявший функцию личного переводчика атамана Краснова. Так, если верить Чеботареву, генерал Драгомиров «в грубой и вызывающей форме» потребовал, чтобы переговоры проходили в его поезде, на что Краснов отвечал тем же. Пытавшийся приструнить спорщиков, генерал Пуль заметил генералам, что пора прекратить вести себя по-детски. В ответ Краснов ответил, что «совершенно с этим согласен - нет смысла спорить с грудными младенцами; после этого он покинул поезд гостей и отправился к себе».^[1700] Объясняя свое поведение Пулю, Краснов подчеркнул, что он - «глава независимого государства и как таковой обязан давать отпор оскорбительным выпадам вроде драгомировских; на что Кейз [подполковник британской армии, состоявший при Пуле. - Авт.] холодно заметил, что никто из них не приехал бы на встречу, если бы знал, что Дон независим».^[1701] Несмотря на то, что Краснов после этой реплики выставил из своего вагона англичанина, однако вскоре попросил через посредников передать Пулю, что «ради России он, генерал Краснов, готов провести и

TT 1708 -гг

переговоры, и прием там, где захочет генерал Пуль». По выражению историка С. В. Карпенко, «Пул быстро помог Деникину... в подчинении Донской армии».^{[1702] [1703] В итоге соглашение в Кущевке действительно было достигнуто, была подготовлена почва для создания объединенных вооруженных сил.}

26 декабря 1918 г. на станции Торговая между Добровольческой армией в лице генерала Деникина и Донской армией в лице атамана П. Н. Краснова было подписано соглашение об объединении.^{[1704] [1705] [1706] [1707] 26 декабря 1918 г. (8 января 1919 г. по новому стилю) - одна из важнейших дат во всей истории Белого движения. Возникали Вооруженные Силы на Юге России, главнокомандующим которых стал генерал-лейтенант А. И. Деникин. Деникин и Добровольческая армия были признаны главным элементом в воссоздаваемой на Юге России русской государственности.}

1711

«Провинциализм» добровольцев - ушел в прошлое, теперь деникинцы стали центральной силой антисоветского сопротивления на Юге, а их претензии на всероссийский статус стали выглядеть вполне обоснованными.

Совещание, на которое поезд Деникина опоздал на полчаса, проходило в крайне нервозной обстановке. Деникин дважды его прекращал, но

1712

возобновлял по просьбе Краснова. Несмотря на вызывающее поведение

1713

сторон по отношению друг к другу, соглашение, наконец, было подписано. Продолжительность совещания составила 5 часов.^[1708] В борьбе Деникина и Краснова за лидерство в антибольшевистском движении победителем вышел Деникин. Краснов нашел мужество сказать Деникину о том, что «рад служить под Вашим командованием». Довольный результатами совещания Деникин, в свою очередь, ответил любезностью на любезность: «А я счастлив, имея у себя такого сотрудника», - вспоминал участвовавший в переговорах представитель Войска Донского при Добровольческой армии

1715

генерал А. А. Смагин.

Любопытно, что встреча Краснова и Деникина проходила на границе Дона и Кубани, что соответствовало принятой международной традиции.^{[1709] [1710]} Боровшийся до последнего дня за престиж своей и донской власти генерал Краснов приказал расположить свой поезд так, чтобы граница проходила по середине его вагона. Деникину давалось понять, что донской атаман не едет к нему с поклоном, а встречает его на границе своих владений. В свою очередь и деникинский вагон, расположился таким же образом.^{[1711] [1712] Такие «мелочи» не помешали, наконец, генералам договориться, тем более, что «сватами» при соглашении выступали представители союзников - английский генерал Пуль и французский капитан Фуке. Кроме того, на сговорчивость Краснова не могли не повлиять и события на Донском фронте, разваливавшемся из-за пораженческого настроения казаков буквально на глазах. А ведь совсем недавно донцы захватили обширные территории в Воронежской губернии, в Богучарском, Павловском и Новохоперском уезде, попытались закрепиться на них и даже приступили к созданию мощной оборонительной линии,}

1718

включавшей окопы, проволочные заграждения и сильные узлы обороны. Вот-вот, казалось бы, должен был пасть красный Царицын, бомбардируемый тяжелой артиллерией и закидываемый с аэропланов пачками прокламаций, предлагавших городу сдаться.^[1713] Но порыв донцов (в который уже раз) быстро сошел на нет, несмотря на грозные директивы командующего

Донской армией генерала С. В. Денисова, призывавшего к «выполнению главной задачи Донской армии по овладению Царицыным», которая позволила бы решить в свою очередь другую «главнейшую» задачу - «обеспечение области с востока».^{[1714] [1715] [1716] [1717] [1718]}

Царицын, город со смешанным населением, и еще не завершившимся процессом классообразования, в 1918 году смог стать едва ли не главным символом стойкости Красной армии. Защитники Царицына отвергали предложения Краснова о капитуляции города. По словам военспеца Л. Л. Клюева, наштарма Х армии, «Краснов грозил и Богом, и Антантой, и танками, и газами. Но эти угрозы не запугали защитников революционного

1721

Царицына. Красный Царицын по-прежнему стоял, как гранитная скала». Желая показать всем защитникам города, что Царицын не будет сдан, и в то же время убедить красноармейцев, что единственное спасение для них - это победа, по приказу штаба армии, были отправлены далеко на север все переправочные средства: лодки, баржи, плоты, находившиеся в районе города. По словам одного из защитников Царицына, И. П. Толмачева, делалось это с одной целью: «Каждый боец должен был осознать неумолимое требование командования: отстоять Царицын, разгромить

1722

озверелого врага». В свою очередь И. В. Сталин, назначенный Совнаркомом 29 мая 1918 г. общим руководителем продовольственного дела на Юге России, выехал в Царицын, и объявил оборону города центральной

1723

задачей дня для Советской России. Царицын действительно обладал важнейшим военно-политическим и стратегическим значением для

1724

большевиков, отмечал в своей работе маршал А. И. Егоров. О том, что «обладание Царицынским укрепленным районом давало громадное преимущество Советской власти» говорилось и в лекции известного советского историка Н. А. Корнатовского в 1937 г., в ней, конечно, вместе с тем также не могло не присутствовать возвеличивание роли Сталина в обороне Царицына, ставшего, по словам историка, «душой борьбы с донской

1725

контрреволюции, душой борьбы за хлеб». Корнатовский не мог в 1937 г. не сказать и о борьбе Сталина с «предательской линией Троцкого» и «контрреволюционной антисоветской деятельностью» Снесарева и

начальника штаба СКВО А. Л. Носовича,^{[1719] [1720] [1721] [1722] [1723] перебежавшего к белым и оставившего интересные воспоминания о своей «контрреволюционной}

1727

деятельности».

Как не относиться к Сталину, но нужно признать, что его присутствие в Царицыне способствовало тому, что в городе была организована эффективная система обороны. В Царицыне Сталин упрочил свою репутацию «одного из самых авторитетных и жестких партийных

1728

организаторов» (выражение историка С. Войтикова). Значение же

Царицына было действительно огромно. Если бы Царицын был взят в 1918 г., то донцы могли бы развивать свои операции на северном направлении - возникала перспектива координации и даже объединения Донского и Поволжского антибольшевистских фронтов. По словам Л. Л. Клюева, «Удержание Царицына в этот период позволило нам использовать разрозненность организации и боевых действий наших противников в полной мере. Удержание Царицына дало возможность бить противника по

1729

частям».

Царицын стал отправной точкой для многих последующих больших событий. Здесь в Царицыне можно было встретить на первых ролях и будущих маршалов Советского Союза К. Е. Ворошилова и Г. И. Кулика - первый, действительно, пользовался огромной популярностью у бойцов и командовал Х-й армией, зачастую лично руководя боем,^{[1724] [1725] [1726] [1727] а второй был начальником артиллерии фронта. Здесь под Царицыным проявил себя С. М. Буденный, Царицын стал началом большого конфликта между Сталиным и Троцким. В силу участия Сталина в обороне города, оборона Царицына была канонизирована, она, по выражению историка А. В. Посадского, «стала одной из основ сталинской и советской в целом версий истории Гражданской}

1731

войны». Опять-таки, если вспомнить сказанное выше, вопрос о том, какое

направление в 1918 г. было для антибольшевистских сил главным и стратегически более предпочтительным - кубанское или царицынское - служило одной из причин раздора между Командованием Добровольческой и Донской армий. Как уже говорилось ранее, полемика по этому вопросу продолжилась и в эмиграции.

Идея создания казачеством своей собственной армии вынашивалась атаманом П. Н. Красновым еще с ноября 1917 г., времени, когда Краснов командовал III конным корпусом, переименованным 9 ноября в III казачий

1732

корпус. Краснов выдвигал идеи создания либо чисто Донского, либо Доно-Терско-Кубанского корпуса, утверждая, что «Время разрушения воинских частей прошло. Необходимо приступить к энергичной созидательной работе, необходимо быстро восстановить казачью мощь и создать настоящую казачью армию, на которую казачество могло бы

1733

опереться в случае нужды и которой оно могло бы гордиться...». Оказавшись у власти, атаман получил возможность реализовать свои давние мечты.

Формировавшаяся Красновым постоянная «Молодая армия», несмотря на огромное внимание, уделявшееся ей атаманом, серьезной силой не стала - дух ее был слаб; в частных беседах атаман даже жаловался, что на фронте опять повторяется 1917 год.^{[1728] [1729] Ленин утверждал, что «казачество}

1735

разлагается окончательно», - казаки стали массами переходить на сторону большевиков и сдаваться в плен Красной армии,^{[1730] [1731] [1732] [1733] победы которой, по словам Ленина, «сделали чудеса», большевики с «громадной быстротой»}

1737

завладели огромными территориями к югу от Царицына. Действительно, одной из специфических особенностей гражданской войны, как отмечал крупнейший советский военный теоретик В. К. Триандафиллов, была «очень

1738

колеблющаяся» моральная устойчивость войск, иначе говоря, склонность воюющих сторон к разложению в зависимости от самых разнообразных причин. За время гражданской войны эти «колебания» пережили и белые, и красные. Казачество, больше чем кто-либо, было подвержено этим «колебаниям». Как следствие, к концу декабря 1918 г. Дону вновь грозила опасность прихода большевиков, спасти от которых край могла только Добровольческая армия. Красное командование уже трубило победу, считая

1739

сопротивление казаков «окончательно сломленным». Настроение самого атамана также было глубоко пессимистическим, уверенности в победе у него не было и не могло быть. По справедливому замечанию А. В. Венкова, «Осознавая неизбежность нового мощного наступления большевиков и подчиняясь настояниям союзников, Краснов пошел на объединение и подчинение Деникину».^[1734]

Сыгравший, против своей воли, роль разменной монеты, Краснов скоро оставил свой пост, отказавшись от атаманского пернача и с силой бросив его на стол;^{[1735] [1736] Круг молчал, несмотря на то, что П. Н. Краснов надеялся, что делегаты будут упрашивать его остаться, как это было при предыдущих выборах. В этот раз Круг был безучастен к эффектному жесту Краснова: красные в тот момент находились в 16 верстах от Новочеркасска, и положение казалось безнадежным даже ближайшему окружению атамана. Дон перестал верить в то, что Краснов - единственный, кто может спасти}

1742

край, казачество перестало в нем видеть своего героя. 2( 15) февраля 1919 г. отставка Краснова была принята.^[1737] Эпоха Краснова закончилась, атаман ушел со своего поста, Деникин же в письме Краснову, утверждавший, что он не видит никаких мотивов к тому, чтобы «Вами [П. Н. Красновым. - Авт.] обсуждался вопрос о сложении полномочий»,^[1738] реальной поддержки кандидатуре Петра Николаевича не оказал, сполна расквитавшись с ним за все предыдущие обиды. Войсковым атаманом Всевеликого Войска Донского 6 февраля 1919 г. был выбран генерал Африкан Петрович Богаевский, исключительно храбрый офицер,^[1739] но скромный и простой в обращении человек не слишком сильного характера, прозванный даже в этой связи другим казачьим генералом - честолюбивым и властным В. И. Сидориным, недолюбливавшим Богаевского,^[1740] «божьей коровкой».^[1741] Теперь Дон был подчинен власти генерала Деникина, а фигура Богаевского как нельзя лучше

подходила для проведения Екатеринодаром своей политики.^[1742]

Недолюбливавший Деникина генерал Денисов позднее намекал на то, что причиной отставки атамана Краснова стали «интриги» и «каверзы» его политических врагов.^[1743] Думается, что это - не главная причина отставки Краснова; скорее можно говорить о целом комплексе причин. Уход Краснова и его команды - генералов Денисова и Полякова - обладал глубоко символическим значением, как вспоминал один из виднейших донских политиков Н. М. Мельников, обстановка момента, т. е. крушение Германии и победа союзников требовали замены проштрафившихся германофилов паладинами союзнической ориентации.^{[1744] [1745] [1746] В дальнейшем Дон был самым лояльным по отношению к белому Главнокомандованию казачьим регионом. Может быть, из-за этого во главе Южнорусского правительства, созданного в конце 1919 г. взамен Особого совещания для сплочения всех южнорусских антибольшевистских сил, был поставлен именно Н. М. Мельников - представитель Дона.}

Говоря о борьбе регионального и общерусского начала, нужно обратить внимание на следующее: на рубеже 1917-1918 гг. большевики заигрывали с «трудовым казачеством», что позволило им обеспечить в борьбе за Дон и Кубань дружелюбный нейтралитет казаков, в целом надеявшихся избежать гражданской войны и считавших, как вспоминал участник Белого движения С. С. Шульц, что «казачество не обязано, да и не

1751

может, защищать всю развалившуюся Россию...». Патриотизм казаков в

тот момент, по утверждению ставропольского историка Н. И. Сухановой,

1752

носил «местечковый характер, был проявлением казачьего сепаратизма». Однако, передел земли, расказачивание - все это заставило казачество стать

на борьбу за свои привилегии и вынудило искать помощи у деникинцев, сторонников «Единой, Великой и Неделимой России», противников расчленения страны. Возник временный союз добровольцев и казачества на антибольшевистской платформе. Тем самым изначальная ставка основоположника Белого движения на Юге России генерала М.В. Алексеева на казачество как контрреволюционную силу себя оправдала. Именно казачество сумело придать Белому движению по-настоящему общероссийский характер, позволивший растянуть сопротивление большевизму в Гражданской войне на три года. Думается, что справедливо замечание идеолога Белого движения В.В. Шульгина, писавшего о том, что «казачество все же выявило себя первейшим сословием Российской Державы... К лету 1918 года казачество «поняло». И только тогда, т.е. когда казаки поняли свой долг и когда «казацким мясом» обросла хрупкая косточка Алексеево-Корнилово-Деникинского изделия, - тогда только началась

1753

реальная борьба». В решающий момент борьбы кубанцы отвернулись от Деникина и его идеи освобождения России от большевизма, а донцам, как кажется, даже, несмотря на их лояльность непосредственно к Деникину, в Ставке Главного командования Вооруженных Сил на Юге России не могли забыть «фрондерства» эпохи Краснова. На Кубани добровольческое командование также не сумело проявить должного понимания психологии казачества; попытка разрешить кубанский политический кризис к успеху не привела, лишь обострив прежние проблемы.^{[1747] [1748] Для рядового казака понятие «Россия», как кажется, было в тот период в большей степени абстракцией, а территория Войска - олицетворяла Родину. Вместе с тем, если бы казачество осталось пассивным созерцателем большевистской политики, а не выступило против нее с оружием в руках, никакой полномасштабной гражданской войны на Юге России не было.}

* * *

Таким образом, подводя итоги третьей главе исследования, можно прийти к следующим выводам:

1. После гибели генерала Корнилова Добровольческая армия находилась в отчаянно-бедственном положении. По сути, у армии был выбор - либо распылиться, либо пытаться вновь найти себе базу. В этот момент деникинцам помогли два фактора: начавшаяся череда казачьих восстаний, которым добровольцы оказали серьезную поддержку, вместе с присоединившимся к ним Отряд русских добровольцев Румынского фронта полковника М. Г. Дроздовского, и германская оккупация, позволившая белым получить неожиданное прикрытие своего фланга от возможного удара большевиков. Дон, прежде неприязненно, а в лучшем случае нейтрально относившийся к добровольцам, на этот раз воспринял белогвардейцев как своих защитников от Советской власти и предложил им союзнические отношения. Положение, однако, осложнялось следующими обстоятельствами: германская

ориентация нового донского атамана Краснова, личная неприязнь Краснова и Деникина друг к другу и неприятие атаманом, считавшего себя главой независимого государства - Всевеликого Войска Донского, во всяком случае, летом-осенью 1918 г. главного лозунга Добровольческой армии - лозунга «Великая, Единая и Неделимая Россия». Немалым значением обладала и «царицынская проблема»: Краснов полагал, что Добровольческая армия должна помочь донцам в движении на Царицын, выдвигая весомые аргументы в защиту своей позиции; Деникин же, прежде связанный обещанием очистить от большевиков Кубань, выдвигал не менее весомые аргументы в пользу именно кубанского направления. Все это, вместе взятое, мешало добровольцам и донцам договориться о едином командовании и лишало их необходимой для успешной борьбы с большевиками координации сил. Кроме того, Краснов, как некогда Каледин, ставил во главу углу именно местные, региональные приоритеты, исходя, помимо всего прочего, и из «пограничной болезни» казачества, т. е. из нежелания казаков оставлять территорию Войска. Налицо было столкновение общерусского и регионального патриотизма: деникинцы воевали за воссоздание «Великой, Единой и Неделимой России», в то время как донцы в первую очередь думали о спокойствии своего родного края и не желали выходить за его пределы. Лишь в самом конце 1918 г., под давлением союзников и вследствие поражения Германии в Первой мировой войне, Краснов вынужден был пойти на соглашение с Деникиным, следствием которого стало создание Вооруженных Сил на Юге России под главнокомандованием генерала Деникина.

2. Отношение верхов Добровольческой армии к возможному альянсу с Германией было непримиримым. Деникин и Алексеев осознавали, во-первых, невозможность этого союза ввиду того, что он не был бы принят добровольческим офицерством, а, во-вторых, вожди армии считали для себя этически неприемлемым соглашение с немцами, породившими, по их мнению, большевизм, и продолжающими войну с союзниками на Западном фронте Великой войны. Кроме того, Алексеев и Деникин были убеждены в победе союзников. Расчет вождей армии оказался верен: Антанта действительно победила немцев, и предоставила белогвардейцам огромную помощь вооружением и амуницией, без которых дальнейшие боевые операции и рост численности армии был бы вряд ли возможен. Помимо этого, союзники сыграли определяющую роль в признании Добровольческой армии в качестве главной антисоветской силы на Юге России.

3. Гибель генерала Корнилова, духовного вождя армии, привела к неизбежной политизации армии. Значительная часть добровольцев уже не была удовлетворена лозунгом «непредрешения», подтвержденного «объявлением» А. И. Деникина от 10 апреля 1918 г. и его первым политическим обращением к «русским людям». Командованию армии немалого труда стоило успокоить рядовых добровольцев, значительная масса которых (по оценке А. И. Деникина, не менее 80%) придерживалась монархических взглядов. Деникин «непредрешение» понимал как предопределение невмешательства армии и своего собственного в настоящую и будущую политическую жизнь страны, искренне полагая, что выбрать себе форму правления вправе только сам русский народ. Для М. В. Алексеева «непредрешение» означало, вероятно, «умолчание» грядущей реставрации монархического строя в России. Можно утверждать, в этой связи, что после гибели Корнилова в Добровольческой армии наметилось два течения: одно - умеренно либеральное, олицетворяемое Командующим Добровольческой армией Деникиным и его начальником штаба генералом И. П. Романовским; второе же - умеренно-консервативное, ярким выразителем идеологии которого являлся Верховный Руководитель Добровольческой армии генерал М. В. Алексеев. Непровозглашение монархического лозунга командованием Добровольческой армии было глубоко оправданным. Исходя из непопулярности идеи реставрации монархии в казачьей среде, интеллигенции, простом народе, а также присутствием в Добровольческой армии не только сторонников монархии, но и ее противников, Деникин считал, что преждевременное выставление монархического знамени может повлечь за собой распад армии и привести к падению фронта. Кроме того, генерал полагал, что Добровольческая армия вправе вести борьбу только за спасение России, а не за формы ее правления. Представляется, что приверженность командования армии доктрине «непредрешения» сыграла свою позитивную роль, расширив социальные рамки Белого движения.

4. После гибели Л. Г. Корнилова и вплоть до ухода из жизни М. В. Алексеева в системе командования Добровольческой армии сохранялся дуализм власти Деникин-Алексеев, т. е. разделение компетенций вождей армии на военную и политическую соответственно. Также Алексеев сохранил за собой контроль за финансами армии и продолжал распоряжаться сбором средств на ее содержание. Подобный дуализм был возможен только благодаря абсолютному доверию генералов друг к другу, между ними за все время ни разу даже не было ни одного разговора о пределах власти. Усилия сотрудников Военно-политического отдела при генерале М.

В. Алексееве «вбить клин» между вождями армии ни к какому результату не привели. Несмотря на формальное «равенство» Деникина и Алексеева между собой, постепенно фигура Командующего армией начала выходить на первый план, поскольку в его распоряжении находилась реальная сила - армия. В последние месяцы жизни М. В. Алексеев планировал оставить Добровольческую армию и переехать в Сибирь, где он рассчитывал занять положение в антибольшевистском лагере, соответствующее его знаниям и авторитету, но смерть генерала помешала воплотиться этому замыслу.

65.

¹⁶⁰⁷ Щепкин Г. Указ. соч. С. 33.

¹⁶⁰⁸ Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917-1918 гг. М., 2011. Т. II. С. 413.