§4. Возникновение Добровольческой армии и бои на Дону. Гибель атамана А. М. Каледина
Примерно в первой половине декабря 1917 г. начались разговоры о том, что добровольческой организации необходимо выходить из подполья, так как конспирация в данном случае делает невозможной создание массовой армии.
После непродолжительного обсуждения формирующейся армии было решено дать название «Добровольческая», как наиболее отвечающее ее характеру.[656] А на Рождество был объявлен «секретный» приказ о вступлении генерала Л. Г. Корнилова в командование армии, которая с этого дня, 27 декабря 1917 г., официально стала именоваться Добровольческой.[657] В народе же в то время название «Добровольческая» было неизвестно: чаще армию называли «Корниловской» или «кадетами».[658] [659] Отличительным знаком659
новой армии стал нашиваемый на рукав угол из лент национальных цветов.
Социальный состав Добровольческой армии был достаточно демократичен. Значительная часть офицерской массы была произведена в офицеры лишь в годы мировой войны, вышла из низов русского общества и не относилась, таким образом, к кадровому офицерству.[660] При занятии должностей в Добровольческой армии определяющую роль играли не прежние, «дореволюционные» чины того или иного офицера, а его заслуги перед добровольческим движением. По словам московского историка А. Марыняка, «Когда два генерала от инфантерии - Корнилов и Алексеев - создали армию, в которой опытные кадровые офицеры шагали рядовыми в ротах, которыми командовали штабс-капитаны, не имеющие никакого военного образования и произведенные за «боевые отличия» из унтер- офицеров, они внесли в дело большую долю «революционности», более подобающей политикам, нежели военным».[661] [662] Иначе и быть не могло: Добровольческая армия не была калькой с армии императорской России, поскольку в значительной мере состояла из офицеров военного времени, - r 662 процент кадровых военных в ней был не так велик. Встречая прибывавших в армию добровольцев, Корнилов с досадой спрашивал: «Это все офицеры, а где же солдаты?». Выслушав доклад генерала А. Н. Черепова о том, что «солдаты не идут к нам, мы их только разоружаем», Корнилов, ударив рукой по столу, гневно воскликнул: «Солдат мне дайте - офицер хорош на своем месте, - солдат мне дайте!».[663] Солдаты в армию не шли ни тогда, ни позже.[664] Один из видных общественных деятелей при Добровольческой армии, Н. Н. Львов, уже в эмиграции писал о том, что солдат не было в армии потому, что «то, за что боролись добровольцы, за что они готовы были жертвовать своей жизнью, было недоступно и непонятно массам...».[665] Подчеркивая, что Добровольческая армия воевала не за интересы высших классов, Львов утверждал, что «Добровольцы отдавали жизнь за что-то более высшее, за правду, быть может, даже и неосознанную ими в то время. Г ород относился к ним или безучастно или враждебно».[666] Итак, характерной особенностью Добровольческой армии было то, что она на начальном этапе своего существования сформировалась как армия преимущественно офицерская, крайне немногочисленная по своему составу. По словам одного из виднейших белых генералов А. М. Драгомирова, на первых порах в армию вступила «ничтожная горсточка» людей.[667] Вместе с тем сплоченность добровольцев, их вера в своего командующего, колоссальный опыт многих из них делали Добровольческую армию серьезной боевой силой. Значительная масса добровольцев имела за плечами боевой опыт трех лет Великой войны, ранения, награды и отличия.[668] Многие из первых командиров Добровольческой армии (М. О. Неженцев, И. К. Кириенко, Д. Т. Миончинский, Н. С. Тимановский) были еще очень молоды - им было или около 30 лет или чуть-чуть за тридцать.[669] Схожим образом дело обстояло и с офицерством, не получившим командных должностей. Такая фронтовая молодежь в значительной мере определила лицо движения на первом его этапе. Судьба этих людей, многие из которых надели погоны лишь во время войны, сложилась трагично. 671 время у таких же людей из народа, как я...». Цели, преследуемые Добровольческой армии, впервые были обнародованы в воззвании, исходившем из штаба, 27 декабря 1917 г. Составлено воззвание, как вспоминал Деникин, было П. Н. Милюковым.[671] [672] В воззвании заявлялось о необходимости создания «организованной военной силы, которая могла бы быть противопоставлена надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию. Добровольческое движение должно быть всеобщим. Снова, как в старину, 300 лет тому назад, вся Россия должна подняться всенародным ополчением на защиту своих оскверненных святынь и своих попранных прав»; о том, что непосредственной целью Добровольческой армии является предотвращение вооруженного нападения большевиков на Юг и Юго-Восток России. Утверждалось, что Добровольческая армия «должна быть той действенной силой, которая даст возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России. Новая армия должна стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской - ее народ - выявит через посредство избранного Учредительного Собрания державную волю свою. Перед волей этой должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения. Ей одной будет служить создаваемая армия, и все участвующие в ее образовании будут беспрекословно подчиняться законной власти, поставленной этим Учредительным Собранием». В заключение воззвание призывало «встать в ряды российской рати. всех, кому дорога многострадальная Родина, чья душа истомилась к ней сыновней болью».[673] [674] Деникин констатировал, что на это воззвание отозвались «офицеры, юнкера, учащаяся молодежь и очень, очень мало прочих «городских и земских» русских людей. «Всенародного ополчения» не вышло. В силу создавшихся условий комплектования, армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый. Нет нужды, что руководители ее вышли из народа, что офицерство в массе своей было демократично, что все движение было чуждо социальных элементов борьбы, что официальный символ веры армии носил все признаки государственности, демократичности и доброжелательства к местным областным образованиям Печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной 674 массе недоверие и опасения и противополагать ее народным интересам». Как видим, А. И. Деникин был более чем откровенен в оценке классовой подкладки движения, что, кстати, признавали еще и первые советские историки.[675] «Офицерский», а значит в сознании большинства людей и классовый, характер движения не позволил ему стать общероссийским и, по мнению генерала Н. Н. Головина, отпугнул от него солдатские и народные массы.[676] В глазах населения белогвардейцы были те самые люди, у которых они только что отобрали землю, - старое «государево жалованье».[677] Народ в армию не пошел, а значит, общероссийские задачи, во всяком случае, на начальной стадии, белые решать были не готовы; задача расширения социальной базы была для добровольцев одной из основополагающих. 678 Деникин. Время показало, что расчет белогвардейцев был ошибочен - «народной армией» Добровольческая армия не стала никогда, хотя превращение армии, которая к тому моменту уже трансформировалась в Вооруженные Силы на Юге России, в главную антисоветскую силу во второй половине 1919 г., свидетельствует об обоснованности утверждения московского историка В. Ж. Цветкова о том, что «первоначальные узкие социальные рамки Белого движения все более и более расширялись».[678] [679] Хотя Добровольческая армия и формировалась как офицерская организация, но далеко не все офицеры торопились принять участие в борьбе с большевизмом. Причин этому было немало. Главная из них заключалась в том, что офицерство еще не решилось окончательно стать на путь вооруженной борьбы с большевизмом, устало от войны и в значительной массе своей стремилось любой ценой сохранить нейтралитет,[680] пристроившись куда-нибудь на теплое местечко.[681] Кроме того, многие офицеры заняли выжидательную позицию, не доверяя большевикам и в то же время не считая «Алексеевскую организацию» серьезной затеей. Показательна в данном случае ситуация с А. А. Брусиловым. Популярнейший генерал, раненный в ногу во время восстания юнкеров в Москве, отказался от предложения ехать на Дон для возглавления там антибольшевистского движения. А. А. Брусилов вспоминал: «Мне привозили деньги, которые я поручал доставлять на юг ген. Алексееву. Я получал письма и словесные сведения с юга. Ко мне без конца приезжали офицеры, сестры милосердия с рассказами и поручениями от Алексеева и других генералов. Но все это было настолько бестолково, хаотично, а иногда даже смахивало на шантаж и ловкое вымогательство, что очень скоро я стал задумываться: прав ли я, отдавая неведомым мне людям множество денег, поручаемых мне для русского дела? Доходили ли они все до Михаила Васильевича?». В те дни Алексеев жаловался А. Лопуховскому, приехавшему в качестве курьера от генерала А. М. Драгомирова и В. В. Шульгина, выполнявших в Киеве поручение М.В.Алексеева отправлять офицеров на Дон: «Вот, деремся уже. Люди собираются, но плохо. Мало людей. Работать приходится в очень тяжелых условиях, при общем недоброжелательстве, отовсюду только одни помехи. Денег нет. В течение всего декабря было так плохо, что очень часто вечером я не знал, на что, на какие средства, я буду завтра кормить доверившихся мне людей. Приходилось ходить и выпрашивать милостыню. А расходы все растут». Жалуясь на трудности со снабжением армии и на инертность казаков, Алексеев прибавлял: «Трудно и с офицерами. В казармах жить они не могут, отвыкли уже от этого режима, на солдатское положение их и перевести трудно, а необходимо. От безделья люди дебоширят, да и не все офицеры, приехавшие сюда, поступили в армию. Занимаются какими-то личными, своими делами, кутят, а худая слава ложится на тех, которые работают в армии. Мобилизовать офицеров я не могу, а воззвания на таких людей не действуют. Происходит естественная фильтрация офицерского корпуса: лучшие служат в армии, а всякая муть кутит, скандалит. Передайте Абраму Михайловичу [Драгомирову. - Авт.], что мне больше не нужно присылать офицеров, по крайней мере, без рекомендации. Я не могу составить армию из одних офицеров. Такая армия станет ненавистной народу, и мне придется не восстанавливать Россию, а завоевывать ее. Этого сделать, конечно, нельзя. Необходимо, чтобы вы, из Киева, присылали солдат. Я вчера послал туда деньги для того, чтобы на узловых станциях железной дороги за Киевом были устроены питательные пункты, на которых шла бы вербовка солдат. Я уверен, что среди возвращающихся с фронта солдат найдутся люди, которые приедут сюда».[684] Данное признание Алексеева показывает, что руководство армии четко осознавало, что надо преодолеть сложившийся в общественном сознании образ Добровольческой армии как армии «Старого порядка», но поскольку армия создавалась в те дни не благодаря, а вопреки великому множеству причин, большинство из которых Алексеев сообщил своему собеседнику, с этим белым справиться не удалось. Приведем также свидетельство добровольца Р. Гуля: «Я думаю: Скоро Новочеркасск. Туда сбежалось лучшее, и лихорадочно организуется. Отсюда тронется волна национального возрождения. Во главе - национальный герой, казак Лавр Корнилов. Вокруг него объединилось все, забыв партийные, классовые счеты... «Учредительное Собрание - спасение Родины!» - заявляет он. И все подхватывают лозунг его. Идут и стар и мал. Буржуазия - Минины. Офицерство - Пожарские. Весь народ поднимается. Организуются национальные полки, армии. Реют флаги, знамена».[685] Действительность же, с которой столкнулся Гуль, оказалась совсем иной: «поражает крайняя малочисленность добровольцев. Новочеркасск полон военными разных форм и родов оружия, а здесь, в строю армии - горсточка молодых... армейских офицеров».[686] В Ростове, куда армия перебралась в январе 1918 г., желая быть более самостоятельной по отношению к Войсковому правительству Каледина,[687] была та же картина: кафе и рестораны были переполнены военной и штатской публикой, (последняя была в явном меньшинстве),[688] [689] но набор в армию шел крайне трудно - готовы были идти защищать город и 689 -,-г край лишь патриотически настроенные юноши, «почти дети». По словам журналиста «Вольного Дона» Н. Акаемова, большинство жителей привыкло к мысли, что «Новочеркасска большевикам не видать», возлагая все надежды на партизан и добровольцев.[690] По словам очевидца, «Вся эта праздная толпа наводняла кафе и рестораны, дебоширила, рассыпала пьяные скандалы и не хотела служить».[691] Несмотря на активную агитацию и речи в поддержку армии, произносимые градоначальником Ростова кадетом В. Ф. Зеелером,[692] [693] регистрация офицеров и пропаганда записи в Добровольческую армию давала незначительные результаты. «Взрослые» в армию не пошли, пошли 693 романтически настроенные «дети», даже советские авторы признавали, что учащаяся молодежь Ростова записывалась в Добровольческую армию «Целыми классами, целыми курсами».[694] [695] Молодежь стала кадром армии на 695 том этапе. Уклоняющиеся от службы под началом Корнилова офицеры насмехались над проходящими по улицам города командами добровольцев, говоря, что последние «в солдатики играют». Белогвардейцы же в свою очередь не понимали «Почему не мобилизуют всю эту сволочь?».[696] Так или иначе, но офицеры в массе своей стремились любой ценой сохранить нейтралитет, подав даже протест в Ростовскую городскую думу с протестом против насилия, проявляемого в их отношении.[697] [698] [699] [700] [701] По утверждению исследователя Н. А. Решетовой, офицеры, придерживающиеся нейтралитета, мотивировали свое неучастие в белой армии тем, что «офицерство призвано охранять родину, а не отдельные территории Российской республики», а приказы о записи в Добровольческую армию «рассматривали как 698 гр принуждение». То же касалось и спрятавшейся по домам ростовской 699 интеллигенции, не только по традиции с недоверием относившейся к чисто 699 - r военным организациям, но и не отдававшей себе отчета в происходящем, 701 принадлежа по большей части к партии «И. И.» (испуганный интеллигент). По словам А. Лопуховского, «В Ростове Добровольческая Армия чувствовала себя, как в неприятельском городе...».[702] В итоге с переводом Добровольческой армии в Ростов боевое напряжение частей не ослабло, поскольку в задачи белых теперь входило не только удержание фронта, но и борьба с большевизацией самого города; армия фактически выполняла полицейские функции. В Ростове штаб Корнилова располагался в особняке Н. Е. Парамонова, сам Верховный занимал в нем три комнаты.[703] [704] Рабочий график встреч и приемов Л. Г. Корнилова был расписан буквально по минутам. Корнилов трудился не жалея себя. Во время пребывания армии в Ростове, в январе 1918 г., Корниловым был составлен очередной вариант своей политической программы, во многом тождественный с тезисами, разработанными еще в Быхове.[705] Так получилось, что январская программа стала последним крупным политическим документом в жизни Л.Г.Корнилова. Составлена она была самим Корниловым, что свидетельствует об его известной политической компетентности.[706] [707] В ней в 14 пунктах затрагивались основные проблемы российской государственности: подтверждались буржуазные свободы; заявлялось о необходимости проведения новых выборов в Учредительное Собрание, которое, «единственный хозяин Земли Русской, должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй». Корнилов говорил о признании за «отдельными народностями, входящими в состав России, право на широкую местную автономию, при условии, однако, сохранения государственного единства». Война, полагал Л. Г. Корнилов, «должна быть доведена до конца в 707 тесном единении с нашими союзниками». Эта программа получила наименование «Конституция генерала Л. Г. Корнилова». Целью Белого движения объявлялось «сокрушение большевистского самодержавия» и «создание в стране временной сильной Верховной власти из государственномыслящих людей».[708] По словам Н. Н. Головина, «весь тон и редакция «корниловской программы» не оставляли никаких сомнений в затаенном стремлении к диктатуре, при этом диктатуре персонифицированной в Корнилове». При этом Головин подчеркивал, что «настроение Добровольческой армии требовало «персонификации» всего движения в личности выдвинутого ею вождя; военная диктатура - вот чего хотела рядовая среда добровольцев».[709] [710] [711] [712] Не лишним будет заметить, что, составляя собственную политическую программу, Корнилов нарушал основную идею соглашения между собой и Алексеевым, что вызвало резкую отповедь последнего. Низкую оценку политическая программа генерала Корнилова 710 получила и у Милюкова. Больше всего и Алексеева, и Корнилова в тот момент беспокоила, конечно же, небольшая численность армии. Как мы уже говорили, офицеры в армию пошли не так активно, как этого бы хотелось руководителям армии. Среди причин этого, помимо апатии офицерства, стоит упомянуть также и о том, что отъезд на Дон из Центральной России был крайне опасен. К тому же получить какую-либо достоверную информацию о Добровольческой армии, 711 находясь под большевиками, было попросту невозможно. Даже просто известия с Дона и то приходили в столичные города с запозданием до двух 712 недель. От этого рождались слухи, один фантастичнее другого. Важную роль также играло и то обстоятельство, что Корниловым и Алексеевым не было отдано приказа о сборе на Дону всех офицеров русской армии.[713] Такой приказ был бы, по словам Деникина, «юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом. Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии... не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство шло уже на сделки с собственной совестью. Пробирались в армию сотни, а десятки тысяч...выжидали, переходили к мирным занятиям, преображались в штатских людей или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытку в чрезвычайки, позднее на службу в Красную 714 армию». Еще в первые дни формирования Добровольческой армии А. С. Лукомский предлагал Алексееву, чтобы «он кликнул клич, призывающий офицеров немедленно направляться на Дон; что его имя среди офицерства очень популярно и на его клич потекут на Дон не сотни, а десятки тысяч офицеров». Алексеев ответил, что думал над этим, но не рискует, не имея средств прокормить возможный поток добровольцев: «Ведь и теперь, когда имеется всего около пятисот офицеров и юнкеров, я не сплю по ночам, думая, как мне их прокормить, как их одеть». Лукомский возразил, что - будет сила, будут и деньги. «Рискнуть надо; без этого Вы, Михаил Васильевич, армии не сформируете. Ведь надо знать нашу общественность: они не дают и не дадут больших средств, пока не будут уверены в успехе, пока в Вашем распоряжении не будет достаточной силы. А Вы не можете собрать эту силу, не имея средств. Получается заколдованный круг. 715 Повторяю, что не только можно, а должно рискнуть». Алексеев пообещал подумать, но, помимо финансовых соображений, им руководили еще и 714 T7 политические мотивы, изложенные выше. Еще раз подчеркнем, что никакого искусственного сдерживания потока добровольцев-офицеров в течение ростовско-новочеркасского периода Добровольческой армии не было. [714] [715] [716] Позднее Деникин утверждал, что положение офицерство не было столь безвыходным и путь на Дон не был первое время столь опасен. «в длящиеся месяцы анархии, в хаосе бороздивших Россию по всем направлениям эшелонов», до окончательного укрепления Советской власти, полагал А. И. Деникин, офицеру было легче пробраться к Алексееву и Корнилову. Деникин резонно замечал, что «Конечно, в некоторых случаях уход к нам сопряжен был со смертельной опасностью. Но, ведь и укрывательство и советская 717 регистрация вели нередко прямым путем на тот свет...». Служивший в Добровольческой армии полковник И. Ф. Патронов, осуждая подобную позицию офицерства, заявил по этому поводу еще более жестко: «если бы все расстрелянные офицеры своевременно поступили в Добровольческую армию, то, вероятно, не было бы на Дону и большевизма».[717] [718] [719] [720] Так или иначе, но можно констатировать, что в армию Алексеева и Корнилова на начальном этапе ее существования вступил лишь ничтожный процент от общей численности всего четверть-миллионного офицерского корпуса русской армии. К тому моменту Добровольческая армия находилась на Дону фактически на нелегальном положении, Каледин долгое время вынужден был считаться с позицией донских кругов, пытавшихся избежать вторжения большевиков в область и поэтому всячески пытавшихся закамуфлировать 719 присутствие белогвардейцев. Все это приводило к малочисленности добровольцев. Рушились предварительные расчеты генерала М. В. Алексеева о создании армии численностью несколько десятков тысяч бойцов. Но если офицерство в армию в массе своей не пошло, то что же традиционно консервативное казачество? По словам Деникина, казачество 720 заболело, как и вся Россия. Ожидания того, что пришедшие с фронта казачьи полки будут воевать с большевиками, не оправдались. Распропагандированные большевиками, они расходились по своим родным 722 домам. Никто не хотел идти воевать с красногвардейцами, казачество устало и хотело отдыха у себя на хуторах и в станицах. Активная же часть демобилизованных фронтовиков, по справедливому суждению историка О. М. Морозовой, «стали силой, готовой к радикальному решению насущных проблем», и кроме того - «общим для всей страны фактором радикализации 723 настроений» в деревнях и станицах, возвращение фронтовиков домой, по образному выражению историка И. В. Белоусова, «буквально взрывало 724 привычную, патриархальную обстановку в казачьих станицах». Массовые порки, которые устраивали фронтовикам «старики», борясь подобным способом с революционными веяниями в своей среде, от революционных 725 настроений фронтовиков не избавили. Большевизм затронул широкие массы казаков, считавших, что красногвардейцы «люди как люди» и что «пусть идут за буржуями и генералами другие, а нам смотреть нечего, - айда по домам».[721] [722] [723] [724] [725] [726] [727] В глазах 727 казачества большевики олицетворяли немедленный мир. Как с сожалением признавал терский Войсковой атаман генерал Г. А. Вдовенко, казачья фронтовая молодежь «хотела видеть в большевизме народное движение, против которого не считала возможным идти».[728] Добровольческую же армию многие казаки-фронтовики сравнивали с ямой, которая «кишела змеями и из которой змеиный яд разливался по всему Тихому Дону». От этой ямы - Добровольческой армии - «шипение слышно было по всему Дону». Виновато же в том, что «змеи приползли на Дон», было войсковое правительство, а персонально, с точки зрения фронтового казачества, - А. М. Каледин.[729] [730] [731] [732] Большевизм начинал ассоциироваться фронтовым казачеством с подлинно народным движением. Дон стремительно «краснел», как выразился 730 один из первых летописцев Добровольческой армии полковник И. Терванд. Когда Каледин обращался к пришедшим с фронта казакам с призывом идти защищать Дон, то это не имело никакого эффекта, а некоторые из них 731 заявляли: «Ваше превосходительство, нам бы водочки!» Заставить их идти воевать против большевиков было невозможно, казачество еще не переболело большевизмом. Ни фронтовики, ни казаки старших возрастов опорой Войскового Атамана А. М. Каледина не стали. Казачество 732 отвернулось от своего атамана, оставшегося в трагическом одиночестве. По справедливому, наверное, замечанию советского историка Н. Л. Янчевского, «судьбу Северного Кавказа решали не казачьи атаманы и не горские князья. Навстречу контрреволюционной волне поднимался революционный шквал». [733] [734] Действительно, большевизация Дона, да и всего Северного Кавказа, шла в те дни исключительно быстрыми темпами. Остановить ее было практически невозможно. В письме главе французской военной миссии в Киеве Алексеев писал, что казаки «не желают сражаться даже для защиты собственной территории», будучи «глубоко убеждены, что большевизм направлен только против богатых классов - буржуазии и интеллигенции, а не против области, где 734 сохранился порядок, где есть хлеб, уголь, железо, нефть». Корнилов же в письме главнокомандующему Румынским фронтом генералу Д. Г. Щербачеву охарактеризовал состояние Дона следующим образом: «Внутреннее состояние области тоже не из легких. Большевистская пропаганда свила прочное гнездо в больших населенных пунктах и промышленных районах. Казачьи части, вернувшиеся с фронта, совершенно разложены и в достаточной мере восстановлены против Добровольческой армии». Указывая Щербачеву на то, что «На Кубани положение примерно то же», а на Тереке дело обстоит «еще хуже», Корнилов все же отмечал, что «Добровольческая армия наиболее прочно себя чувствует в Донской области, и здесь мы можем получать, хотя и с трудом, все необходимое».[735] Советское правительство, по-видимому, не сразу осознало то, что местными силами с контрреволюцией расправиться не удастся. Убедило Ленина в этом, видимо, подавление Калединым ростовского восстания большевиков. В этой ситуации большевики начали предпринимать весьма энергичные меры по борьбе с антисоветским сопротивлением внутри страны. 25 ноября 1917 г. Совнарком опубликовал обращение «Ко всему населению», в котором указывалось, что «Народное дело нужно довести до конца. Нужно смести прочь преступных врагов народа. Нужно, чтобы контрреволюционные заговорщики, казачьи генералы, их кадетские вдохновители почувствовали железную руку революционного народа». В обращении говорилось о том, что СНК подавит вооруженным путем контрреволюционное восстание, а виновники понесут кару, «отвечающую тяжести их преступления». СНК постановил, что области, «где обнаружатся контрреволюционные отряды, объявляются на осадном положении», а вожди заговора - «вне закона». В обращении особо подчеркивалось, что «Всякий трудовой казак, который сбросит с себя иго Калединых, Корниловых и Дутовых, будет встречен братски и найдет необходимую поддержку со стороны Советской власти».[736] В декабре 1917 г. Советское правительство опубликовало «Декрет об аресте вождей Гражданской войны против революции», согласно которому лидеры партии кадетов, как «партии врагов народа, подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с 737 корниловско-калединской гражданской войной против революции». Декрет был написан лично Лениным. Отныне фразеологизм «враг народа» прочно вошел в обиход советской эпохи, а «кадетами» - подчас называли всех белогвардейцев, действовавших на Юге России, причем партийная принадлежность не играла здесь никакой роли. События на Дону Ленин расценил как гражданскую войну, начатую «кадетски-калединским контрреволюционным восстанием против советских властей, против рабочего и крестьянского правительства...». Что еще более важно, «гражданская война, - говорил в те дни Ленин, - окончательно обострила классовую борьбу и отняла всякую возможность путем формальнодемократическим решить самые острые вопросы, поставленные историей перед народами России и в первую голову перед ее рабочим классом и крестьянством». Антисоветскую борьбу на Юге В. И. Ленин в ту пору именовал «помещичьим восстанием», «нашедшим свое выражение в кадетски-калединском движении», и призывал рабочих к «беспощадному военному подавлению этого восстания рабовладельцев». Только полная победа над Калединым, утверждал лидер большевиков, позволит «на деле обеспечить пролетарски-крестьянскую революцию».[737] [738] Как видим, вождь революции был настроен по отношению к «Донской Вандее» весьма решительно. Командующим советскими войсками, действовавшими против мятежного Дона, Юго-Восточной Революционной армией, был назначен В. А. Антонов-Овсеенко. Задача Антонова-Овсеенко осложнялась тем, что Центральная Рада отказывалась пропускать через свою территорию красногвардейские войска, разоружая, в свою очередь, советские войска, находящиеся на Украине. Рада косвенно, таким образом, оказывала поддержку Каледину, а значит, с точки зрения Ленина, помогала восстанию атамана против Советской власти. По формулировке Ленина, «Рада пропускает через свою территорию войска к Каледину, отказываясь пропускать войска против Каледина [Разрядка 739 принадлежит В. И. Ленину. - Авт.]». Действия Рады стали причиной ультиматума СНК от 3 (16) декабря 1917 г., отказ от выполнения которого развязал большевикам руки в отношении Центральной Рады, и позволил «считать Раду в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине».[739] [740] [741] [742] Верховный Главнокомандующий прапорщик Н. В. Крыленко получил указания «двинуть дальше беспощадную борьбу с 741 калединцами», а значит теперь еще и против Рады. В свою очередь проходивший в Киеве Всеукраинский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов заявил о своем доверии действующему составу Рады и одобрил резкий ответ Генерального Секретариата Советскому правительству, в котором украинская сторона выражала уверенность в том, что «украинские солдаты, рабочие и крестьяне, защищая свои права и свой 742 край, дадут надлежащий ответ народным комиссарам». В целях координации действий по борьбе с контрреволюцией 10 декабря при Ставке был образован Революционный полевой штаб. Организация Революционного полевого штаба предусматривала, что «1. Полевой штаб при Ставке снабжает живой силой все внутренние фронты по требованию отдельных отрядов и Народного Комиссара по борьбе с контрреволюцией, действуя через Ставку, а в отдельных случаях через фронты, как в том, так и в другом случаях, от имени Главковерха. 2. Полевой штаб ведет операции против Рады. 3. Полевой штаб подчиняется директивам Народного комиссара по борьбе с 743 контрреволюцией по операциям против Рады». Всем штабам фронтов предписывалось «исполнять все распоряжения Полевого штаба, полученные через Ставку, по передвижению и переброске войск со всех фронтов, не останавливаясь перед снятием таковых с позиций».[743] [744] [745] Еще раньше, 5 декабря, В. А. Антонов-Овсеенко убыл в Ставку. Прямой задачей Антонова-Овсеенко 745 объявлялась «организация борьбы и боевых действий с Радой». Антонов- Овсеенко сумел сразу же войти в курс дела на Южном революционном фронте. В Революционный полевой штаб войск Антонова-Овсеенко, по предложению последнего, вошли подполковник В. В. Каменщиков, будущий главковерх полковник И. И. Вацетис и подполковник М. А. Муравьев. Муравьев и получил от Антонова-Овсеенко предложение возглавить штаб. Штаб стал располагаться в Харькове, поближе к предстоящему театру военных действий.[746] [747] Боевая деятельность Антонова-Овсеенко в Харькове началась с осуществленного совместно с местными отрядами Красной гвардии разоружения харьковских гайдамацких частей, включая и стоявший 747 на Москалевке Гайдамацкий полк. Ленин в телеграмме Антонову- Овсеенко приветствовал «энергичную деятельность и беспощадную борьбу с калединцами», осуществлявшуюся последним,[748] и вообще проявлял исключительный интерес к подавлению мятежа на Юге. Так, например, в январе 1918 г. по личному указанию Ленина для борьбы с Радой был сформирован и отправлен на Украину отряд в 2000 матросов - «краса и гордость революции», как назвал его известный матрос-большевик И. И. Вахрамеев.[749] Южный революционный фронт фактически распадался на несколько направлений: Горловка - Никитовка, Рудаково - Луганск, Лиски - Чертково, а красногвардейские отряды состояли из нескольких колонн под командованием Р. Ф. Сиверса, 20-летнего прапорщика Ю. В. Саблина и Г. К. 750 Петрова. Ко второй половине декабря общая численность советских войск под командованием Антонова-Овсеенко насчитывала около 6-7 тысяч сабель и штыков, 30-40 орудий и нескольких десятков пулеметов, что составляло по 751 тогдашним масштабам «эшелонной войны» очень серьезную силу. Боеспособность и дисциплина красногвардейцев, сведенных в отряды и колонны, была неодинаковой. Какие-то отряды, прошедшие через горнило Мировой войны, ничем не уступали, некогда грозной русской императорской 752 армии, и в них царила железная дисциплина; но многие красногвардейцы, конечно же, представляли собой лишь дезорганизованную вооруженную толпу, занимавшуюся пьянствами и грабежами.[750] [751] [752] [753] [754] Область Войска Донского находилась на пересечении путей, по которым откатывались в глубь России массы войск бывших фронтов 754 Великой войны - Румынского, Юго-Западного и Кавказского. Во многом это обстоятельство роковым образом повлияло на судьбу калединского Дона. Возвращавшиеся с фронта солдаты оказались главной силой, повлиявшей на развитие последующих событий. В первую очередь это касается 39-й пехотной и 5-й Кубанской дивизий, сыгравших крупную роль в последующей советизации региона. Отношения солдат к начинавшейся Гражданской войне было очень противоречивое. Солдаты хотели знать как можно больше о политической программе «контрреволюционных» сил, желая для себя выяснить - действительно ли с врагами им придется 737 738 воевать. Заслушав информацию о политическом облике «врага», войсковая 756 часть принимала резолюцию - выступать или не выступать в поход. Срочная мобилизация отрядов для борьбы с Калединым требовала больших денег, просьбы об ассигновании на это средств выполнялись без 757 проволочек. Для советских войск, участвовавших в походе против Каледина, было назначено высокое жалование - 150 рублей, 758 военнослужащие были обеспечены хорошим пайком. Численность войск, которыми располагал Каледин, не уступала 759 советским, однако воевать они категорически не желали. Реально единственными боеспособными формированиями, находившимися в распоряжении Каледина, оказались только партизанские отряды, состоявшие в большинстве своем из юнкеров и учащейся молодежи - гимназистов, реалистов, семинаристов, получивших колоритное прозвище «Иисусовой пехоты»,[755] [756] [757] [758] [759] [760] по собственным словам атамана, «чуть ли не детей».[761] «Маменькина дрянь», - по другому, но еще более жестко охарактеризовал совсем юных, как правило, «калединцев» в своем дневнике красный агитатор А. Фролов, отдав все же должное мужеству своих противников.[762] Между тем ситуация на фронте продолжала ухудшаться. Лишь немногие были готовы встать на защиту калединского Дона. Эпоха Каледина неразрывно связана с именем знаменитого партизана полковника В. М. Чернецова, человеком, храбрость которого и подчеркнутое презрение к смерти вошли в легенду. Чернецов, говорил, обращаясь к «нейтралистам»: «Когда «товарищи» будут расстреливать меня, я буду знать за что, а когда они вас поведут, то вы будете удивляться: за что? А расстреливать вас они все равно будут».[763] Отряд Чернецова комплектовался достаточно успешно, хотя в составе его действовали в основном учащиеся средних учебных заведений,[764] видевших, как вспоминал белогвардеец В. Н. Биркин, в беззаветно храбром Чернецове своего кумира.[765] «Чернецовцы» решали сложные боевые задачи, оперируя ничтожными по численности силами на достаточно протяженном участке фронта. Чернецовцы устраивали проверки документов, пороли шомполами недовольных рабочих и шахтеров, поддерживая пресловутый «порядок» на Дону.[766] По сути, отряд полковника Чернецова был самой боеспособной донской частью, находившейся в распоряжении Каледина. Можно смело говорить о том, что деятельность партизан Чернецова задержала падение режима атамана. В. М. Чернецов имел полное право говорить о себе: «Пока я жив, правительство может работать спокойно...».[767] [768] Кроме «чернецовцев», большую роль в защите Дона сыграли партизанские отряды Э. Ф. Семилетова и А. В. Грекова. Каждый из командиров партизанских отрядов на Дону был яркой, незаурядной и по-своему притягательной личностью, способной увлечь местную молодежь на подвиг. В целом немногочисленные отряды партизан продлили агонию калединского фронта. Главной же антибольшевистской силой, на военную помощь которой опирался донской атаман, была Добровольческая армия, на которую, еще крайне немногочисленную, легла вся тяжесть защиты Донской области от большевиков. Выполнить эту задачу Добровольческой армии было в тот 768 момент не под силу. На самом Дону также происходили крупные сдвиги. Хрупкий гражданский мир, для достижения которого столько сделал Каледин, рушился прямо на глазах. Для местной демократии бельмом на глазу продолжала оставаться Добровольческая армия. 30 декабря 1917 г. в Новочеркасске состоялся съезд представителей иногороднего населения области, около половины депутатов которого состояло из большевиков. Съезд этот вынес резолюцию «О разоружении и роспуске контрреволюционной Добровольческой армии, борющейся против наступающих войск революционной демократии». «Паритетное» донское правительство пыталось как-то сгладить этот вопрос. По просьбе Каледина, Алексеев прибыл из Ростова в Новочеркасск, и в личной беседе с представителями демократии попытался разъяснить последним цели и задачи Добровольческой армии. На заседании Войскового правительства, (также присутствовал еще и председатель Областной управы В. В. Брыкин, резко настроенный по отношению к белогвардейцам), Алексееву было предложено ответить на целый ряд вопросов (чаще всего вопросы задавал как раз Брыкин), касающихся истории возникновения армии; политических настроений добровольцев; откуда армия получает средства для существования, и принимает ли армия на себя какие-либо обязательства, получая эти средства. Отвечая на последний вопрос, Алексеев четко выразил всю программу армии: «При обыкновенных условиях я счел бы подобный вопрос за оскорбление, но сейчас, так и быть, я на этот вопрос вам отвечу: Добровольческая армия не принимает на себя никаких обязательств, кроме поставленной цели Спасения Родины - Добровольческую армию купить нельзя...».[769] В целом, Алексеев был достаточно откровенен, в частности, сообщив, что во главе армии стоят генералы Корнилов и Деникин. Ясность мысли Алексеева, его всероссийская известность, характерная для него политическая гибкость - все это привело к тому, что М. В. Алексеев сумел переубедить своих политических оппонентов. В итоге было принято компромиссное решение: «Существующая в целях защиты Донской области от большевиков и в целях борьбы за Учредительное Собрание, Армия должна находиться под контролем Объединенного правительства, а в случае установления наличности в этой Армии элементов контрреволюции такие 770 элементы должны быть удалены немедленно за пределы области». Таким образом, армия осталась на Дону. Было найдено и своеобразное оправдание этому: только добровольцы были готовы принять на себя выполнение специфической функции защиты региона от большевистских сил. Официально армия в тот момент находилась в подчинении у генерала А. П. Богаевского, принявшего на себя (по предложению Каледина) с 5 января 1918 г. должность Командующего войсками Ростовского района и фактически исполнявшего еще и обязанности генерал-губернатора 771 Ростова. Опять-таки добровольцы пошли на компромисс с донской демократией, для того чтобы не афишировать независимость армии, и не выводить на первый план личность командующего армией генерала Корнилова, который фактически и продолжал командовать белогвардейцами, действуя, по словам Богаевского, «совершенно самостоятельно».[770] [771] [772] [773] Начальником «Добровольческой дивизии», в которую входили все части армии, был назначен генерал А.И.Деникин, начальником штаба у него был генерал С. Л. Марков. Корнилов и Алексеев при этом оставались как бы 773 Верховными Руководителями армии. С переводом штаба Добровольческой армии в Ростов борьба с большевиками приняла уже более планомерный характер. Добровольцы вели боевые действия на нескольких фронтах: существовал Ростовский фронт - к западу и северу от Таганрога и Ростова - и Донской на линии железной дороги на Воронеж, к северу от Новочеркасска. Первый фронт защищали белогвардейцы, а второй обороняли донцы, силами нескольких мелких партизанских отрядов, ударной силой которых был отряд все того же полковника Чернецова. Был также Батайский фронт, на котором дело поначалу ограничивалось одной перестрелкой. Батайск был занят частями 39-пехотной дивизии, Военно-революционный комитет которой принял постановление, гласившее о том, что «Все части дивизии входят в подчинение Штабу Юго-Восточной Революционной 774 армии». 39-й пехотная дивизия сыграла очень значительную роль в последующих событиях. Командующий армией, Антонов-Овсеенко, 15 января, предписал в свою очередь, всем «революционным войскам при Кавказском районе: 39-ой пех. дивизии, 5-ой Кубанской казачьей дивизии, 1ому и 4-му корпусам и другим рев-м войскам... всеми силами поддержать наступление северной революционной армии на Ростов-Новочеркасск. 39-й дивизии и другим революционным войскам перейти немедленно в наступление от Тихорецкой к Ростову и от Торговой по линии к 775 Царицыну.». Среди населения распространялись воззвания, составленные ВРК 39-ой пехотной дивизии. Если верить воспоминаниям начальника 39-й пехотной дивизии, генерала Е. В. Масловского, разлагающая деятельность всевозможных полковых и дивизионных комитетов «все время усиливалась», все более разобщая связь между солдатами и офицерами.[774] [775] [776] [777] В воззваниях «Братья казаки солдаты и все трудящиеся» призывались к тому, чтобы «низвергнуть» Каледина и «все контрреволюционные банды», стать на «защиту революции и всех ее завоеваний», записываться в ряды дивизии и общими силами «Дружно и смело пойти вперед на вековечных врагов 777 народа». В приказе №1 «всем революционным солдатам, революционным казакам юго-восточного революционного фронта, рабочей Красной гвардии и революционным батальонам и всем революционным гражданам», подписанным командующим революционными войсками юго-восточного фронта хорунжим А. И. Автономовым, содержался призыв к организации революционных батальонов против Каледина.[778] [779] Самые ожесточенные бои проходили как раз на Ростовском фронте: немногочисленные силы добровольцев отряда полковника А. П. Кутепова таяли, прикрывая западное - Таганрогское направление. 15 января 1918 г. белые были выбиты с Матвеева Кургана, и отступили на Таганрог, второй по величине пролетарский центр Донской области, в котором произошло большевистское восстание. Подавить выступление большевиков белым в этот раз не удалось. 19 января восставшие, при поддержке наступавших красногвардейцев Р. Ф. Сиверса, выбили добровольцев из Таганрога. Опасаясь возможного окружения, отряд Кутепова отошел в район станции Синявской, всего в одном переходе от Ростова. Белые выдерживали сильный натиск большевиков. 20-го января на Новочеркасском направлении в районе станицы Глубокой, полковник Чернецов почти со всем своим отрядом попадает в плен «красным казакам» во главе с войсковым старшиной Н. М. Голубовым, обещавшим Чернецову, в случае прекращения всех боевых действий против 779 Глубокой, «свой казачий суд», который «милостивее красногвардейского». На следующий день Чернецов, после изощренных издевательств, пытался бежать, но был зарублен Подтелковым: по воспоминаниям известного красного командира Е. А. Щаденко, Подтелков, «как жахнул его [Чернецова. - Авт.] пополам и разрубил... Был уничтожен весь отряд. Буквально единицы бежали, а весь отряд человек 700 так и лежал».[780] Гибель Чернецова и его отряда была большой потерей для калединского Дона. По словам Деникина, «Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. 781 Все окончательно разваливалось...». Началось отступление белых по всем фронтам: на ростовском направлении 27 января Кутепов попытался окопаться между станциями Морская и Синявская у Казачьей деревни, но натолкнулся на сопротивление казачества. Деревня в наказание была сожжена Кутеповым,[781] [782] который вынужден был отойти к Синявской. 28 января удачное наступление красных вынудило Кутепова отойти еще на 20 верст к востоку, к ст. Хопры, находившейся всего в 10 верстах от Ростова. На станции Хопры отряд Кутепова был сменен отрядом генерала Черепова, численностью в 820 штыков и сабель при 2-х орудиях и бронированном поезде. В отряд входили весь Корниловский ударный полк, казаки станицы Гниловской, решившие защищать свою станицу, и 2 партизанских отряда, один из которых - знаменитого «белого дьявола» - сотника Грекова.[783] Противник значительно превосходил белогвардейцев численностью, к тому же казаки станицы Гниловской на глазах у противника бросили свою позицию и ушли в станицу, говоря: «Мы будем только свои хаты защищать». Никакие уговоры на них не действовали, план контрудара по левому флангу красных, задуманный Деникиным, так и остался нереализованным.[784] [785] Ждать дальше пробуждения казачества добровольцы больше не имели возможности, силы 785 их таяли. И хотя большевики в тот момент были склонны преувеличивать численность добровольцев,[786] [787] поддержки белые ниоткуда не получали. 787 Деникин вспоминал: «Мы остались одни». «Действительно, одни, - прибавлял Милюков, - с зеленой молодежью и юнкерами, беззаветно переносившими зимнюю стужу и жертвовавшими жизнь в неравной борьбе. «печать классового отбора», - писал лидер кадетов, - невольно легла на армию, несмотря на самые идеалистические побуждения и на демократический характер ее состава».[788] [789] Генерал Корнилов вынужден был 789 отдать приказ об отходе Добровольческой армии из Новочеркасска. Каледину он мотивировал свое решение нежеланием Добровольческой армии защищать «господ, без зазрения прячущихся за ее спиной».[790] [791] [792] [793] Решение 791 Корнилова поддержал и Алексеев. Современница вспоминала, что в сильно опустевшем после ухода добровольцев Новочеркасске практически ежедневно можно было наблюдать одну и ту же картину - погребальную колесницу и одиноко шагающего за ней атамана Каледина, провожавшего в последний путь немногочисленных защитников города, чаще всего детей 16-17 лет. В походной шинели, тяжело сутулясь, он шагал за гробом, готовясь, должно быть, к собственной 792 смерти. В самой атмосфере Новочеркасске буквально витала какая-то жуткая безысходность. Особенно это стало заметно после смерти атамана 793 Каледина. Положение атамана в последние недели его жизни стало особенно тяжелым. Дело в том, что 10 января 1918 г. в станице Каменской области Войска Донского состоялся весьма представительный по своему составу съезд фронтового казачества, постановлениями которого войсковое правительство и атаман Каледин были объявлены лишенными власти, а в противовес им был избран Донской казачий военно-революционный комитет во главе с подхорунжим Ф. Г. Подтелковым и прапорщиком М. В. Кривошлыковым. Кривошлыков, помимо всего прочего, составлял текст большевистских листовок к «Братьям-казакам и крестьянам», в которых призывал всех к «оружию, вперед за свободу и грядущий мир» против «врагов трудового народа» - белогвардейцев. В тексте листовки «великим учителем» революционной России назывался Иисус Христос.[794] [795] Войска военно-революционного комитета фактически возглавил участник нескольких войн, войсковой старшина Н. М. Голубов, человек, обладавший 795 исключительной личной храбростью, и гордо именовавший себя «советским атаманом».[796] [797] [798] В свою очередь Каледин отправил в адрес съезда с телеграммой об аресте всех делегатов и доставке их в Новочеркасск. Когда Подтелков зачитал телеграмму, с мест раздались крики: «Пусть только 797 попробуют тронуть! Долой Каледина! Даешь поход на Новочеркасск!». По оценке В. А. Антонова-Овсеенко, съезд фронтового казачества объявил войну Каледину именно на основании бездумного решения последнего об 798 аресте делегатов съезда. В письме Ленину Антонов-Овсеенко обоснованно написал: «Съезд казаков окончился новой казачьей революцией».[799] [800] По словам ростовского историка А. В. Венкова, после создания ВРК «Каледин и 800 паритетное правительство зависли в воздухе». Несмотря на принятые радикальные решения, ВРК не спешил с разворачиванием наступления против Каледина. Дело в том, что опорой ВРК были все те же казаки-фронтовики, которые не хотели воевать ни за Советскую власть, ни за Каледина. Наступали на Дон в ту пору именно войска Антонова-Овсеенко, присланные из Центральной России на подавление «калединского мятежа». В данной ситуации Антонов-Овсеенко поступил достаточно мудро. В письме Ленину В. А. Антонов-Овсеенко детально проанализировал обстановку на Дону и сумел тонко понять психологию казачества: «Все двадцать полков проявили большой энтузиазм против Каледина. Это клич революционного фронтового казачества. На другой день в станице [Каменской. - Авт.] был грандиозный митинг; сочувствие совершившемуся факту было подавляющее, хотя с утра до митинга, не понимая событий, было такое подавленное состояние в городе и боязнь пришлых большевиков, что заставило закрыть все рестораны, гостиницы и даже вокзалы. Характерной чертой этого движения является желание, с одной стороны, покончить с Калединым, выгнать офицеров, юнкеров и белую гвардию и, с другой стороны, общее нежелание, чтобы это сделали большевистские войска, а напротив обязательно, чтобы казаки. Из всего происшедшего ясно видно, что нам придется изменить многое в нашем участии в этой борьбе. Необходимо приостановить все наступательные действия. Пока в Донской области необходимо считаться с патриотическим самолюбием казаков. Не наступая активно и пока не уходя, мы можем и должны оказать большую помощь и поддержку ВРК».[801] 15 января 1918 г. прошло экстренное заседание Гражданского совета, на котором собрались все члены совета, за исключением Савинкова и Вендзягольского, отбывших незадолго до того в командировки. Каледин сказал: «нас постепенно, но верно окружают со всех сторон и... выхода нет никакого, надеяться не на кого, абсолютно не на кого, кроме как на самих себя».[802] Выслушав сообщение Каледина, все замолчали, ибо возражать было нечего. Попросивший слова П. Н. Милюков раскритиковал действия донского правительства, не предлагая взамен какой-либо позитивной программы. Каледин резко ответил Милюкову: «Мы не за критикой сюда пришли, Павел Николаевич, и ни в чьей критике не нуждаемся, критиковать свободным и безответственным людям легче всего. [разрядка моя. - Авт.] Необходимо искать выхода, если еще есть какой-нибудь выход, а критика... Бог с ней. Теперь не время и не место».[803] На прощание Каледин добавил: «Снявши голову, по волосам не плачут».[804] Алексеев, в свою очередь, сообщил собравшимся о том, что Добровольческая армия собирается в ближайшее время оставить Донскую область. Новость эта окончательно надломила Каледина, сразу же оставившего совещание. В беседе с одним из представителей Добровольческой армии, Н. Н. Богдановым, за считанные дни до смерти, Каледин, постоянно повторяя: «пропал Дон», сказал: «при создавшемся положении, ваше [Добровольческой армии. - Авт.] оставление Ростова неизбежно» и прибавил: «только будет ли лучше на Кубани.».[805] 29 января 1918 г. в Новочеркасске состоялось заседание Объединенного правительства. Перед началом заседания Каледин с М. П. Богаевским составлял вопросы для обсуждения. План атамана сводился к следующему: в виду полной невозможности, за отсутствием людей, защищать Дон, - сложить свои полномочия и принять меры к тому, чтобы власть перешла в руки какой-либо общественной организации, которая могла бы вступить в переговоры с большевиками, охранять в городе порядок и не допустить кровавых расправ.[806] На заседании Объединенного правительства Каледин сообщил о решении Добровольческой армии отойти к Ростову. Для защиты донской столицы, таким образом, оставалось всего 147 штыков. Проанализировав обстановку, Каледин сообщил о том, что слагает с себя полномочия атамана, считая сопротивление бесполезным и не желая лишнего кровопролития. М. П. Богаевский вспоминал, что члены правительства были согласны с атаманом, все они «считали невозможным оставаться у власти, которую население не признавало, и относилось к ней враждебно. Но мы все-таки обязаны были кому-то эту власть передать. Остановились на такой комбинации: временно ее возьмут: городская дума, Новочеркасское станичное правление и военный комитет; они могут по своему усмотрению, 807 jr привлечь и другие организации». Когда же прения о передаче власти несколько затянулись, Каледин сказал: «Дорог не только каждый час, но и каждая минута. Побольше дела, ибо от болтовни погибла Россия».[807] [808] [809] «Разговоров было и так достаточно. Проговорили Россию», - жестко добавил 809 атаман. Заявив о сложении с себя полномочий, А. М. Каледин заметил, что из Новочеркасска он никуда не уедет. Члены правительства просили атамана временно покинуть город, предлагая ему в этом свое содействие. Каледин оборвал разговоры: «Это - мое личное решение, и я прошу не обсуждать его».[810] [811] [812] Воспользовавшись отсутствием Каледина, ненадолго выехавшего по делу в город, собравшиеся приняли решение вывезти атамана из города, хотя 811 бы даже пришлось применить для этого силу. Однако события развивались быстрее, чем можно было бы рассчитывать. Член Донского гражданского Совета П. М. Агеев, присутствовавший на заседании, писал несколько дней спустя: «Объективная логика жизни сильнее наших желаний. Невозможно же было представить, что Каледин «бежит», спасая свою жизнь для себя, а в Россию он, кажется, в последние 812 часы перестал верить». «Невольник чести» и «заспанный тигр», как называли его современники,[813] [814] [815] жить более не хотел. Кроме того, бегство с армией Корнилова и Алексеева было несовместимо с представлением Каледина о чести: донской атаман, полагал Каледин, не имеет права оставить 814 территорию Войска ни при каких обстоятельствах. Спокойствие не покидало атамана до последней минуты. Так, например, во время чтения проекта протокола последнего заседания А. М. Каледин вносил в текст редакционные поправки. Не забыл Каледин и отдать на нужды благотворительности имевшиеся в его распоряжении безотчетные суммы, переданные ему в свое время частными лицами. Все служебные дела атамана таким образом были завершены. На вопрос атамана Макеевской станицы о создавшемся положении Каледин ответил: «Тихий Дон не сумел ценить своих вождей и за свою 815 ошибку должен будет дорого расплатиться». Через несколько минут из жилых покоев атаманского дворца раздался выстрел. Атаман Каледин покончил жизнь самоубийством.[816] [817] «Атаман-мученик», как назвали его в 817 одной из эмигрантских публикаций, больше не хотел и не мог жить. П. Б. Струве вспоминал: «Каледин не только пал, но и был обречен. Обреченность Каледина коренилась в том, что этот боевой генерал, который не колеблясь посылал десятки тысяч людей на войну, сам оказался душевно неспособен к самой жестокой из войн - войне гражданской».[818] К этим словам Струве действительно нечего прибавить. К гражданской войне - бессмысленной, жестокой и подлой - Каледин, патриот и Гражданин, в лучшем смысле этого слова, готов не был. Думается, что близок к разгадке понимания причины трагедии А. М. Каледина исследователь В. П. Трут, полагающий, что «трагедия А. М. Каледина заключалась в том, что политическая деятельность, особенно в сложнейших, противоречивых, неоднозначных, поистине экстраординарных событиях Октябрьской революции и последовавшего за ней начального этапа Гражданской войны, потребовала от политиков совершенно иных личных качеств, зачастую весьма далеких от таких понятий, как мораль, нравственность, долг и честь. 819 А для него такой подход был принципиально неприемлем...». За короткий период своего правления Каледин столкнулся со всеми проблемами Белого движения с той лишь разницей, что если все его последователи боролись за восстановление российской государственности, то он пытался ее сохранить, защищая Дон от большевиков.[819] [820] [821] Попытка Каледина поднять казачество на борьбу с Советской властью оказалась безрезультатной. Морального авторитета Каледина, по оценке С. В. Устинкина, - единственного контрреволюционного деятеля, который мог влиять на революционную демократию, для решения этой задачи оказалось 821 недостаточно. Казачество воевать не хотело, предопределив тем самым трагедию Каледина. Смерть А. М. Каледина произвела на современников ошеломляющее впечатление.[822] [823] По словам мемуариста, полковника Л. Н. Новосильцева, 823 «Выстрел Каледина, как будто бы разбудил казаков». Казачий генерал Н. В. Шинкаренко писал, что донцы «Почувствовали себя и увидели над обрывом.».[824] Появилась надежда, что Дон опомнится после искупительной жертвы своего атамана и встанет на борьбу с большевизмом, на короткое время могло показаться, что Дон ожил. Между тем Командующий Добровольческой Армией генерал Корнилов воспринял весть о самоубийстве Каледина с абсолютным равнодушием, считая смерть атамана закономерным 826 следствием всей его политики. 30 января собрание части депутатов Большого Войскового круга, избрало войсковым атаманом А. М. Назарова, которого по некоторым 827 сведениям и покойный Каледин видел в качестве своего преемника, походным атаманом - П. Х. Попова, и объявило на Дону «сполох» - мобилизацию казаков в возрасте от 17 до 55 лет. Вечером 30 января из Новочеркасска станичным атаманам была отправлена телеграмма за подписью полковника Фицхелаурова, извещавшая о самоубийстве Каледина, 828 и об избрании походным атаманом генерала Назарова. 3 февраля А. П. Фицхелауров в следующей телеграмме сообщил о том, что «Войсковой Круг 4 февраля состоится. Делегаты должны обязательно и немедленно прибыть в Новочеркасск, хотя бы и с опозданием. Где выборы не произведены, явиться 829 старым делегатам». Из низовых станиц к Новочеркасску потянулись дружины и представители казачества.[825] [826] [827] [828] [829] [830] [831] Казачество, взволнованное трагической гибелью Каледина, поначалу откликнулось на призыв Круга, что изменило планы Корнилова по отступлению Добровольческой армии из 831 Ростова. Однако такое настроение, подъем в казачьей среде длились совсем недолго. Вскоре стало ясно: большевики продолжают свое наступление, а казаки не желают оказывать им вооруженное 832 сопротивление, признавая в качестве законной и выражающей интересы трудового народа создаваемую на Дону Советскую власть. Приказ о мобилизации во многих станицах был объявлен недействительным, поскольку в выборах Назарова принимал участие не весь Войсковой круг, а значит А. М. Назаров не мог, исходя из этого, считаться вождем донского 833 казачества. Как следствие, явной натяжкой выглядит заявление советского историка Ю. К. Кириенко о том, что Назаров был наделен «неограниченными 834 правами диктатора». 2 февраля 1918 г. в Новочеркасске проходили торжественные похороны А. М. Каледина. Оболганный и не понятый при жизни, Каледин обрел посмертное почитание. Проститься с телом атамана пришло большое количество людей. Под звуки похоронного марша Шопена гроб был вынесен из Новочеркасского войскового собора, где накануне в почетном карауле стояли казаки - чины 12-й дивизии, которой командовал Алексей 835 Максимович в годы Великой войны. Провожали атамана в последний путь 836 всего семь членов Донского правительства. И если Каледину было суждено найти вечное упокоение, то для Дона гражданская война только начиналась, «агонизирующие последыши», как выразился советский историк 837 А. П. Ермолин, покойного атамана продолжали по сути своей безнадежное сопротивление. Известие о гибели Каледина вызвало в красном стане безудержное 838 ликование, восторженные статьи в центральных и региональных газетах, в которых высказывалась твердая уверенность в окончательной победе над [832] [833] [834] [835] [836] [837] [838] противниками Советской власти.[839] Действительно, основания для радости у большевиков были. Казалось, что на Юге России больше не будет никаких антисоветских вооруженных сил. Кольцо вокруг донской контрреволюции и Добровольческой армии сомкнулось. 1 февраля 1918 г. начались бои под Батайском. Наступление на Ростов было совершенно неожиданно, и «контрреволюция» была застигнута врасплох. 7 февраля 1918 г. новый донской Войсковой Атаман А. М. Назаров сообщил командованию Добрармии, что больше он не нуждается в ее услугах. Армия Алексеева и Корнилова оказалась в безвыходном положении, по стране разошлись слухи о ее поражении, доходившие и до российской глубинки. Внятной информацией никто не владел, но, как справедливо записывала в своем дневнике тетка князя Г. Е. Львова Е. П. Писарева: «нельзя вполне поверить этим сведениям, т. к. это все сведения большевистские, но все-таки если не поражения, то и победы, наверное, нет на стороне Алексеева».[840] Добровольческая армия, действительно, не сумела снискать симпатии казачества и не смогла закрепиться на Дону, встретив, по выражению Деникина, «сильное противодействие в своеобразном и нелепом «большевизме» казачьей массы», и, «чтобы не быть уничтоженными»,[841] вынуждена была оставить район Ростова. В ночь на 9 февраля советские войска под командованием бывшего прапорщика Р. Ф. Сиверса подступили к окраинам Ростова, и начали штурм городских оборонительных сооружений, преодолевая сопротивление отрядов добровольцев. Понимая, на чьей стороне находится сила, донские власти выразили готовность пойти на соглашение с большевиками. На заседании Войскового Круга было решено сдать Новочеркасск - без боя. Этим донские деятели хотели избежать излишних зверств со стороны большевиков в случае возможной неудачи защиты. В письме А. М. Назарову Корнилов высказал крайнее удивление по поводу начавшихся переговоров донцов с «германо- большевиками» и счел долгом поставить Назарова в известность о том, что «Добровольческая армия ни в какие переговоры не вступает и будет продолжать начатую ей борьбу до конца и олицетворяет в себе все верные и крепкие элементы, готовые жертвовать собой для спасения Родины. Во исполнение этого я с частями Добровольческой армии решили отступить к востоку, где можно бы было укрепиться».[842] [843] Исключительно мужественный и храбрый человек,[844] [845] генерал-майор А. М. Назаров надеялся на то, что большевики не посмеют его тронуть. А если ему и суждено погибнуть, то так, как завещал Каледин, сказавший, что 845 выборный атаман не смеет покидать свой пост. «Избрание, для меня, - говорил Назаров генералу М. А. Свечину, - есть обреченность. Чтобы не случилось, я не имею права покинуть свой пост, я должен оставаться, а сам знаешь - что меня ждет».[846] Назарову оставалось жить всего несколько дней, вскоре он был арестован и убит. По одной из версий Назаров сам командовал собственным расстрелом, крикнув: «Сволочь, пли!»[847] Опасаясь полного окружения, 9 (22) февраля 1918 г. Л. Г. Корнилов приказал отходить за Дон, в станицу Ольгинскую. Сам Корнилов, окруженный группой офицеров, вышел из особняка Парамонова и пешком направился в Аксайскую.[848] За Корниловым двинулись и остальные белогвардейцы. Начинался знаменитый Ледяной поход Добровольческой армии. Таким образом, подводя итог первой главе исследования, можно прийти к следующим выводам: 1. 2 (15) ноября 1917 г., с момента прибытия генерала М. В. Алексеева в Новочеркасск, начинается деятельность антибольшевистской «Алексеевской организации» на Дону. В первый месяц пребывания создавался кадр будущей Добровольческой армии, с середины ноября была введена официальная запись в «Алексеевскую организацию», до конца ноября формально придерживавшейся нейтралитета в отношении политических процессов, происходивших на Дону. Однако, уже в конце ноября - начале декабря 1917 г. добровольцы помогли донскому атаману А. М. Каледину подавить ростовское восстание большевиков. Ростовские бои стали боевым крещением будущей Добровольческой армии. Новочеркасско-Ростовский период - период формирования армии - сопровождался еще и непрерывной борьбой с большевиками. Это был чисто добровольческий период существования «Алексеевской организации», в конце 1917 г. организационно оформившейся в Добровольческую армию. 2. Выбор Дона в качестве базы Добровольческой армии был сделан Алексеевым не только вполне сознательно, но и удачно: армия смогла уцелеть на Дону, увеличить свою численность за счет притока добровольцев - пускай на том этапе и не из казачьей среды. Консерватизм донского казачества, его «иммунитет» против идеологии большевизма были на том этапе переоценены М. В. Алексеевым. Надежда на то, что Дон сможет стать оплотом борьбы против Советской власти себя не оправдала. Вместе с тем сложно назвать другой регион России, кроме Дона, в котором офицерская организация, возглавляемая бывшими царскими генералами, смогла бы встретить пусть даже и не слишком доброжелательное, но поначалу относительно нейтральное к себе отношение. Необходимо согласиться с суждением генерала Б. В. Геруа: Дон действительно был выбран Алексеевым правильно,[849] на Дону армия смогла выиграть время для того, чтобы собрать немногочисленных поначалу добровольцев, развернуть необходимую рекламу организации - для союзнических кругов, общественных деятелей и финансовых организаций. Не вина М. В. Алексеева в том, что Дон не дал армии того притока добровольцев, на который рассчитывал генерал. Казачество в тот момент еще не видело в Советской власти угрозу своему устоявшемуся веками быту и привилегиям, предпочитая занимать либо позицию «нейтралитета», либо поддерживать большевиков. 3. Отношения между вождями армии - Алексеевым и Корниловым - складывались чрезвычайно конфликтно. Вместе с тем чувство долга заставляло генералов вместе делать общее дело; каждый из них в глубине души понимал необходимость работы своего оппонента в добровольческой организации: если вокруг имени Алексеева проходила вся политическая, дипломатическая и финансовая работа, то Корнилов стал подлинным кумиром добровольческого офицерства. 4. Корнилов прибыл в Новочеркасск на месяц позднее, чем Алексеев - в декабре 1917 г. С начала сентября до конца ноября 1917 г. генерал, вместе с другими участниками корниловского выступления - генералами А. И. Деникиным, С. Л. Марковым, И. П. Романовским, А. С. Лукомским - находился в заключении в г. Быхове Могилевской губернии. Здесь в Быхове генерал Марков первым предложил создать армию из добровольцев, а генералом Деникиным при участии Маркова, Лукомского и Романовского и с одобрения генерала Корнилова была составлена так называемая «Быховская программа», провозгласившая в числе других лозунгов - «непредрешение», т. е. отнесение вопроса о форме государственного устройства России к компетенции будущего Всероссийского Учредительного Собрания. В Быхове были заложены основы политической программы Белого движения. 5. Политическое лицо Добровольческой армии в значительной мере было консервативно. Вместе с тем, трудно говорить о преобладании в нем ярко выраженного монархического окраса. Скорее, добровольцев объединял антибольшевизм и преданность вождям, выступавшие в качестве суррогата политической идеологии. Говорить о едином политическом мировоззрении добровольцев можно с большой долей осторожности: кто-то был монархистом, кто-то эсером. Важнее другое: каждый, вступавший в ряды Добровольческой армии, знал, за что он собирается сражаться. В этом плане обладавшее общероссийской известностью имя Корнилова по сути своей уже составляло программу движения. Свержение Советской власти, «непредрешение», верность обязательствам, принятым на себя Россией по отношению к Антанте, возрождение сильной боеспособной армии и Единой, Великой, Неделимой России - в своей совокупности составляли основные лозунги Белого движения. 6. Политическая программа добровольческой организации в значительной мере была составлена «на всякий случай», на «завтрашний день», чтобы никто не мог сказать, что ее не существует. Для армии, гордившейся своей аполитичностью, гораздо более значимо в тот момент было сохранить себя от истребления большевиками. Вместе с тем уже в первый период существования Добровольческой армии была продемонстрирована ее преемственность с «быховским этапом», в частности, была подтверждена приверженность армии лозунгу «Непредрешения». 7. Большую роль при Добровольческой организации играли общественные деятели, среди которых выделялись П. Н. Милюков, П. Б. Струве и В. В. Шульгин. Все они (правда, в разной степени) принесли пользу Добровольческой организации: фактически дело переговоров с ними единолично взял на себя генерал М. В. Алексеев, проявивший в те дни исключительные дипломатические способности и готовность к диалогу с любыми антибольшевистски настроенными деятелями. 8. Финансирование армии было одной из главных проблем. Армия перебивалась случайными подачками от общественных организаций, донского правительства, союзников, буржуазных кругов. Пустая казна армии грозила в любой момент прекратить существование организации в связи с невозможностью содержать себя. 9. Казачество поначалу отнеслось к присутствию на Дону добровольцев достаточно нейтрально. Во всяком случае, практических действий к изгнанию добровольцев с Дона казачьи круги не предпринимали. Видную роль в сглаживании конфликтов между казачеством и формирующейся армией сыграл атаман А. М. Каледин, с ведома которого «Алексеевская организация» вела свою деятельность на Дону и оказывавший ей всевозможную поддержку, но пытавшийся любой ценой избежать попадания территории Войска под власть большевиков и до поры до времени дистанцировавшийся от добровольцев. Однако, возвращение с фронтов Великой войны казачьих полков сыграло фатальную роль в судьбе Каледина. Казаки-фронтовики в массе своей были носителями стихийно социалистической идеологии, большевиков не боялись, и уж во всяком случае не желали защищать Дон от красногвардейских отрядов. В этой ситуации Добровольческая армия вынуждена была спасаться бегством с Дона, фактически оставляя Каледина на произвол судьбы. Другого выхода у добровольцев не было, Каледин вынужден был застрелиться, не видя другого способа спасти свою честь как выборного главы Края. ІО.Первый период существования «Алексеевской организации» не может быть однозначно охарактеризован как неудачный. Да, Добровольческая армия не достигла той численности, на которую изначально рассчитывал М. В. Алексеев и его единомышленники; финансирование армии было поставлено из рук вон плохо и буржуазия фактически не обращала внимания на нужды добровольцев; казачество отвернулось от Добровольческой армии, не желая пополнять ее численность, не понимая ее программу и с готовностью отдавая край большевикам. Однако, за те три месяца, что добровольцы пользовались приютом на Дону, Алексееву и Корнилову удалось, при исключительно трудных условиях, создать кадр армии и спасти ее основные силы от истребления. Было выиграно необходимое время. Все это позволило продолжать борьбу с большевиками, а в дальнейшем Добровольческая армия смогла стать главной антисоветской силой на Юге.