§ 3. Формирование отряда полковника М. Г. Дроздовского и поход Яссы-Дон. Итоги Ледяного похода

С самого прибытия генерала Алексеева на Дон между Алексеевым и штабом Румынского фронта, была налажена связь. Командующему фронтом генералу Д. Г. Щербачеву героическими усилиями удалось приостановить темп сползания фронта к революционному хаосу.^[1300] Этому способствовала и его умелая дипломатия: генерал сумел наладить хорошие отношения с румынским королем, с командующим Румынской армией генералом Презаном, русским послом в Румынии С.

1302

русской армии. «Демократизация» Румфронта затянулась,^[1301] сведения из

России поступали на фронт в очень незначительном объеме. И солдаты, и офицеры «питались больше слухами, к которым причисляли и дело Корнилова, - вспоминал начальник одной из дивизий фронта А. Курбатов. Он же писал: «Все шло у нас как-то неровно и все случалось почти неожиданно. Такой же неожиданностью было известие о назначении Главнокомандующим какого-то Крыленки... Даже я, начальник дивизии, не знал о таковом назначении и когда меня на «митинге» спросила озверевшая толпа солдат - «признаю ли я Крыленко», то я отвечал совершенно правдиво: «приказа об этом не имею и сведений о переменах нет».^{[1302] [1303] Одной из причин, тормозивших процесс демократизации на Румфронте, по утверждению крупнейшего исследователя проблемы С. Н. Базанова, являлось отсутствие здесь поначалу большевистских ревкомов, которые «в основном ее и проводили».[1304] В военно-революционных комитетах большевики поначалу были в меньшинстве, ВРК фронта поначалу стояли за однородносоциалистическое правительство. Лишь созданный в 29-м армейском корпусе 9 армии ВРК находился на большевистской платформе.[1305] [1306] Вместе с тем революция постепенно дошла и до солдатской массы, а открывшийся в Одессе 10 декабря 1917 г.}

1307

закончилось. В начале декабря 1917 началась агония Румынского фронта: «Опустели окопы, вода залила ходы сообщений и блиндажи батарей. А в деревушках позади фронта день и ночь заседали всевозможные «ревкомы» и

спешно проводили выборное начало. Часть офицеров признала власть Советов и сняла погоны, а те, которые были слишком самолюбивы, чтобы занимать выборную должность писаря или кашевара - те бежали. Бежали от позора, спасались от самосуда...», - вспоминал про те дни белогвардеец С. Толстой.^[1307]

Город Яссы был тем пунктом, куда преимущественно бежали такие офицеры. В Яссах велась усиленная работа по формированию национальных частей: Мусульманского корпуса,^[1308] украинских и т. д. В штабе фронта появилась мода на все украинское: «у всех дверей стояли на часах «жовтоблакитные» гайдамаки и некоторые офицеры с погонами русского генерального штаба делали вид, что не понимают русского языка», - писал С. Толстой.^[1309] Все самоопределялись, и некуда поначалу было податься тем офицерам, которые считали себя просто русскими. Вот тут-то на помощь таким офицерам и пришел служивший в штабе фронта капитан Федоров, под большим секретом предлагавший офицерам «русской» ориентации пойти на Музилер, 24, где существовала ячейка Добровольческой армии, открытая агитация за вступление в ряды которой началась в середине декабря 1917 года. Активно агитировала за армию Алексеева и Корнилова «третья власть». В частности, в газетах указывались условия приема в армию, упоминалась об условиях службы (должностные оклады, проживание в «общих помещениях, полное довольствие пищей и одеждой» и пр.). Сообщалось, что Добровольческая армия «ставит своей задачей довести Россию до Учредительного Собрания, долженствующего решить вопрос устройства и управления России и обеспечить Учредительному Собранию спокойную работу.

1311

дисциплины при полном подчинении начальникам...». В какой-то степени

результатом агитации стало возникновение в среде офицерства фронта проекта формирования Корпуса русских добровольцев с целью последующей

1312

отправки их на Дон и соединения с Добровольческой Армией.

11 (24) декабря 1917 г. в Яссы, где располагался штаб Румынского фронта, прибыл полковник М. Г. Дроздовский, сразу же развивший кипучую деятельность. Дроздовский был непримиримым врагом всевозможных социалистических течений, украинского движения и всего того развала,

1313

который он связывал с революцией. Наблюдения Дроздовского над процессом «углубления» революции и демократизацией армии привели его к мысли о том, что Россия гибнет, и единственный способ спасти ее - это вооруженная борьба с большевиками.^{[1310] [1311] [1312] [1313] [1314] Ненависть к революции и большевикам доходила у него до ослепления. По словам служившего под началом Дроздовского полковника Е. Э. Месснера, Дроздовский «был не}

1315

только консерватором, но и реакционером». Поставленная полковником Дроздовским задача была ясна: сформировать сильный отряд и с ним двинуться на Дон, на соединение с Добровольческой армией, не признавшей Советскую власть.^[1315] Этим исчерпывалась вся идеология задуманного

Дроздовским дела. Работа по организации отряда велась лично Дроздовским при помощи его начальника штаба полковника

1318

Войналовича. Дроздовскому удалось и получить от генерала Д. Г. Щербачева разрешение на формирование добровольческих частей.^{[1316] [1317] [1318] [1319] [1320] [1321] [1322]} Необходимые средства на формирование отряда - 5 миллионов рублей и 2 миллиона румынских лей выделила французская военная миссия. Из соображений конспирации запись в бригаду проходила под видом вербовки

1320

добровольцев в американскую армию.

1321 1322

добровольцев. Об этом сообщалось и в местных газетах. Поступавшие в бригаду давали подписку, условия которой были сопоставимы с условиями

1323

поступления в Алексеевскую организацию на Дону. Условия службы были следующие: «1. В частях бригады господствует абсолютная дисциплина, никаких комитетов не существует; 2. От поступающих требуется подписка о беспрекословном подчинении начальникам...».^[1323] 2-ю бригаду было решено сформировать в Кишиневе, а 3-ю - в Белграде.

Офицерство в целом стекалось под знамена Дроздовского медленно, деморализованное неразберихой с затянувшимся расформированием частей,

1325

вспоминал полковник Е. Э. Месснер. Генерал А. К. Кельчевский,

назначенный Щербачевым на должность инспектора по формированию добровольческих частей, объяснял нежелание офицеров идти в отряд Дроздовского общей усталостью от революции и стремлением уйти «куда угодно, но только не в строй».^{[1324] [1325] [1326] [1327] [1328] [1329] По словам Кельчевского, в рядах офицеров «Нравственность пала. По записям в бюро числилось очень много изъявивших желание поступить в добровольческие части, но они не являлись. Было много офицеров, которые шли записываться в добровольцы}

1327

только для получения единовременного пособия в 150 лей». О Добровольческой армии и об отряде Дроздовского большинство офицеров

1328

имело весьма смутное представление. К тому же, здесь, на Румынском фронте, не было имени, сопоставимого по известности в офицерской среде с Корниловым, Алексеевым, Деникиным, Брусиловым... Кроме того, командование Румынского фронта так и не решилось отдать приказ по фронту, предписывающий офицерам явиться в Яссы. Щербачев занимал очень осторожную позицию, отказавшись отдать такой приказ, несмотря на

1329

настояния Дроздовского. Штабные генералы опасались, что открытая поддержка штабом фронта добровольческих офицерских формирований приведет к тому, что «солдаты фронта устроят офицерам «Еремеевскую ночь» (Варфоломеевскую ночь) из-за формирования офицерской бригады», -

1330

как вспоминал полковник Е.

На прямой вопрос Месснера Дроздовскому: не опасается ли последний резни офицеров, в случае их массового наплыва в офицерские формирования, Михаил Гордеевич ответил с предельной откровенностью: «Из 30 тысяч офицеров на Румынском фронте зарежут, пожалуй, половину, но зато с остальной, ко мне пришедшей половиной я поверну ситуацию во вред

1331

всероссийскому кабаку и на пользу России...». Также большую роль играла и позиция румынских властей. Румыны строили планы оккупации Бессарабии, что им и удалось сделать в феврале 1918. Уже тогда, в конце 1917, румынское правительство начало пропаганду идеи «Великой Румынии» и приступило к реализации «национальной программы». Правительство всячески стращало население «русской опасностью», и с этой целью

1332

устроило гонение на все русское по всей стране. Румынские патрули терроризировали русские части, устраивали самочинные обыски офицеров и военных чиновников, изымая у них шашки и револьверы.^{[1330] [1331] [1332] Также в Яссах происходили хищения русских военных грузов и почтовых отправлений.[1333] Все это сходило румынам с рук и делалось фактически безнаказанно. Командующий румынскими войсками Ясского района генерал Стефанеску на соответствующие запросы русских военных властей оставался безучастен.[1334]}

В этой связи существование на территории Румынии боеспособных русских отрядов вызывало у правительства большие опасения: власти с открытой неприязнью взирали на формирование отряда и стремились его разоружить.^[1335] И если 2-я бригада генерала Ю. Ю. Белозора в Кишиневе была распущена (около 1000 чел.), то Дроздовский отказался подчиниться и, пробившись сквозь заслоны румынских войск, пытавшихся разоружить

отряд, 26 февраля 1918 г. вышел в поход на Дон, на соединение с армией Корнилова.^{[1336] [1337] [1338] К моменту выступления в поход формирования своего и}

1339

организации бригада еще не закончила.

Связь с армией Корнилова, с выходом последней в Ледяной поход, была для отряда Дроздовского утрачена: для восстановления ее в дальнюю командировку были отправлены разведчики 2-й офицерской роты штабс- капитан Д. Б. Бологовский и поручик И. А. Кудряшов, которым при невероятных обстоятельствах удалось добраться до Царевоконстантиновки, где они узнали (как выяснилось позже, это были не совсем верные сведения), что армия Корнилова разбита и уничтожена под Екатеринодаром, а сам Л. Г. Корнилов убит. Кудряшов решил возвратиться в расположение отряда Дроздовского, чтобы сообщить Дроздовскому страшную новость, а Бологовский отправился в Екатеринодар, чтобы проверить ее на месте. Выслушав сообщение Кудряшова, Дроздовский заявил: «Возможно, что армия ген. Корнилова уничтожена, и хотя главная цель похода - соединение с ген. Корниловым теперь отпадает, нам возврата нет. Я доведу свой отряд на Дон и там, опираясь на казаков, буду продолжать борьбу, начатую ген. Корниловым... А вас, - обратился Дроздовский ко мне [полковнику С. Р. Нилову. - Авт.], - я попрошу ничего не говорить офицерам отряда о смерти ген. Корнилова и о гибели его армии. Настанет скоро время, когда я сам скажу об этом, а теперь пока нужно молчать, чтобы не подорвать их дух».^[1341]

Нельзя не поразиться мужеству и показному спокойствию Дроздовского, по-настоящему ошеломленному полученным известием. Лишь дневник Дроздовского дает представление о его переживаниях: «Катастрофа Корнилова и Алексеева - это национальное несчастье. Мое переживание: пройдя уже более половины пути, потерять точку стремления! И все же бороться до конца...».^{[1342] [1343] Действительно, сложно сказать, какой выбор мог быть в тот момент у Дроздовского и его соратников. Лишь движение могло спасти отряд от гибели и распыления.}

Обстановка продолжала ухудшаться, отряд двигался в окружении врагов: большевиков, украинцев и австро-германцев. В такой ситуации, по убеждению Дроздовского, у его отряда оставались только три союзника:

1344

«дерзость, наглость и решимость». Общая численность отряда составляла 1050 человек.^[1344] Для чинов отряда Дроздовский стал настоящим вождем, «выразителем нашего вдохновения», вспоминал участник похода А. В. Туркул.^[1345] Политическая платформа самого вождя отряда была очень проста: «Задача для всех может быть только одна: спасение России, и для этого, быть может, придется поставить пулеметы и пушки на железнодорожную платформу, - единственную платформу, которую я признаю», - так высказался Дроздовский на заседании Союза офицеров в Мариуполе в апреле 1918 г.^[1346]

Храбрый до бесстрашия, беспощадный к самому себе, Дроздовский был также беспощаден и к врагам. Известное замечание М. Г. Дроздовского «расправа должна быть беспощадной: «два ока за око»! Пусть знают цену офицерской крови!»,^[1347] фактически провозглашавшее жестокость единственной формой борьбы с таким противником, как большевики, было понятно и доступно для каждого из чинов его отряда. «Быть может, кроме насущной необходимости, здесь говорило и чувство мести за поруганную, униженную Родину, за все оскорбления, которые пришлось вынести от черни всем, имевшим несчастье быть офицером и в течение 3 лет честно сражаться за Россию», - так комментировал эту формулу Дроздовского один из чинов его отряда.^[1348] Жестокость порождала жестокость; дроздовцы противника не щадили, расстреливая и вешая большевиков во время похода Яссы-Дон. «Сердце мое мучится, но разум требует жестокости», - записывал М. Г. Дроздовский в своем дневнике.^[1349] Уже, соединившись с Добровольческой армией, Дроздовский напишет статью, которую можно было бы назвать программной. По утверждению М. Г. Дроздовского, «Большевизм - это смертельный яд для государственного организма», а участники вооруженной борьбы с большевиками будут сражаться, пока не свергнут «власти комиссаров».^{[1350] [1351]}

Во время пути к отряду присоединялись новые добровольцы, преимущественно офицеры и учащаяся молодежь, немцы соблюдали по отношению к отряду «нейтралитет», пропуская его дальше. Видимо, утверждение Дроздовского о том, что отряд воюет только с большевиками и сохраняет в отношении австро-германцев нейтралитет, устроило немцев.

1352

Пройдя с боями 1200 верст, 21 апреля 1918 г. отряд берет Ростов, а через несколько дней безмерно помогает восставшим казакам при взятии Новочеркасска. Помощь отряда полковника М. Г. Дроздовского Добровольческой армии трудно переоценить. Дроздовский стал одной из знаковых фигур Белого движения. Невероятно смелый, храбрый, инициативный и жестокий командир, Дроздовский стал подлинным кумиром для многих добровольцев. Его ранняя смерть станет большой потерей для Добровольческой армии.

Захватив после жестокого боя станции Крыловскую, Сосыку и Новолеушковскую, Добровольческая армия взяла богатые трофеи. Наносить более серьезные удары в тыл большевиков в намерения Деникина не входило. 30 апреля Добровольческая армия завершила Ледяной поход, продолжавшийся 80 дней, из которых 44 дня белые вели бои. Армия вышла «в составе 4 тысяч, вернулась в составе 5 тысяч, пополненная кубанцами. Начала поход с 600-700 снарядами, имея по 150-200 патронов на человека; вернулась почти с тем же: все снабжение для ведения войны добывалось ценою крови. В кубанских степях оставила могилы вождя и до 400 начальников и воинов; вывезла более полутора тысяч раненых; много их еще оставалось в строю; много было ранено по несколько раз», - подвел итоги похода генерал Деникин.^[1352]

Расчеты белых на то, что политическая обстановка на Юге России весной изменится, оказались верными. Казаки действительно восстали против советской власти и изменили свое отношение к добровольцам, однако, изначально возлагаемые на Кубани надежды на местное казачество, как когда-то и на донское, - не оправдались.^{[1353] [1354] Добровольческая армия фактически «пережила», по образному выражению историка Р. Г. Гагкуева, во время самого похода «момент перелома в казачьих настроениях в сторону}

1355

антибольшевизма, вернувшись на Дон уже в совсем ином качестве». Кроме того, в игру вступила еще одна сила: немецкие войска, оккупировавшие обширные территории, включая и те, на которых располагалась Добровольческая армия. Цели похода выполнены не были: Екатеринодар взят не был, базу найти не удалось, Дон стал временным пристанищем и продолжал по большому счету воспринимать добровольцев как чужаков, вместе с тем главным итогом было то, что удалось сохранить ядро армии, в скором времени ставшей главной антисоветской силой на Юге России.^[1355] Участник Белого движения профессор Е. Э. Месснер, во многом выражая «добровольческую» точку зрения, писал: «Только первый поход нашей Гражданской войны не подвергается критике с оперативной точки зрения. Да и как можно критиковать несение светоча генерала Алексеева над бездной тьмы? Не стало для светильника масла в Ростове, пошли за маслом к Екатеринодару; получили немного масла (Покровский), пролили драгоценное масло (Корнилов) и возвратились в Ростов, где уже можно было раздобывать масло. Тут не критика уместна, а благоговейное преклонение».^[1356] Не менее красноречиво высказался и первопоходник полковник Зайцев, заявивший о том, что «весь пассив Первого похода меркнет перед теми нематериальными ценностями, которые Добровольческая армия принесла и вынесла из своего Кубанского похода».^[1357]

Подобное отношение к Ледяному походу было характерно для подавляющей массы белогвардейцев; поход Корнилова к Екатеринодару стал символом Белого движения. Генерал Марков весной 1918 г., беседуя со своими офицерами, строго посмотрел на одного из них, назвавшего Ледяной поход «рискованной авантюрой»: «Авантюра - неприятное слово: в нем есть какой-то привкус корысти... Однако, во всяком деле и особенно в деле военном, всегда имеется некоторая доля риска. Дело, которые начали Добровольцы, сопряжено с огромнейшим риском, но личной выгоды у нас нет и не должно быть. Если вы хотите назвать наш поход авантюрой, то должны добавить, что эта авантюра святая».^[1358] Подобная оценка из уст вчерашнего профессора более чем показательна: Ледяной поход с самого начала создавался как легенда, рациональных оценок его не было и не могло быть.

В походе добровольцы руководствовались приказом Корнилова: «Пленных не брать!». В эмигрантской литературе Ледяной поход представляется апофеозом героизма и служения Родине. Многое здесь правильно, но нельзя не забывать и о теневых сторонах похода, связанных с массовыми расстрелами и расправами над противником, чинимыми добровольцами на своем пути.^[1359] В Гражданской войне не может быть героев, и в этом, думается, ее главный урок. Замечательный французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери предельно точно дал характеристику этому страшному явлению, наблюдая за кровавыми коллизиями братоубийственного противостояния в Испании 1936-1939 гг.: «Гражданская война - вовсе не война: это болезнь... В гражданской войне враг сидит внутри человека, и воюют здесь чуть ли не против самих себя».^[1360]

Ледяной поход создал новые традиции, новую систему ценностей, новую семантику. Один из первых советских историков Гражданской войны, военспец Н. Е. Какурин во многом справедливо писал о том, что «корниловский поход явился партизанским набегом», влияние которого на политическую обстановку в России было бы «ничтожным», если бы «остатки» Добровольческой армии вследствие изменения настроений казачества и германской оккупации, не смогли бы переродиться в мощную антисоветскую силу.^[1361] Все это так, но была и «метафизическая» составляющая Ледяного похода, о которой хорошо написал Алексей Толстой в «Хождении по мукам»: «корниловский «ледяной поход» имел чрезвычайное значение. Белые нашли в нем впервые свой язык, свою легенду, получили боевую терминологию - все, вплоть до новоучрежденного белого ордена, изображающего на георгиевской ленте меч и терновый венец... Корниловский поход был тем началом, когда, вслед за прологом, взвивается занавес трагедии, и сцены, одна страшнее и гибельнее другой, проходят перед глазами в мучительном изобилии».^[1362] В этом смысле кубанская эпопея стала реальной точкой отсчета короткой истории «Белой России».^[1363] «1-й поход - это фундамент, на котором было построено все Белое движение. Начало, от которого мы пошли», - писал участник похода

А. Питерский.^[1364] И действительно: из Ростова в Ледяной поход выходили немногочисленные по сути своей партизанские отряды, вернулось же на Дон крепкое ядро армии, спаянной общей идеей.^[1365] Первопоходники, как стали называть участников Ледяного похода, навсегда приобрели привилегированное положение в системе Добровольческой армии, претендуя на приоритетное право при занятии вакантных должностей, ибо еще Корнилов говорил им в январе 1918 г. в Ростове о том, что «оставшиеся в живых из собравшихся здесь - это все, по крайней мере, командиры корпусов будущей армии».^[1366] Отношение первопоходников ко всем присоединившимся к армии после Ледяного похода было скептическое. В воспоминаниях генерала А. К. Кельчевского можно встретить указание о существовавшем в армии негласном разделении всех добровольцев на три группы - «князей», «княжат» и «прочую сволочь».^[1367] Князьями именовали быховских узников, занимавших высшие посты в системе Добровольческой армии, княжатами - первопоходников, ну а «прочей сволочью» - всех остальных. Первопоходники получили и свой знак отличия, ставший одним из символов Белого движения.^[1368] Приказом Добровольческой армии от 21 сентября 1918 г. за №499 установлен был «Знак Отличия 1-го Кубанского похода» двух степеней, состоявший из меча, обвитого терновым венцом. «Знак отличия» приравнивался к Георгиевскому кресту.^{[1369] [1370] [1371] [1372] По подсчетам секретаря Главного правления Общества первопоходников подполковника К.}

1371

Н. Николаева, «Знак Отличия» получили 3683 человека.

Братство первопоходников сохранилось и в эмиграции, найдя свое выражение в организованном за рубежом Союзе Участников I-го Кубанского генерала Корнилова похода. «Первопоходники»-эмигранты продолжали оставаться убежденными антикоммунистами даже спустя многие

1372

десятилетия после окончания Гражданской войны. Участники Ледяного похода и десятилетия спустя помнили о том, что им суждено было пережить, и помнили свою роль в Белом движении. Доброволец М. Критский вспоминал, что в Галлиполи у каждого первопоходника постоянно возникали «роковые вопросы»: «Где правда? - у нас, или у нашего народа, изгнавшего нас? - Мы пошли в армию добровольно, сами взяли на себя нравственную ответственность за войну, войну брата против брата, сына против отца. Не ошиблись ли мы? - Мы видели наш народ в безумии, а может быть мы сами были безумцами?... 1-й Кубанский поход не кончился..., - сам отвечал на свои «роковые вопросы» Критский, - там в Кубанских степях впервые вспыхнула вера в грядущее возрождение России. И вера живая

1373

жертвенная».

Как бы то ни было, все понимали, что для Белого движения Ледяной поход был реальной точкой отсчета или, выражаясь авиационной терминологией, «точкой невозврата». Первопоходник выбирал свою планиду навеки, а лозунг «Первый Кубанский поход продолжается!», «пусть в иных формах, но с той же идеей» стал одним из главных для белой эмиграции.^{[1373] [1374]}

* * *

Таким образом, подводя итоги второй главе исследования, можно прийти к следующим выводам:

1. I-й Кубанский «Ледяной» поход значил для Добровольческой армии невероятно много. В казалось бы безвыходной ситуации армия сумела не только выжить, но и стать реальной силой. Самим добровольцам поход подарил уверенность в том, что их дело - правое и оно, в конце концов, победит. Даже критически относившийся в эмиграции к белому движению П. Н. Милюков все же признавал, говоря о Ледяном походе, что «никогда порыв к подвигу и жертве не был так высок и действенен в белом движении, как он был в этом походе; никогда чувство моральной дисциплины не было так крепко, никогда любовь к страдающей родине не

1375

горела таким ярким огнем». Парадокс, однако, в том, что именно тогда зародилось то «серое» и «грязное», которое и обусловило крах Белой России.

2. Ледяной поход стал не только героической страницей в истории Добровольческой армии; выход в поход был для Добровольческой армии необходимостью, ведя тяжелые бои, армия сумела спасти себя, сохраниться в качестве боевой силы, в скором времени ставшей главной антисоветской силой на Юге России. Это и было главным итогом похода. Кроме того, сам факт окончания похода и сохранение Добровольческой армии, проявившей себя в предыдущие месяцы боев в качестве ярко выраженной антисоветской силы, способствовал тому, что армия Алексеева-Деникина стала восприниматься не только как военная, но и как политическая сила, носительница определенной идеологии, в основе которой лежал антибольшевизм, «непредрешенство» и лозунг продолжения мировой войны в единении с союзниками. В недалеком будущем эти лозунги, вкупе с главным лозунгом движения - «Единая, Великая и Неделимая Россия», позволят Добровольческой армии заручиться широкомасштабной поддержкой союзных держав и превратиться из региональной в общероссийскую силу.

3. В современной российской историографии существуют разные оценки Ледяного похода. Так биограф Деникина самарский историк Г. М. Ипполитов полагает, что «общий итог похода - сплошная цепь неудач».^[1375] Думается, что эта оценка страдает однобокостью, исходя хотя бы из того, что к моменту окончания похода Добровольческая армия могла занести в свой актив тот факт, что она продолжила свое существование, а не погибла. Такова, например, оценка крупнейшего зарубежного специалиста по проблеме П. Кенеза.^{[1376] [1377] [1378] Также нельзя в полном мере принять утверждение историка И. Н. Гребенкина о том, что по итогам Ледяного похода армия «превратилась в авангард}

1378

антибольшевистской борьбы на Юге России». Полагаем, что говорить об этом можно будет лишь после овладения Екатеринодаром и окончания Второго Кубанского похода, т. е. к концу лета 1918 г. Наверное, можно не бояться перехвалить Деникина, спасшего армию из западни, в которой она оказалась после неудачи штурма Екатеринодара и гибели Корнилова, и вдохнувшего в нее, по выражению историка А. И. Козлова, «подорванную

1379

было веру в себя». Козлов, по сути, называет Деникина главным и единственным спасителем Добровольческой армии, утверждая, что благодаря новому Командующему, армия «превратилась в катализатор Белого движения на всем Юге России. Как магнит, она притягивала к себе

1378 -г,

антисоветские силы». Во многом, это верно, но еще одним спасителем Добровольческой армии смело можно называть и красное командование. Последнее не проявило достаточной энергии в том, чтобы добить Добровольческую армию; красное командование переоценило результаты своей победы под Екатеринодаром и, в свою очередь, недооценило боевой потенциал остатков корниловской армии, сумевшей сплотиться под началом нового вождя - Деникина, - несомненно, достойного преемника Корнилова, а в скором времени и очистить от большевиков весь Северный Кавказ.

4. Расчеты белых на то, что политическая обстановка на Юге России весной изменится, оказались верными. Казаки действительно восстали против советской власти и изменили свое отношение к добровольцам, однако, изначально возлагаемые на Кубани надежды на местное казачество, как когда-то и на донское, - не оправдались.^{[1379] [1380] [1381] Добровольческая армия фактически «пережила», по образному выражению историка Р. Г. Гагкуева, во время самого похода «момент перелома в казачьих настроениях в сторону антибольшевизма, вернувшись на Дон уже в}

1382

совсем ином качестве». Огромную помощь как Добровольческой армии, так и восставшему казачеству, оказал Отряд русских добровольцев Румынского фронта под командованием полковника М. Г. Дроздовского, влившийся в ряды армии и оказавший ей неоценимую поддержку. Кроме того, в игру вступила еще одна сила: немецкие войска, оккупировавшие обширные территории, включая и те, на которых располагалась Добровольческая армия. Цели похода выполнены не были: Екатеринодар взят не был, базу найти не удалось, Дон стал временным пристанищем и продолжал по большому счету воспринимать добровольцев как чужаков, вместе с тем главным итогом было то, что удалось сохранить ядро армии, в скором времени ставшей главной антисоветской силой на Юге

1383

России. Итак, главным итогом Ледяного похода было сохранение армии как боевой силы - армии, так и не имевшей базы, но - и это самое главное - не собиравшейся при этом распыляться, и готовой продолжать непримиримую борьбу под патриотическими и антибольшевистскими лозунгами. ^[1382]