3.1. Развитие методов управления московскими приходами

После проведения Поместного Собора 1923 г. обновленцы в Москве постоянно находились в опасности потери приходов, потому что священники и миряне, верные патриаршей власти, стремились к возвращению обновленческих приходов в каноническое общение с законной Церковью.

В начале 1925 г. проф. Б.В. Титлинов в статье, опубликованной в «Вестнике Св. Синода», по словам прот. В. Цыпина, «вполне трезво и достаточно мрачно оценивал шансы обновленцев на успех: пустые церкви, полунищие священники, окруженные неприязнью народа, не внушали ему особого оптимизма».[275] Однако, именование Москвы «Иерусалимом Фарисеев» в упомянутой статье Б.В. Титлинова, напротив, не призвано создать впечатление пессимизма автора по поводу перспектив развития обновленчества. Напротив, это название направлено на обвинение верных патриаршей власти священников и мирян в фарисейском консерватизме, характеризующимся показной лицемерной ревностью к исполнению канонов. В противопоставление обличительной характеристике «тихоновцев» обновленческие приходы отличаются «жизнедеятельностью». Описание положения обновленчества и «тихоновщины», таким образом, напротив, при условии принятия его на веру, должно внушать оптимизм в отношении судьбы обновленческого движения: «в самом центре – Москве, с внешней стороны обновленчество представляется как будто слабым. Москва – центр тихоновских организаций, сосредоточивающих здесь свои главные силы, это во-первых. Москва же – и самый консервативный в церковном смысле город, это во-вторых. Москва напоминает во многом, скажем, старый иудейский Иерусалим с его книжниками и фарисеями, строгими ревнителями «закона», но лицемерами по существу В Москве немного так называемых «обновленческих» приходов, но они очень жизнедеятельны: храмы их так же полны, как и у тихоновских общин.

Отсутствие подчиненных приходов в «фарисейском Иерусалиме» обновленцы, тем не менее, со страниц журнала оправдывали тем, что обновленческим группам в Москве «не дают никакого храма». Поскольку советскому читателю было известно, что «дать» храм может только государственная власть, то это сообщение выглядит как попытка намекнуть на то, что обновленцы вовсе не пользуются поддержкой светской власти. Авторы данного сообщения создают видимость, что обновленчество существует потому, что пользуется популярностью среди верующих. Такова логика упоминания о «жизнедеятельности» приходов, сопоставимая с жалобами на отсутствие поддержки со стороны соответствующих органов.

«Популярность» движения подтверждается впечатляющими цифрами по всей территории СССР: «мы свидетельствуем, что обновленчество есть широкое движение. Духовенства обновленческого на всей территории СССР: епископов 170, священников 17500, церквей обновленческих – 13650»,[277] что приравнивалось приблизительно 1/3 всех православных приходов.

С 1925 г. публикация статистики приобретает особую роль среди способов доказательства жизнеспособности движения. С этого времени в журнале «Вестник Св. Синода» регулярно приводилась статистика численности обновленческих приходов, священнослужителей в регионах, характеризовалось положение обновленчества в каждом из них, и даже тогда, когда количество их приходов в городах было минимальным, они продолжали доказывать необходимость своего существования, что на словах оправдывалось верностью обновленчеству и спаянностью общин при подчиненных храмах. Когда конкретные цифры впечатляли своей величиной в конкретной епархии – указывалось на «количественный» успех движения, когда такие цифры не впечатляли – речь шла о «качестве» действующих приходов: прихожане их, согласно страницам печати, пребывали в обновленчестве «не за страх, а за совесть». Таковой преподносилась Москва. Так авторы статей в журнале делали все, чтобы показать, что движение жизнеспособно даже тогда, когда было понятно, что это не так.

Подход обновленцев к освещению состояния патриаршей Церкви во многом был перенят и католическим епископом Д’Эрбиньи, писавшим о религиозной Москве 1925 года в негативном в отношении «тихоновщины» контексте. Однако, он отмечал, что «особенно в Москве большинство верующих посещает тихоновские церкви, что священники – «живцы» остаются без прихожан и без хлеба».[278] Таким образом, несмотря на то, что Д’Эрбиньи занял сторону обновленцев, и он признавал, что в Москве они непопулярны.

Несмотря на полемику противопоставления «тихоновщине» обновленческого движения, развиваемую с помощью публицистики, после смерти патриарха Тихона обновленцами была предпринята попытка воссоединиться с патриаршей церковной иерархией. Обновленческий Синод во главе с митрополитом Вениамином 11 апреля, по поводу смерти патриарха Тихона, выступил с призывом к объединению, предлагая осуществить его на Третьем Соборе, намечаемом к созыву осенью 1925 года. Длительные переговоры с местоблюстителем патриаршего престола митрополитом Петром[279], однако, не привели к согласию.[280] И на последующем Соборе 1925 г. присутствовали только обновленцы.

Обновленцы на страницах своего журнала констатировали, что митрополит Петр категорично отказал в воссоединении в рамках проведения Поместного Собора 1925 г., назвав обновленческий Поместный Собор «Лжесобором»[281].

По свидетельству С.В. Троицкого, после этого отказа 27 ноября 1925 г. он был арестован и после недолгого пребывания в тюрьме ГПУ сослан в Сибирь.[282] С.В. Троицкий называет причиной ареста митрополита Петра отказ в поддержке обновленческого Поместного Собора. Повод к формированию такой точки зрения был предоставлен самими обновленцами непосредственно во время проведения Поместного Собора, на заседании которого А.И. Введенским был зачитан доклад[283], обвиняющий митрополита Петра в наличии связей с заграничной «контрреволюцией». И. Стратонов также связывает арест митрополита Петра[284] с зачитанным на одном из заседаний обновленческого Собора 1925 г.

С.В. Троицкий называет призывы обновленцев к соединению «лицемерными толками о мире и соединении», отмечая, что они сопровождались «доносами и насилиями».

Одновременно с митрополитом Петром были арестованы 18 епископов и все благочинные в Москве.[286] Очевидно, крайне категоричную позицию по отношению к проведению обновленческого Поместного Собора в 1925 году заняли и московские благочинные, в отношении которых обновленцы использовали репрессивные меры в целях подчинения своей власти и перед проведением Поместного Собора 1923 г.

Репрессивные меры, принятые по отношению к отказавшемуся воссоединяться с обновленчеством духовенству, привели к высказываниям современников о том, что сами попытки к воссоединению со стороны обновленцев были «лицемерными».[287] Очевидно, что выступление против митрополита Петра на Поместном Соборе было организовано по инициативе ГПУ. Использование обновленцами по итогам Собора репрессий против популярной среди верующих патриаршей Церкви не могло вести к росту симпатий к обновленчеству. Поэтому закономерно, что авторы, писавшие об обновленчестве, уже в современности пришли к выводу о том, что проведение Собора в 1925 году служило ускорению краха обновленчества. В частности, А.И. Кузнецов сообщает: «…Собор 1925 года, хотя несколько и оживил засыхавшее древо, но был последним издыханием обновленческого раскола».[288] Придерживается мнения об отрицательном значении для перспектив развития обновленчества и И.В. Соловьев: «Своеобразным ударом по «обновленческому» расколу, как это ни странно может показаться на первый взгляд, оказался проходивший в Москве в 1925 году обновленческий собор».[289]

Предпринятые после Собора меры против патриаршей иерархии стали продолжением привычного для московских прихожан образа действий обновленцев в отношении «тихоновщины», характеризующегося административным подходом к решению задач подчинения приходов. Таким образом, в 1925 году методы работы контролирующих развитие обновленческого раскола государственных органов предусматривали использование сложившегося в среде прихожан мнения о стиле работы обновленцев.

Попытки обновленцев доказать каноничность своей организации разбивались не только о сложившееся мнение о неканоничности их власти, методов управления Церковью, но и о всеобщую известность нецерковного поведения обновленческих священников в храмах, в том числе во время служб. В 1920-х гг. в протоколах МЕУ регулярно фиксировались сведения о ссорах членов причта, причем конфликты происходили чаще всего при кладбищенских, наиболее прибыльных приходах. В документах фиксировались факты использования нецензурной брани в храмах, служения в нетрезвом виде, безответственного отношения к служебным обязанностям.

Уже в 1923 г. архиепископ Леонид был уволен на покой из-за появления в советской печати заметки о служении архиепископа в пьяном виде.[291] Некоторые ссоры между священниками (среди членов причта храма Ваганьковского кладбища, храма Св. Николая в Ковыльском у Курского вокзала) тянулись годами.[292] Как правило, на собраниях членов МЕУ такие конфликты решались путем наказания провинившихся священнослужителей запрещением в священнослужении сроком от одной до двух недель.

После неудавшегося шага обновленцев к примирению с патриаршей Церковью в рамках Поместного Собора в 1925 г. не менялось ни количество приходов, ни поведение священников, ни отношение мирян к обновленческой Церкви, ни способы организации управления приходами МЕУ. Такая «стабильность» для обновленческих священнослужителей означала отсутствие возможности и улучшить свое положение в рамках обновленчества, и покинуть это движение.

В таких условиях обновленцы продолжали принимать меры к реабилитации движения. При этом, их логика во многом расходилась со смыслом обвинений «тихоновцев» в контрреволюции и следующих за такими обвинениями репрессий. Так, ко второй половине 1920-х гг. заметно изменилась цель риторики журнала «Вестник Св. Синода»: обновленцы явно стремились угрозы и предупреждения о карательных санкциях против контрреволюционности «тихоновщины» сменить на другой мотив – все заметнее акцент ставился на «популярности» движения в различных епархиях, на его перспективности. В подтверждение собственного развития в каждом номере продолжали публиковаться сведения о наградах и новых должностных назначениях. Авторы материалов делали все, чтобы показать, какой кипучей и деятельной жизнью живет обновленчество, и как на его фоне блекнут другие «расколы», причем с каждым годом блекнут все более, бесперспективной рядом с обновленцами смотрелась со страниц журнала и «тихоновщина».

Совершив такой поворот в своих рассуждениях, обновленцы им явно увлеклись. В 1926 г. в журнале авторы красочно описывают «благолепную», «горячую» жизнь своих приходов, не забывая вспоминать и о том, как отстали от обновленцев тихоновцы, погрязшие в «ссорах». В Москве «посещаемость удовлетворительная, большой интерес проявляют миряне. В живых, горячих речах пастырей вскрываются наболевшие язвы, ставятся живые практические вопросы». Подобные сообщения полностью противоречат содержанию записей в протоколах МЕУ о внутрипричтовых ссорах обновленческих приходов.

С 1925 г. публикация в журнале региональных сведений о состоянии обновленчества позволяет сравнить московское обновленчество с состоянием этого движения в других епархиях. Так, наряду с сообщением об «удовлетворительной» посещаемости храмов в Москве, сообщается, что и в других городах обновленчество являлось жизнеспособным. В Ленинграде «пастырские собрания заняты вопросом взаимопомощи и углубления в приходах обновленческой работы. Наше дело растет». Не менее успешно под пером обновленцев развивается движение в Северо-Западной митрополии, Тверской епархии, Новом Осколе, Курской Епархии, Челябинске, Уральской Области, Донской епархии, Вольской епархии, Саратове, Ростове-на-Дону, Калуге, Павлодаре, «с восторгом отмечают с Дальнего Востока пребывание и благовестническую работу митрополита Александра [Введенского – Ч.Е.]».[294] Одним словом, читателю не остается ничего иного как удивляться успехам обновленцев, у которых трудностей, как будто, совсем не было. Хотя, видимо, ради тех, кто мог начать сомневаться в столь поразительной успешности движения, все же сказано, что временные трудности испытываются в Орловской и Казанской епархиях, но они, со слов авторов, «будут изжиты». Все же, создается впечатление, что во Владивостоке «восторг» от встречи А.И. Введенского сопоставим по своей величине с «большим интересом» московских мирян к обновленческим приходам.

Таким образом, на страницах журнала с середины 1920-х гг. «тихоновщина» - конкурент обновленцев, они вынуждены бороться с ним, показывая свое превосходство. Поэтому поменялась риторика обновленцев: они в буквальном смысле слова «рекламировали» свое движение.

В следующем году прием, примененный в 1926 г., – демонстрация успехов и «небольших» трудностей по епархиям – был повторен. Вновь читатель узнает, что «даже в самой Москве заметен успех нашего дела… Там же, где число приходов не превышает 10 % (Московская, Нижегородская, Тверская, Рязанская, Ярославская, Костромская, Курская, Пензенская, Ив.-Вознесенская, Владимирская, Самарская, Ульяновская, Калужская) – «…Синод применяет особые меры».».[295] Сегодня непросто понять, как московский читатель в 1927 г. мог воспринимать сообщение об «особых мерах». С одной стороны, ко второй половине 1920-х гг. направление используемой на страницах журнала полемики заметно изменилось. Если в 1922-1923 гг. печатались угрозы «смотрите како опасно ходите», «разъяснения гражданской власти», сведения об увольнения непокорных священнослужителей, то с 1925 г. обновленцы «конкурируют» с «тихоновщиной». Вполне возможно, что под «особыми мерами» имеется в виду проповедническая работа. Однако, необязательно такие слова воспринимались именно так.

В то же время, регулярно предоставляется повод к сомнениям в «благообразности» «тихоновщины»: обличениями в ссорах, «халтуре»[296] на обновленческих кладбищах, «сотрясании кулаками», интригах против обновленцев, одним словом, - обличениями в морально неприемлемых действиях.

Попытка «морализовать» и легитимизировать собственный облик объединяет одной линией номера «Вестника Священного Синода» во второй половине 1920-х гг. Обращает на себя внимание тот факт, что использование статистики для демонстрации успехов обновленчества со второй половины 1920-х гг. использовано одновременно и занявшим прообновленческую сторону по итогам своих наблюдений за московской церковной жизнью католический епископом Д’Эрбиньи. В частности, в своей работе «Церковная жизнь в Москве» он на основании мнения некоего тихоновского епископа утверждает, что к «Живой Церкви» принадлежат 35 % верующих в провинции и 20 % - в Москве. Такое процентное соотношение ставило ее на второе место в СССР после патриаршей Церкви. Публикация Д’Эрбиньи сведений о процентном соотношении обновленческих приходов имеет одну цель с приведением статистических сведений в обновленческом журнале – создание эффекта конкурентоспособности обновленчества.

Таким образом, ко второй половине 1920-х гг. методы подчинения приходов через насильственное внушение «каноничности» движения и веры в его будущее, пропагандируемых в печати, не оправдали себя. С одной стороны, это привело к смене угрожающих мотивов по отношению к «тихоновщине» в публикуемых в обновленческом «Вестнике Св. Синода» материалах на другой стиль риторики – конкурентный. Однако, «административный» подход к управлению приходами в Москве, игнорирующий мнение прихожан и священнослужителей при храмах об облике реформаторского движения, продолжал постепенно приводить обновленчество к краху.

С конца 1920-х гг. МЕУ и ВЦУ направляли основные силы не на попытки реформ приходской жизни, а на сохранение их «в обновленчестве». Отметим при этом, что в конце 1920-х гг. из оставшихся у обновленцев десяти храмов половина являлась кладбищенскими. Остальные храмы также имели определенное значение для обновленцев. Храм Христа Спасителя, снесенный в 1931 г., признавался обновленцами самым важным среди всех их храмов, потому как обладал, по их мнению, огромным национальным значением.[297] При храме Св. Петра и Павла на Новой Басманной в 1931 г. обосновалась обновленческая «богословская академия» во главе с митрополитом и благовестником А.И. Введенским.[298] В храме Трех святителей у Красных ворот пребывала чудотворная Боголюбская икона Божией Матери,[299] в честь которой в 1924 г. храм по инициативе верующих был переименован в Боголюбский собор.[300] Несмотря на то, что каждый из храмов был важен для обновленцев, и они делали все для того, чтобы их сохранить, к концу 1920-х гг. обновленцы продолжали терять приходы.[301] Уже в 1926 г. обновленцы управляли в Москве только 12 приходами, к концу 1920-х гг. их количество уменьшилось до 10. Уже с 1926 г. московскими приходами управлял один «благочинный московских обновленческих храмов».[302] Таким образом, в 1920-е гг. система управления обновленческими приходами была предельно упрощена и централизована, потому как их небольшое количество допускало контроль над всеми приходами непосредственно одним человеком.

Поэтому можно говорить, что московские обновленцы, обладавшие организаторским сознанием, допускающим успех деятельности через грамотное и последовательное построение системы управления, не смогли добиться положительных результатов в своей работе потому, что их мышление не соответствовало православной вере в необходимость честного соблюдения чистоты православного учения. Раскол распадался изнутри, потому как даже его лидеры, потерявшие веру в его будущее и неудовлетворенные бедным в материальном отношении настоящим, покидали московские обновленческие организации.[303] Можно сказать, что потеря идейного смысла существования московского обновленчества привела к тому, что теряла смысл и выстроенная ими система управления московскими приходами.

В конце 1920-х в печати еще проявлялось стремление обновленцев продемонстрировать правомочность движения. Под редакцией А.И. Введенского поочередно в нескольких номерах журнала публикуются материалы заседаний Поместного собора 1923 г., которые отсылают к истории возникновения обновленчества. Подчеркивается высокая роль обновленцев в борьбе с сектантством, безбожничеством, что призвано показать служение обновленчества обществу, его полезные функции. Особое внимание уделяется канонической тематике. После 1928 г. риторика «конкурентности» обновленчества и «тихоновщины» была смещена темой служения обновленчества общественности, православному миру. В середине 1920-х гг. существовала необходимость любыми путями показать свою значимость и превосходство над «тихоновщиной» и другими религиозными течениями, отколовшимися от нее во всех российских епархиях. Но к концу 1920-х гг. и такой подход к формированию печатных материалов не был действенным. Вместо борьбы с «тихоновщиной», конкуренции с ней, обновленцы к этому времени перешли к публицистической борьбе с безбожничеством и сектантством.

Московская епархия уже в 1924 г. стала для обновленцев «фарисейским Иерусалимом». Поскольку Б.В. Титлиновым так названа московская «тихоновщина», можно говорить о том, что это обновленческое название «патриаршей столицы». Статистика обновленческих приходов во все последующие годы выделяла ее среди других епархий тем, что здесь прихожане проявили подчеркнутое неприятие неканонической церковной власти. Обновленцы признавали это. Однако, со страниц печати они уверяли, что приходы остаются в подчинении МЕУ и ВЦУ благодаря верности обновленческим идеям, что не могло соответствовать действительности из-за того, что методы подчинения приходов в Москве со стороны МЕУ и ВЦУ никогда не опирались на свободу выбора со стороны прихожан.

Вслед за Московской епархией регрессивный путь развития обновленчества неизбежно ждал и все остальные обновленческие епархии, потому как преступление канонов неизбежно воспринималось верующими как предательство Церкви. В Москве этот процесс шел быстрее, чем во многих других местах, причиной чему стало и то, что в столице находились представители патриаршей власти. Образ действий московских прихожан, приведший обновленческое движение к упадку, не мог не служить распространению «московского» восприятия этого движения. Подтверждением этому служит то, что и Епархии, территориально примыкавшие к Москве, повторили по времени путь развития обновленческого движения. Поэтому изучение московского обновленчества позволяет понять, что локальные, региональные характеристики московского движения важны для формирования взгляда на обновленчество в целом.

Черты московского обновленчества видоизменялись и модернизировались на протяжении 1920-х гг. В частности, восприятие движения только постепенно абсолютизировалось в понимании раскола. Через изучение особенностей организации управления приходами, при сравнении архивных документов с опубликованными статьями, становятся понятными причины, повлиявшие на эти изменения. Важнейшим итогом изучения обновленческого движения в Москве в данном контексте является то, что выявляется зависимость положения реформаторов от того, как они воспринимаются. С обострением понимания болезненности для православной Церкви раскола и с созреванием осмысления сути раскола происходят изменения и в отношении к движению, что влияет на деградацию движения как такового. В связи с этими процессами сокращалось и количество обновленческих храмов.