РЕСПУБЛИКА в ГОСУДАРСТВЕННОМ CTPOE B РОССИИ

Центральный Комитет нашей партии возложил на меня обязан­ность сделать съезду доклад о пересмотре политического отдела нашей программы. Настроение в пользу пересмотра этого отдела определилось совершенно ясно, и определилось, как я убежден, бес­поворотно.

Господа, 11 лет тому назад мы включили в нашу программу пункт, которым мы признали желательной формой правления для России парламентарную монархию. Когда мы принимали этот пункт, нас нельзя бьшо назвать, однако, монархистами в точном значении этого слова.

Господа, когда 11 лет тому назад мы решали вопрос о форме правления, мы считали, что по условиям тогдашнего политического момента, для того чтобы сделать несколько шагов вперед по пути к нашим идеалам, ближайшим средством являлось превращение той монархии, которая существовала у нас и которая только что приняла принцип представительных учреждений, в монархию парламентар­ную. Троякого рода соображения руководили нами, когда мы таким образом формулировали эту нашу политическую мысль. Прежде всего, мы исходили из оценки исторического значения конституци­онной парламентарной монархии. Мы знали, конечно, хорошо, что конституционная монархия есть не что иное, как компромисс, что она не есть выражение какого-нибудь чистого принципа, но ком­промисс между началом народоправства и началом абсолютизма.

Наконец, когда мы высказывались в то время за монархию, мы принимали также во внимание — и это бьшо главным нашим моти­вом — отношение населения к монархии и принимали во внимание необходимость уважения привычек народа в этом отношении. Мо­нархия зиждется не столько на каких-либо рациональных сообра­жениях, сколько на вековых привычках населения, в силу которых представление о государстве непременно воплощается в каком-либо живом символе. Роль монархии — служить живым символом госу­дарства в глазах населения. Тогда, 11 лет тому назад, монархическое начало в России бьшо глубоко потрясено, но оно еще не бьшо вы­рвано с корнем. Население еще не утратило потребности связывать свое представление о государстве с личным символом, и мы не хо­тели, насилуя эту потребность, навязывать народу свои собственные идеалы. Мы были правы, приняв тогда это решение. Если бы мы не приняли его тогда, быть может, последующий ход событий бьш бы менее благоприятен, чем ныне. Если бы мы, а вслед за нами и близ­кие к нам широкие общественные круги, слишком поспешили бы 11 лет тому назад, то, может быть, теперь народоправство не упало бы в руки страны таким зрелым плодом, как это случилось.

B течение промежутка времени, протекшего от установления в России представительных учреждений до настоящего момента, шел двоякий процесс исторического развития. C одной стороны, непре­рывным и быстрым ходом шло развитие государственного самосо­знания народа. Te несовершенные представительные учреждения, которые существовали, не только открывали возможность такого политического созревания народа, но, более того, — именно своим несовершенством, именно своим противоречием народным стрем­лениям и народным идеалам они стимулировали, поощряли еще бо­лее процесс этого развития. B течение 11 лет политическая мысль народа росла, крепла и закалялась, и личный символ становился все менее и менее нужным. И когда, наконец, в только что совершив­шемся великом перевороте русский народ встал перед миром во весь свой рост, неожиданно для многих выяснилось, что он перешел уже ту стадию развития, когда представление о государстве невозможно без личного символа.

Вместе с этим процессом шел и другой параллельный процесс, который вел к той же самой цели. Монархия подверглась испытанию. Пред нею было два пути. Если бы она пошла по пути признания на­родных прав и исполнения данных обещаний, то, может быть, тогда судьба бьша бы такова, какой она является во многих государствах Западной Европы; может быть, компромисс оказался бы у нас столь же живучим, как и там, — но монархия избрала иной путь. B течение 11 лет она, постоянно попирая права народа, разрушала в сознании народа ту связь, которая существует между представлением о монар­хии и представлением о государстве, она подрывала свои собствен­ные устои и своими собственными руками готовила свою гибель174.

Этот двойной процесс в конце концов завершился великой вой­ной. B течение войны вопрос о монархии стал самым острым обра­зом перед самыми широкими кругами населения. Старая формула «за царя и отечество» подверглась испытанию на деле, и оказалось, что нельзя быть за царя и отечество: монархия встала против отечества, и можно бьшо быть либо за царя, либо за отечество. B выборе не мог­ло быть колебаний. Народ и армия стали за отечество против царя. Монархия рухнула сразу и бесповоротно, она пала так, как падает долго подгнивавшее дерево при порыве ветра. Война бьша экзаме­ном и для монарха, и для народа. И вывод экзамена этого такой: на­род выдержал экзамен на свою зрелость, он окончил свой предвари­тельный политический курс и перешел в следующую эпоху истории. A монархия не выдержала экзамена и осталась позади, в прошлом. Как справедливо говорится в только что прочитанной телеграмме наше­го старого вождя уважаемого И.И. Петрункевича175, монархия совер­шила над собою акт самоубийства, и не нам воскрешать ее. Монархия погибла, и положение в настоящее время таково, что не только мы, не только партия, в которой не бьшо монархистов в полном значении этого слова, но и убежденные монархисты, если только они искрен­не привязаны к родине, отстаивать эту монархию не могут. B самом деле, ведь вся сила монархии заключается в ее преемственности, в не­прерывности традиций, но как раз этой преемственности монархии более нет. Нити ее оборваны, и связать концов нельзя.

Речь могла бы идти не о продолжении существующей монархии, а о ее восстановлении, о реставрации, и никакая партия, которая сколько-нибудь связана с демократическими принципами, не может ставить своей целью реставрацию. Если прежде искренне убежден­ных республиканцев в вопросе о перемене формы правления могло останавливать то соображение, что для того, чтобы осуществить их идеал, нужно пролить кровь, то эти самые соображения теперь гово­рят против монархии. Республику не нужно создавать искусственно. Республика фактически уже существует. Конечно, форма правления в России юридически не определена, определение ее принадлежит будущему Учредительному Собранию, но тот порядок, который су­ществует фактически, является порядком не монархическим, а рес­публиканским, и это обстоятельство не может не оказать влияния на будущее решение этого вопроса в Учредительном Собрании. Если осуществится то, чего мы желаем и чего все люди, преданные родине, должны желать всеми своими помыслами и всеми своими силами, если Россия под управлением Временного правительства разрешит благополучно те трудные и сложные вопросы, которые перед нею стоят в настоящий момент, то тогда ко времени Учредительного Со­брания перед глазами народа будут два наглядные примера: с одной стороны, фактически республиканский режим, управление страной без царя, выведшее страну из трудного положения, с другой стороны старая ненавистная монархия. Другой, лучшей монархии перед гла­зами народа не будет.

Английский писатель Бэджот в своей известной книге говорит, что распространенность монархической формы правления и опо­ра, которую она имеет во многих странах в широких кругах населе­ния, объясняется недостатком у людей воображения. Людям иногда трудно представить себе идею государства в отвлеченном виде без личного символа. Ho как раз у нас перед Учредительным Собранием дело будет стоять иначе: перед глазами народа уже будет наглядный и конкретный пример управления без царя, а чтобы представить себе монархию, и притом не ту, которая вызвала у всех отвращение к этой форме правления, а другую, которая рисуется в представле­нии убежденных монархистов, именно для этого потребуется особая сила воображения. Я думаю, что вопрос о монархии и республике уже решен у нас бесповоротно. Конечно, мы не должны предрешать воли народа, которая выразится в Учредительном Собрании. B мо­мент образования Временного правительства между всеми группами, активно действовавшими во время революции, заключен священный договор, и этот священный договор заключается в том, что будущая форма правления должна быть определена Учредительным Собрани­ем. Мы должны признавать и признаем за Учредительным Собрани­ем всю полноту его власти и в этом деле, и мы должны сказать, что мы преклонимся перед волею народа, какова бы эта воля ни бьша. Ho у нас остается сейчас право и обязанность убеждать народ, и ког­да мы будем вести избирательную кампанию в Учредительное Собра­ние и высказывать перед народом наш взгляд на форму правления, мы должны употребить все усилия, чтобы убедить ту часть населения, которая может колебаться в этом вопросе, принять республиканский образ правления как окончательный.

Республика имеет значение для нас не только с точки зрения буду­щего. Республика в наших глазах не может не быть самой совершен­ной формой правления, ибо это форма правления, при которой наш демократический принцип: господство воли народа — осуществляет­ся в самом полном и чистом виде. Ho помимо этих принципиальных соображений, в пользу республики настойчиво говорят и самые на­сущные интересы текущего политического момента. Мы не можем закрывать сейчас глаза на грозное положение государства, на опас­ности, угрожающие новорожденной русской свободе. Мы освобо­дились от Романовых, но нам грозят Гогенцоллерны, они стремятся наложить свою руку на свободную Россию. Сейчас нам нужнее всего объединение, и республиканский образ правления, вюіючение его в программу всех партий более всего способно объединить Россию. Как французы в 70-х годах, мы можем сказать: монархия нас раз­деляет, республика нас объединяет176. He только во имя принципа, но и во имя всенародного объединения, чтобы действовать в согла­сии и в единении со всеми группами населения, в частности с его наиболее активными слоями, мы должны высказаться за республи­канский образ правления.

Господа, как я уже сказал, мы не можем ограничиться в вопро­се о монархии и республике одной только отвлеченной формой, мы не можем удовольствоваться тем, что мы вюіючим в нашу про­грамму слова: демократическая республика. Я помню, как во время избирательной кампании в I Гос. Думу, когда велись споры на тему о форме правления, мне приходилось встречаться с многочисленны­ми оппонентами, которые требовали немедленного осуществления демократической республики. Ha вопрос, как они представляют этот республиканский строй, в форме ли американской республики или французской, они отказывались отвечать: у них не бьшо в этом от­ношении ясного конкретного представления. Мы не можем стано­виться в такое положение; конечно, не наша задача вырабатывать сейчас во всех деталях план будущего республиканского устройства, но существуют некоторые основные различия между главными ти­пами республик, и мы должны занять в этом вопросе определенное положение, мы должны внести в нашу формулу, гласящую «демокра­тическая республика», некоторые конкретные черты.

Каковы же должны быть эти конкретные черты? Я думаю, что они определяются тем нашим общим мировоззрением, а также нашими основными политическими принципами, о которых я уже говорил. Ведь наш политический принцип есть прежде всего охрана граждан­ской свободы или равенства, охрана личности от подавления со сто­роны государственной власти, от чрезмерного сосредоточения этой власти в одном каком-нибудь органе. Наша программа есть действи­тельное господство народной воли, и этот пункт нашего положения обязывает нас позаботиться о том, чтобы народная воля не могла бы подвергнуться в будущем республиканском строе искажению, чтобы она не могла явиться объектом узурпации. Под этикеткой «республи­ка» иногда существует государственный порядок, ничего общего не имеющий с правовым государством. Ведь можно указать в истории целый ряд деспотизмов и диктатур, которые прикрывались именем республики. Теперь еще на материке Нового Света можно указать государства, которые под фирмою республики являются в сущности ничем иным, как хроническими военными диктатурами, перемежаю­щимися междуусобиями.

Мы должны позаботиться, чтобы в нашей программе под общей формулой «республика» не могло быть мыслимо подобное содер­жание. Наша республика должна быть республикой, основанной на правовых началах, республикой конституционной, а не абсолютной, потому что бывают и абсолютные республики. B этом отношении та первая половина наименования нашей партии, которую некоторые считают теперь излишней, сохранила вполне свою силу. Конститу­ционность в республике не менее важна, чем в монархии. Эта кон­ституционность является оплотом и ограждением против двух иска­жений начал народоправства, которые часто повторяются в истории и от которых мы должны предостерегать себя самым решительным и энергичным образом.

Эти два возможных искажения начал народоправства следующие. Во-первых, бывают случаи, когда вся государственная власть цели­ком сосредоточивается в руках одного представительного собрания, а исполнительной власти, в виде отдельного органа, не существует. Тогда представительное собрание не только законодательствует, но и управляет государством через посредство своих комитетов или ко­миссаров, которых оно может назначать и сменять в каждый момент по своему произволу. Это тот тип правления, который когда-то суще­ствовал во Франции в эпоху Конвента и который привел к жестокому деспотизму и к попранию всех прав личности.

Есть и другая противоположная крайность при республиканском образе правления: это тот случай, когда исполнительная власть рес­публики поставлена слишком независимо от законодательной и ей предоставлены слишком широкие права. Такая исполнительная власть поставлена на наклонной плоскости, по которой она скользит к дик­татуре. Такие примеры бывали, стоит вспомнить президентство Людо­вика-Наполеона во Франции177. B середине междуэтими двумя крайно­стями должна держаться республиканская форма правления. Для того чтобы обеспечить действительное господство демократических начал, в республике должно быть проведено разделение власти. Законода­тельная власть должна целиком принадлежать представительному со­бранию. B монархии законодательная власть принадлежит монарху и народному представительству; в республике она должна принадлежать народному представительству, и в этом смысле требуется также пере­смотр редакции одного того пункта нашей программы, где говорится об участии народного представительства в законодательстве.

Что касается исполнительной власти в республиках, то мы знаем два основных вида ее организации. B сущности говоря, их три, но я отбрасываю третий, так как он совершенно неприменим вообще к большому государству и, в частности, к России. Именно, я остав­ляю в стороне тип швейцарский, где исполнительная власть имеет коллегиальный характер, где во главе правительства стоит не одно лицо, а коллегия, избираемая на определенный срок народным пред­ставительством. Это коллегиальная организация власти напоминает устройство исполнительных органов в местном самоуправлении. Для государственного управления в большой стране с широкими за­дачами эта форма исполнительной власти представляет непреодо­лимое неудобство: прежде всего, она не обеспечивает политической солидарности правительства. Когда правительство представляет из­бираемую комиссию, то в нее всегда могут попасть, и в Швейцарии действительно попадают, люди различных политических воззрений, и потому их политическая солидарность ничем не обеспечена.

B других республиках во главе исполнительной власти стоит одно лицо, причем существует один из двух типов исполнительной власти: или тип американский, или тип французский. Американский тип за­ключается в том, что стоящий во главе исполнительной власти пре­зидент республики избирается на определенный срок всем народом и этот президент республики управляет страной не на парламент­ских началах. У президента Северо-Американской республики нет министров, ответственных политически пред народным представи­тельством; его министры — это его личные помощники, которых OH выбирает по своемуусмотрению, не считаясь с желаниями народного представительства. Президент Северо-Американской республики мо­жет управлять, и в истории Северо-Американских штатов бывали та­кие примеры, — он можетуправлять, если считает это необходимым, совершенно вразрез с желаниями народного представительства. Со­гласование между законодательной и исполнительной властью здесь не обеспечено. Небезынтересно заметить, что как раз теперешний президент Северо-Американской республики Вудро Вильсон, кото­рого мы только что приветствовали как нашего нового союзника в великой международной борьбе, в своей книге о североамерикан­ском государственном строе указывает на это неудобство и находит, что должны быть изысканы какие-нибудь средства для его смягче­ния178. Другой тип исполнительной власти в республике — это тип французский, здесь президент управляет страной через посредство министерства, ответственного перед народным представительством. Эта республика парламентарная, где министерство должно пользо­ваться доверием народного представительства, и оно сменяется, как только будет утрачено это доверие. Президент при таких условиях не имеет такого большого, реального значения, как в типе американ­ском. Соответственно этому он избирается не всенародным голосо­ванием, но избирается на определенный срок, в течение которого он, конечно, несменяем народным представительством.

Если мы теперь обратимся к вопросу о том, какой из этих двух типов организации исполнительной власти является предпочти­тельным для России, то я высказываюсь без всякого колебания за тип французский. B том же смысле высказался и Центральный Ко­митет нашей партии. Мы считаем парламентарный порядок самым совершенным при данной ступени развития человечества способом согласования действий исполнительной и законодательной власти. Исполнительная власть должна быть отделена от законодательной; она не может находиться в руках законодательного собрания, но, с другой стороны, она должна быть в своих действиях согласована с законодательной властью, и лучшим средством для этого является парламентаризм, управление через посредство ответственного перед народным представительством министерства.

C этим стоит в связи вопрос о способе избрания президента. Спо­соб избрания всенародный плохо подходит к парламентаризму, ибо дает представителю исполнительной власти слишком большую фак­тическую силу. Всенародное избрание, пожалуй, ставит фактически президента республики выше народного представительства, ибо там выбираются несколько сотен лиц, каждый — сравнительно неболь­шой частицей народа, а тут один выбирается всей страной, и этим ему дается огромный авторитет. Этот фактический авторитет безо­пасен в тех странах, где, как в Северной Америке, принцип народо­правства укрепился давно, где он насчитывает свое существование не десятилетиями, а даже веками. Ho совсем другое дело в странах, всту­пивших впервые на путь республики. Здесь всенародное избрание, ставящее так высоко президента, наделяющее его огромными фак­тическими возможностями влияния, может быть опасно для свобо­ды. Оно может сделать должность президента республики, как это и бьшо в некоторых странах, объектом стремлений для всевозможных честолюбцев, которые могут приобрести широкую популярность B стране различными демагогическими обещаниями, впоследствии на­рушаемыми, и для которых подобное всенародное избрание служит мостом к государственному перевороту, как, например, всенародное избрание послужило для Людовика-Наполеона во Франции мостом для превращения республики в империю. Мы должны высказаться в нашей программе в пользу такого принципа, который ограждал бы республиканский образ правления от этой опасности, и потому с нашей стороны будет правильно с парламентаризмом соединить из­брание президента республики с народным представительством.

Таким образом, на основании всего того, что я изложил, те по­ложения, которые мы должны включить в нашу программу по во­просу об образе правления, гласили бы следующее: Россия должна быть демократической парламентарной республикой; законодатель­ная власть должна принадлежать народному представительству; во главе исполнительной власти должен стоять президент республики, избираемый на определенный срок народным представительством и управляющий через посредство ответственного перед народным представительством министерства. Вот тот пункт программы, кото­рым мы предполагали заменить прежний соответственный пункт на­шей программы.

Позвольте мне, господа, в заключение моей речи еще раз вернуть­ся к тому общему значению, которое имело в настоящий момент провозглашение со стороны нашей партии республиканского прин­ципа. Я уже говорил об этом предмете, но не коснулся, быть может, еще одной стороны его. Наша русская свобода родилась среди миро­вой борьбы, и среди этой мировой борьбы она должна будет утверж­дать свое право на существование. B настоящее время ей угрожает не только внутренний враг, который даже в настоящую минуту обес­силен; ей угрожает еще более опасный враг — внешний. Ей угрожа­ет то государство, которое было всегда за последнее время в Европе оплотом реакции, наиболее усовершенствованной, наиболее модер­низированной и потому наиболее опасной, то государство, которое в настоящее время уже явно на глазах у всех является цитаделью всех мировых реакционных стремлений.

И вот, среди этой борьбы с монархией Гогенцоллернов и с ее союзниками в России провозглашено начало господства народной воли. Это уже сыграло огромную роль в моральном соотношении сил, облегчило наше положение, которое ранее было тягостно. Мы приняли эту войну, мы оценили ее мировое значение, мы приняли B ней участие не за страх, а за совесть. Ho мы всегда ставили ей освобо­дительные задачи. Трудность нашего положения заключалась в том, что освободительную войну мы должны были вести под знаменем, на котором лежало пятно деспотизма. Теперь мы освободились от этого знамени, его больше нет, и теперь пред лицом всего мира мы можем выразить ясно, недвусмысленно, без всяких возможных сомнений смысл этой войны. Когда война ведется освобожденным русским на­родом и не под флагом монархии, а под флагом народной воли, ког­да она ведется с монархией Гогенцоллернов, в союзе с величайши­ми в мире народоправствами, ни для кого не может быть сомнения, ради чего ведется борьба. Значение переворота, совершившегося у нас, бьшо оценено уже с нашей точки зрения и тем великим нашим союзником, который только что вступил в наши ряды. Президент Северо-Американских Соединенных Штатов Вудро Вильсон в обра­щении к конгресу уже упомянул о русском перевороте, и именно в том смысле, что этот переворот уясняет окончательно пред глазами всего мира смысл и характер этой войны. И когда наша партия, ко­торая не стоит на крайнем фланге нашей общественности, которая всегда тщательно взвешивала и обдумывала свои решения, за которой стоят широкие круги людей, не склонных к быстрым и легковесным порывам, когда наша партия выскажется за республиканский режим, то это внесет новую яркую черту в положение нашей страны пред лицом всего мира. Наше решение ясно укажет, что Россия беспово­ротно вступила на новый путь и что Россия, вступившая сама на путь свободы, не может нести другим народам ничего, кроме свободы.