Волки шли молча. Они не выли, не звали друг друга протяжными томными голосами, как бывает во время течки, или полной луны, когда путаются времена.

Кульманс встречал латышей из Петрограда. Был он в матерчатом шлеме. С шишаком, с нашитой на лбу красной звездой, теперь у него появилась возможность поговорить на родном языке.

Латыши столпились вокруг него и бойко затараторили на своем. Все они были в добротных ботинках с новыми обмотками, и с виду нельзя было представить, что именно эти части отбывают на фронт. Слишком уж много в их облике было расслабленного, невоенного.

Но вот, к разговорчивым этим людям подошел еще один, в фуражке с металлической звездой и с шашкой на боку. После нескольких слов, сказанных им, люди стали расходиться. Вид у них стал озабоченным. Петер и командир заговорили по-русски.

- У нас приказ Троцкого выбить белых из Медвежьегорска. Вокруг Салми и Хилюли сильные позиционные бои. Вы, как командир, поедете на бронепоезде.

- Со мною будет невеста.

- А целесообразно ли это, может ей лучше остаться в городе?

- А если его возьмут?

- Никто его не возьмет, за нас рабочие и вся Онежская флотилия. Дураки они, что ли, соваться сюда? Можете конечно взять свою невесту, только женщина на войне, это, как-то не так.

Кульманс ничего не сказал, он козырнул и пошел вдоль перрона.

Бронепоезд недавно отбили у белых. Раньше впереди паровоза, на бронелисте над скребком был нарисован двуглавый орел.

- У меня сто пятьдесят два человека. Мало патронов, и совсем плохо с едой.

- Насколько плохо? - спросил командир, человек с густыми бровями, монгольским лицом и почти бес шеи.

- Есть случаи голодных обмороков.

- Ну, кое-что у нас есть: трофейные концентраты, крупа, сухари.

- Через два часа выступаем.

Кульманс постучал трубкой о железный пол и растер мыском сапога выпавшие угольки. Вокруг бронепоезда и эшелонов завывала метель. Тучи мелкого снега летели на него, как белогвардейские батальоны. Белая эта крупа сыпалась за шиворот и налипала на полушубке. Страшный двадцатый год, вызвавший к жизни разрушительные энергии, шагал по просторам России, как обалдевший от водки и вседозволенности оккупант. Истиной называли то, что невозможно было понять до конца. Путались в понятиях и представлениях. А итогом была ненависть, помноженная на голод и на нехватку всего на свете.

Зайдя в дом, Кульман увидел, как Маша гладит трехцветную кошку. Кошка перебирает лапками и урчит. «Сметка ласковая, хорошая», - говорит Маша, и в глазах ее отражается не свойственный для этого времени покой. Кульманс молчит. Что-то другое, из той, довоенной жизни просыпается в нем. Но чувство это быстро исчезает, и на место его заступает прежняя озабоченность и не покой.

- Собирайся, мы уезжаем.

- Куда? - спрашивает Маша, отрывая от кошкиной спины, маленькую, почти детскую руку.

- Мы едем на войну, выступаем против белых.

- А я тебе зачем? Я воевать ни с кем не собираюсь. Я могу остаться дома и ждать тебя.

- Нет, так не годится. В город могут войти белые, они узнают, что ты моя подруга, и, тогда, тебе несдобровать.

- А, может и не узнают? А, может, я скажу, что была с тобой, не по своей воле. Мне поверят. Ты меня насильно удерживал, хотел, что бы я была твоей милой.

Кульманс засмеялся.

- Фантазерка ты Маша.

Он налил в кружку молока и быстро выпил его.

- Собирайся Маша, - сказал он с акцентом, который появлялся во время волнения и вышел.

Маша пустила слезу, она сидела и перебирала руками кромку разноцветного платья. Она не знала, что надо собирать. Вещей у нее не было, выйдя на улицу, она увидела Петера. Тот разговаривал с двумя красноармейцами и закрывался рукой от ветра.

- Я не знаю, что собирать.

- Собирай мои вещи.

- Какие?

- Какие увидишь. В мешок клади.

Маша ушла в дом и опять заплакала. Она не понимала, зачем ей куда-то ехать. Не понимала она ничего в своем чувстве. Знала только, что что-то есть. Плача набивала мешок, с его поношенными вещами.

Через полчаса они вышли из дома. Вьюга томила их. И самой Маше казалось, что не человек она, а легкий деревянный шарик, который несется по снегу не известно зачем и куда. Она больше не плакала. Красноармейцы грузились в теплушки, с интересом посматривая на Кульманса и его спутницу.

В среднем вагоне бронепоезда было два узких купе, одно из которых отвели Кульмансу и Маше. Тусклый электрический свет едва освещал его, металлическая заслонка на шпингалете полностью закрывала окно. Маша села на край кровати и задумалась. Бронепоезд лязгнул буферами и вздрогнул. Впереди паровоза зачем-то поставили пустую платформу. Кульманс что-то говорил по-латышски. Говорил на повышенных тонах, что-то явно его не устраивало, чем-то он был недоволен. Маша не знала этого языка.

Но вот, бронепоезд дернулся и почему-то покатился назад, потом остановился и медленно пошел вперед.

- Впереди разобрали рельсы. Двигаться не сможем. Надо чинить, - сказал Кульманс, входя в купе.

Маша лежала на узкой откидной кровати, укрытая клетчатым одеялом. Ноги ее были поджаты.

- Кажется у меня температура.

Кульманс подошел поближе и потрогал ей лоб.

- Да, похоже, - сказал он, морща губы и нос. - В аптечке должен быть градусник.

Вернувшись, он протянул ей его, а сам сел на край кровати. Маша легла на спину. Она откинула одеяло и вытащила градусник из медного чехла. Поглядев на него, сказала:

- Градусник французский.

- Да, сам бронепоезд французский, и паровоз, и пушки - все оттуда. Это наш трофей в этой войне Тебе надо лежать, – сказал Кульманс, отбирая у Маши градусник.

- Если бы я осталась в городе, за мной бы присмотрели.

- Кто? - Кульманс стоял и раскачивался с пятки на мысок.

- Ну, ты у них жил.

- Они боялись меня.

- А меня нет. Я могла бы выздороветь у них, а ты бы, ты бы вернулся, как победитель.

- А если бы не вернулся?

- Получается, ты тянешь меня за собой в эту военную пропасть.

- Ты очень мне дорога, Маша. Я не могу тебя бросить.

- А если бы ты вовсе меня не нашел? Ты встретил меня случайно.

- Но, ведь встретил же. Не потерялась же ты совсем. Сложно все это. Не думал я, что нам придется затеять этот разговор. Хочешь, я сделаю тебе чай?

- Ну, сделай, - ответила Маша и повернулась к стене.