9. ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ: ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ ОСНОВНЫХ ПРАВОВЫХ ФОРМ

Другой дореволюционный исследователь Н. П. Загоскин выде­лял два периода в истории средневекового права: 1) эпоху частного воззрения на преступление и наказание с такими характерными чертами, как институт кровной мести и система имущественных пеней; 2) эпоху господства устрашительных наказаний с государ­ственным воззрением на преступление и наказание, с карательной системой и сыскной формой процесса.

2

тного и государственного воззрения на преступление и наказание .

Еще один, но уже советский ученый, занимавшийся пробле­мами русского средневекового права, С. В. Юшков, говоря об этапах формирования уголовного права, в основу своей периодизации по­ложил мероприятия княжеской власти, направленные на реформи­рование уголовно-правовой политики. Первый этап связан с деятель­ностью князя Владимира Мономаха по замене взимания вир смер­тной казнью и процессом возвращения к вирам, а также с расшире­нием церковной юрисдикции. Затем этот исследователь выделяет второй этап — развитие уголовного права при князьях Владимире и Ярославе, в котором "наблюдается дальнейшее развитие феодаль­ных принципов при установлении наказаний... устанавливается ряд новых составов преступлений". С Владимиром он связывает попыт­ку замены системы вир смертной казнью и уточнение угловно-пра— вовой юрисдикции церкви, с Ярославом же — установление едино­го размера виры в размере 40 гривен, сокращение в нормативном порядке числа возможных мстителей и установление новых преступ­лений. Третий этап развития уголовного права связывается ученым с периодом феодальной раздробленности, в котором "наблюдается дальнейшее развитие феодальных принципов при установлении наказаний... устанавливается ряд новых составов преступлений, в частности имущественных"[773].

Существуют и другие периодизации процесса формирования русского средневекового права.

Процесс образования системы наказаний проходил в несколь­ко этапов. В основе системы наказаний лежала кровная месть. На первом этапе почти полностью отсутствовали границы кровной ме­сти, Причем кровная месть адресовалась не только виновному, но и кругу его ближайших родственников. Постепенно кровная месть из обязательной процедуры становится допускаемой, разрешаемой го­сударственной властью путем вынесения судебного решения. Сле­дующий этап развития системы наказаний характеризуется реали­зацией в нормах уголовного права принципа талиона, который пред­полагал за преступное деяние соответствующую кару, т. е. равное за равное. В процессе реализации этой правовой доктрины из обя­зательного талион превратился в факультативный. Постепенно су­жался и круг наказываемых за счет индивидуализации наказания. Наконец заключительным этапом в развитии системы наказаний стала система композиций в виде денежного выкупа и иных мер наказания. Отсутствие смертной казни как вида наказания в рус­ском уголовном праве эпохи раннего Средневековья можно объяс­нить лишь тем, что существовали иные меры наказания, которые приводили к тому же результату, например, наказание в виде "по­тока и разграбления'.'.

Эти рассуждения об этапах формирования уголовного права приводят к убеждению, что различные варианты определения ста­дий формирования уголовного права можно объяснить отсутствием единой точки зрения на эту проблему среди юристов. Именно по­этому более продуктивно в контексте данного исследования сосре­доточить свое внимание в целом на уголовном праве, на развитии

понятия преступления и наказания, его сущностных правовых ха­рактеристик, особенностей уголовного права средневековой Руси.

Предваряя исследование процесса формирования уголовного права эпохи Средневековья, нужно отметить, что употребление тер­мина "уголовное право" объясняется методологическими соображе­ниями.

Под преступлением в раннем средневековом праве понималась "обида", т. е. нанесение материального или морального ущерба лич­ности или социальной группе. Впервые этот уголовно-правовой тер­мин был введен в оборот Русской Правдой. Более ранние источники права, к которым следует отнести русско-византийские договоры, универсального термина, объединяющего правонарушения, не име­ют. Летописи называют правонарушения "злыми делами". Сам тер­мин "обида" в информативном плане весьма емкий для исследова­теля. Можно предположить, что при становлении в эпоху начально­го этапа формирования государственности этот термин стал упот­ребляться в отношении противоправного деяния, направленного против частного лица.

С понятием преступления тесно связано смысловое значение наказания. Под наказанием понималось возмещение материального и морального вреда личности или социальному миру, именно поэто­му мы можем говорить о преступлениях и наказаниях как о единой и неразрывной системе в виде общей правовой конструкции. Суще­ствующая система преступлений и наказаний определяла как след­ствие и характер судебного процесса. Судебный процесс выступал в качестве механизма восстановления социального равновесия путем правосудия. С возрастанием влияния государства в системе соци­альных связей изменяется и характер правосудия. Оно из восста­новительного становится карательным, отражая общую тенденцию превалирования социального интереса над частным, где аккумуля­тором социального интереса выступает уже государство.

.В качестве субъектов преступлений выступали физические лица, лично свободные и осознающие противоправный характер своих деяний. На характеристику субъекта преступления оказыва­ли серьезное влияние такие важные социальные составляющие, как возраст, пол, виновность и социальный статус. Многие исследовате­ли отмечали тот факт, что древнейшее русское право практически не содержит никаких указаний на возраст преступника, с которым законодатель связывал бы возникновение уголовно-правовой ответ- ственности[777].

Не было в средневековом праве и привилегий, исключающих привлечение к уголовной ответственности, в силу принадлежности к какой-то определенной социальной группе. Более подробно об этом говорилось в разделе, посвященном субъектам частного права, их правоспособности и дееспособности. На особом положении находил­ся только князь, Как субъект уголовного права он был неподсуден, т. е. единственный имел привилегии. Но нужно помнить, что конк­ретных норм права, закрепляющих такую сословную корпоратив­ность, средневековое право не знает. Это касалось лишь фактичес­ких обстоятельств, и жизненный уклад той эпохи способствовал формированию монархических правовых основ княжеской власти.

Равенство всех участников уголовно-правовых отношений было фактическим обстоятельством. Единственно, что могло стать препят­ствием для привлечения к уголовной ответственности — это отсут­ствие личной свободы. За преступления, совершенные холопами, ответственность несли их хозяева, да и то не всегда. Ведь в процес­се социальной дифференциации в XIII—XIV вв. появилась разница в правовом положении "обельных" и других холопов. И в связи с этим, как представляется, важной компонентой в формировании правосубъектности являлось наличие имущества у "обидчика". Ведь система наказаний базировалась на совокупности штрафов, а это в свою очередь предполагало имущественную самостоятельность. В противном случае виновный в качестве эквивалента имущества мог поплатиться свободой, имеющей в исследуемый период денежное выражение. Обельные холопы, лишенные имущества, не могли вы­ступать в качестве субъекта уголовно-правовых отношений. Иму­щественную ответственность за преступление, совершенное таким холопом, нес его хозяин. Но в XIII—XIV вв. в процессе развития института холопства холопы стали субъектами имущественного права, они рассматривались законодателем и как субъекты уголов­ного права, правда, не в полном объеме[783]. Закон меру ответственно­сти определял одинаково и для свободного лица, и для холопа. Об этом как раз и говорится в ст. 121 Пространной редакции Русской Правды — об одинаковом штрафе в пользу князя как для холопа (главного виновника}, так и для свободных, которые вместе с ним крали и прятали краденое. Вот какова конструкция этой нормы пра­ва: "Если холоп обокрадет кого-либо, то господину выкупать его или выдавать (вместе с тем), с кем (он) крал; а жену и детей (выдавать) не нужно; но если (они) крали и прятали (краденое вместе) с ним, то господин всех их выдает; если же с ним крали и прятали (краденое) свободные (люди), то они платят князю штраф"[784]. Этим еще раз под­тверждается, что постепенно в процессе социальной дифференциа­ции холопы становятся субъектами права, отвечая самостоятельно за совершенные ими преступления. Санкция в виде штрафа как раз и предполагала некую имущественную самостоятельность, в против­ном случае не было бы речи о штрафе. Как полагает известный исследователь средневекового права А. А. Зимин, указанная норма права отразила "стремление законодателя ограничить передачу

3

семьи холопа-вора потерпевшему" .

В таких условиях формировались принципы средневековой законности, предполагающие неотвратимость привлечения к уголов­ной ответственности всех свободных лиц независимо от их социаль­ной принадлежности. Наличие имущества в некоторых случаях со­здавало возможность привлечения к уголовной ответственности и несвободных, например холопов. Эта правовая доктрина сформиро­валась не без воздействия норм христианской этики о равном под- коде ко всем христианам. Равенство перед Богом предполагало соот­ветствующее равенство перед государственной властью в оценке со­вершенного преступления. В последующем эта правовая тенденция, сформировавшаяся еще в эпоху раннего Средневековья, нашла свое отражение в эволюции уголовного законодательства в XV—XVII вв1.

С содержанием понятия субъекта преступления тесно связа­но понятие вины. Невысокий уровень развития личностного начала и в целом индивидуализации в эпоху раннего Средневековья при­водил к преобладанию этико-правовой ориентации на принцип "сты­да", а не "вины", в связи с чем в этнографической науке различа­ются понятия "культура вины" и "культура стыда"[785]. Как представ­ляется, такой опыт этнографического исследования соотношения понятий "культуры стыда" и "культуры вины" в контексте генези­са преступления в эпоху раннего Средневековья представляет не­который интерес и для истории права. Если вина связана с желани­ем индивида обосновать свою внутреннюю правоту, то стыд —, с его озабоченностью оценкой достоинства другими. " ...Индивид стремит­ся, прежде всего, не к материальной или денежной выгоде, а к вы­сокой оценке собственной деятельности в глазах окружающих его людей, определяемой такими понятиями, как "успех", "уважение", так как "одобрение" и уважение являются источником прямого удов­летворения в этой социальной системе..,"[786]. Если вина в современ­ном обществе как субъективная оценка противоправного характера своих действий — это необходимое условие ответственности за со­вершенное преступление в виде наказания лишением свободы, кон­фискацией имущества и т. п., то культура стыда несет на себе отпе­чаток локальности, так как ориентирует сознание индивида исклю­чительно на его собственную общину: ведь стыд существует только в отношениях со своими. Ответственность за наказание приобрета­ет формы коллективной ответственности и различных механизмов посрамления преступника, причем не только в глазах родственника потерпевшего, но и перед лицом своей собственной расширенной семьи, клана, рода или племени. Главное же в этой ситуации не столько наказание самого преступника, сколько предоставление ком­пенсации семье потерпевшего. Поэтому соотношение стыда и вины бывает различным в разных культурах, а значит, по-разному вли­яет на развитие права. В процессе своей эволюции "культура сты­да" заменяется "культурой вины", что отчетливо проявляется в уго­ловном законодательстве уже на ранних стадиях его образования. Таким образом, категория вины может рассматриваться в правовых формах, а категория стыда — нет. Но стыд как социальная катего­рия — важный стимул в формировании вины, в эмоциональной оценке событий. В этом смысле стыд предшествует вине. Объединя­ет же эти две категории одно обстоятельство. И стыд, и вина — это реакция на осознанную неправоту своих действий. Если вина — это такая осознанная неправота, которая порождает юридические по­следствия, то стыд к таким последствиям не приводит. Появление "вины" как правовой категории отражает общую тенденцию фор­мирования государственности, усиления публично-правовых начал в обществе, где социальное начало и общий социальный интерес становятся преобладающими факторами в системе социальных свя­зей. Итак, в рамках формирующегося уголовного законодательства речь может редти только о вине как психическом отношении субъекта уголовно-правовых отношений к собственному противоправному деянию. Задача определения вины как категории, затрагивающей душевно-эмоциональное отношение и мыслительную деятельность преступника, достаточно сложна в условиях скудности источнико­ведческой базы и прямого указания насчет значений формы винов­ности при привлечении к уголовной ответственности. Тем не менее такие попытки известны в юридической научной литературе.

Одним из первых исследователей уголовного права в истории русского права, посвятившим ряд работ этой проблеме, считается И. Ф. Эверс, который впервые попытался обосновать субъективную сторону правонарушения, связанную с виной субъекта преступле­ния как психического отношения к совершаемому противоправно­му деянию[787]. Анализ этого правового явления проводился им в кон­тексте исследования кровной мести как древнейшего правового ин­ститута. В дальнейшем проблеме вины в средневековом праве стали уделять особое внимание в XIX—XX вв., когда уголовно-правовая наука уже обладала достаточно развитым категориальным аппара­том, для того чтобы попытаться вновь сформированные понятия наполнить историческим содержанием эпохи Средневековья.

Так, М. Ф. Владимирский-Буданов отмечает, что "при совер­шении правонарушений лицами дееспособными в каждом отдель­ном случае требуется присутствие сознания неправоты действия... для бытия преступления считается необходимым элементом злая воля деятеля"[788]. "Количество злой воли", продолжает исследователь, "предполагается гораздо большим при истреблении, чем при татьбе вещей. Элемент злой воли особенно ясно появляется при оценке гражданско-правовых обязательств, когда должник, набравши мо­шеннически чужих денег, скрывается от кредиторов и рассматри­вается как вор"[789]. Исследователь даже отыскал особую форму ви­ны — "состояние аффекта" уже в раннем средневековом праве. И приводит пример, опираясь на одну из норм Русской Правды: "...если кто ударит другого батогом... а оскорбленный, не стерпевши того, ткнет мечом, то вины его в том нет"[790]. Ученый полагает, что состоя­ние аффекта в этом случае освобождает от привлечения к уголов­ной ответственности, так как в этой ситуации "сознание и воля де-

3

ятеля временно парализованы" .

С. В. Юшков специально занимался проблемами обнаружения вины в русском средневековом праве и в разделе о субъективной стороне преступления, анализируя нормы Русской Правды, обна­ружил разные формы вины в зависимости от присутствия злой воли преступника. Поэтому, на его взгляд, разделяются преступления, совершенные в "сваде или пиру", и "разбои". Причем за эти пре­ступления предполагаются разные виды наказания. За преступле­ния, совершенные "в разбои", предусмотрена самая суровая мера наказания в виде "потока и разграбления". "В Пространной Прав­де", продолжает исследователь, "особенно четко учитывается зна­чение субъективного момента при совершении преступления. Таки­ми именно являются статьи о банкротстве, где подробно указывает­ся на злостное, неосторожное и случайное банкротство"[791]. Таким об­разом, видно, что исследователи подчеркивали в основном разницу между умышленными и неумышленными преступлениями. Однако, обсуждая проблему формирования вины как уголовно-правовой категории, хотелось бы сразу обратить внимание на особенность этой проблемы в исследуемый период. Определение вины как злой воли в момент совершения преступления — это скорее современная ин­терпретация субъективной стороны преступления, более того, кор­нями своими уходящая в западноевропейский рационализм, где было иногда достаточно наличия одной злой воли, нереализованной в действии, чтобы привлечь человека к уголовной ответственности. При этом как не вспомнить многолетнюю и неустанную борьбу "святой инквизиции" за чистоту христианских помыслов в умонастороени— ях паствы. Виной такой уголовно-правовой оценки простых помыс­лов, звучащих не в унисон с христианскими догматами, является протестантская этика, объявившая мерилом всего человека, т. е. его внутреннюю волю.

Пытаясь сравнить такую юридическую конструкцию вины в понимании западноевропейской правовой традиции, невольно обра­щаешь внимание на иной подход в оценке этой правовой категории в средневековой Руси. На Руси больше внимания уделялось не по­мыслам как продукту мыслительной деятельности преступника, а наоборот, действию. Практически всем древним правовым системам присуще объективное вменение в совершении преступления[792]. Субъ­ективное вменение — это продукт более развитых культурных форм общественного развития. Во многом это происходило не без влия­ния христианской этики, а в Западной Европе дополнительным сти­мулом в изменении таких представлений о вине как правовой кате­гории сыграло римское право. Именно римское право учитывало вину как форму душевно-эмоционального и психического состояния в момент совершения правонарушения или вообще в момент возник­новения правоотношения.

Для соответствующего анализа было бы интересным обраще­ние к древнейшим памятникам права на Руси, русско-византийс­ким договорам. Именно в них впервые употребляется соответству­ющая терминология "вина", "повинен". Например, в ст. 8 договора Руси с Византией отмечается: "...да повинити будуть то сотвори — ши..."[793]. Термин "вина" наверняка византийский, так как в русских источниках светского характера он не встречается. Соответствую­щая правовая терминология проникала в формирующееся русское уголовное законодательство и иными путями. Термин "вина" чаще всего употреблялся в древнерусских церковных уставах, которые наиболее полно отразили влияние византийского канонического законодательства на отбор терминов в понятийно-категориальном аппарате юриспруденции. Но так как византийское законодатель­ство впитало в себя часть римского права, сохранив при этом свое­образие, можно предположить, что такой опосредованный канал заимствования термина "вина" русским правом был возможен. Ко­нечно, подобная гипотеза может быть выдвинута с большой осто­рожностью и определенной долей условности, потому что говорить в исследуемый период о наполнении категории "вины" новым смыс­лом — осознание неправоты своих действий — рано. В этот период "вина" еще подразумевала исключительно объективное вменение, а не субъективное. Именно в таком материальном смысле речь о "вине" как правовой категории идет в Двинской уставной грамоте 1398 г., где употребляется термин "вины полтина". Здесь, как вид­но, "вина" совершенно материализована и представляет собой де­нежный эквивалент в виде полтины денег. Псковская судная грамо­та не употребляет термина "вина" как психического отношения к совершенному преступлению. Речь в Псковской судной грамоте идет только о категориях преступников, которые именуются "виноваты­ми", в смысле обвиненными в совершении противоправных действий. Однако одна из статей Псковской судной грамоты все-таки наводит на мысль о такой трансформации смысла "вины".

Так, в ст. 98 Псковской судной грамоты описывается ситуация, когда пристав с потерпевшим приезжают во двор подозреваемого в воровстве для производства обыска. Испугавшись действий долж­ностного лица, у беременной женщины, проживающей с подозрева­емым в этом доме, в стрессовой ситуации случается выкидыш. Этой же статьей подчеркивается, что вины пристава в том, что погиб плод женщины, нет. Значит, нет злой воли пристава, направленной на убийство ребенка. Наверное, в этом случае все-таки идет речь о вине, выраженной в отсутствии сознания неправоты своих действий у пристава. Он выполняет свои обязанности, и цель его действий — производство обыска. Статья как раз и подчеркивает отсутствие причинно-следственной связи между его приходом в дом для про­изводства обыска и выкидыша у беременной женщины.

Так постепенно первые ростки формирования категории "вины" как эмоционального, душевного состояния, связанного с мыслитель­ной деятельностью, начинают пробиваться в гуще формирующейся правовой терминологии Средневековья. Примером такого формиро­вания могли бы стать некоторые берестяные грамоты, где термин "вина" употребляется как раз в таком новом смысловом содержа­нии. Например, в берестяной грамоте № 531 (стратиграфическая да­та — конец XII—10-е гг. XIII в.): «От Анны поклон Климяте. Госпо­дин брат, вступись за меня перед Коснятиным в моем деле... Если скажет Коснятин: "Она поручилась за зятя", — то ты, господин братец, скажи ему так: "Если будут свидетели против моей сестры, если будут свидетели, при ком она поручилась за зятя, то вина на ней..."»[794]. Вина в контексте грамоты употребляется как термин, от­ражающий осознание неправоты автором письма Анной при усло­вии, если будут свидетели такого ее поручительства. Причем факт поручительства выступает в связи с этим как субъективное вмене­ние. Другая берестяная грамота № 482 (стратиграфическая дата — 80—90-е гг. XIII в.) также говорит о взыскании недоимок и употреб­ляет термин "не виновато" в смысле субъективного вменения обви­няемого в недоуплате налога[795]. В таком же значении категория "вины" употребляется и в контексте грамоты № 102 (стратиграфическая да­та — 40—60-е гг. XIV в.). Ключник обвиняет каких-то крестьян в недоимках, употребляя при этом термин "виновати"[796]. Особый инте­рес, на наш взгляд, для характеристики формирования категории "вины" как формы мысленной деятельности, отражающей свою неправоту, представляет берестяная грамота № 19 (XV в.), в кото­рой есть термин "мыслити" в качестве обвинения старика, совер­шившего преступление. Вот эти выдержки из письма: "...да только буде сьтарому мъсель доводъ ле...", означая не что иное, как пре­ступный умысел. В таком же смысле употребляется термин "мыс- лити" и в Псковских летописях: "...что ему зла на нас не хотети, ни мыслити..."[797]. В форме субъективного вменения используется термин одного корня с "мыслити" — "примышленье". Так, в междукняжес- ких договорах говорится: "...что вы нам поведати вправду, без при — мышленья"[798]. Постепенно категория "вины" из области материаль­ного, т. е. объективного вменения, стала трансформироваться в ка­тегорию субъективного вменения. Это связано, вероятно, с общей правовой тенденцией вычленения индивида из контекста эфемер­ного человеческого коллектива, все большего проявления человечес­кой индивидуальности, которая находила все более и более осязае­мые правовые контуры. При этом огромную роль в смещении ак­центов с коллективных на индивидуальные играла формирующая­ся государственность. Усиление роли государства, государственной власти как важнейшего регулятора социальных отношений приво­дило к изменению акцентов ответственности человека за совершен­ные им проступки. Если ранее эта ответственность в условиях сла­бости государственной власти была прежде всего перед Богом, то теперь эта ответственность, обретая истинный правовой смысл, была еще и перед государством, олицетворяющим общий социальный интерес, а уж затем перед Богом. В XV—XVI вв. начинает активно размываться господствующей государственной идеологией византий­ская концепция "симфонии государства и религии". Право, нераз­рывно связанное ранее прочными духовными узами с моралью, по­степенно вычленяется как особая социальная категория, отличная от христианской морали. Если в XI—XIV вв. эти две категории были глубоко синкретичны как понятия, то в XV—XVI вв. происходит за­кономерный разрыв в значениях этих социальных категорий. Пози­тивное право обрело новый смысл и наглядно демонстрирует изме­нение такого соотношения в Соборном уложении 1649 г. Это нахо­дит отражение в изменении значения "вины", которая из области объективного вменения окончательно переходит в область субъек­тивного вменения, демонстрируя при этом разные оттенки вины в виде умысла и неосторожности.

В случае совершения преступления несколькими лицами со­участников ждала одинаковая участь за содеянное. В то время еще не была дифференцирована ответственность в зависимости от фор­мы участия в совершении преступления. Об этом говорит ст. 40 Краткой редакции Русской Правды: "Если украдут овцу, козу или свинью, притом одну овцу украли 10 (человек), то пусть положат 60 резан штрафа (каждый)..."[799]. Статья, как представляется, важна не только своим первым упоминанием института соучастия, но и са­мой санкцией. Ведь санкция, предусмотренная данной статьей, от­ражает процесс формирования именно уголовного права как права публичного, для которого сфера социального интереса стоит уже на первом месте. Ведь, судя по смыслу статьи, преступники выплачи­вают уголовный штраф в пользу государственной власти, а не до­левой взнос частному лицу за нанесенный вред.

0 соучастии в совершении преступления несколькими лицами сообщается и в одной из новгородских берестяных грамот. Новго­родская берестяная грамота № 607/562 (стратиграфическая дата — вероятно, последняя четверть XI в.) составлена из двух найденных в разное время фрагментов, представляющих собой единое целое; "Сычевичами убит Жизнобуд, новгородский смерд. А в их руках и [его] наследство"[800]. Это сообщение об убийстве новгородского смерда Сычевичами и о том, что убийцы завладели его имуществом, — одна из древнейших новгородских берестяных грамот со сведениями об убийстве свободного человека, новгородского смерда Жизнебуда. Представляется, что в грамоте идет речь о соучастии в совершении преступления Сычевичами. Автор письма — судебное должностное лицо, составляющее отчет о расследовании обстоятельств убийства. Право Древней Руси уже на очень раннем этапе своего формирова­ния стало учитывать, что преступление совершается иногда совме­стными действиями многих лиц, а не одного преступника. К поздне­му Средневековью уже существует система дифференциации ответ­ственности соучастников преступления, в отличие от более раннего периода, когда все соучастники, независимо от формы участия в преступлении, несли одинаковую ответственность. Представляется, что эти принципы ответственности могли быть распространены на убийц новгородского смерда.

Попытки определения стадий совершения преступления в виде приготовления, покушения и иных в исследуемый период представ­ляются весьма сомнительными. Во-первых, нет источников этого времени, которые могли бы стать аргументами в пользу такой диф­ференциации. В дореволюционной историографии при попытке оп­ределения стадий совершения преступления всегда обращались к анализу ст. 9 Краткой редакции Русской Правды, описывающей ситуацию, когда кто-то, угрожая противной стороне мечом, выни­мая его в качестве демонстрации угрозы, все-таки не использует его.

"Оже ли кто вынезь мечь, а не тнеть, то твй гривну положить..."1.

Этот пример дал основания М. Ф. Владимирскому-Буданову утвер-

2

ждать, что это стадия покушения на совершение преступления . Однако более убедительна точка зрения С. В. Юшкова, считающего, "что есть все основания полагать, что это не покушение на совер­шение преступления, а самостоятельное преступление, направлен­ное на честь человека"3.

Основными источниками уголовного права в средневековой Руси были Русская Правда и княжеские уставы, касающиеся правового положения церкви. Дальнейшая регламентация уголовно-правовых отношений нашла отражение в Двинской уставной грамоте 1398 г., в Новгородской и Псковской судных грамотах.

Система преступлений была несложной. В зависимости от ха­рактера правоотношений, против которых направлены преступле­ния, выделялись следующие их виды: убийство, оскорбление дей­ствием и словом, разбой, кража, уничтожение, повреждение и про­тивозаконное пользование чужим имуществом, преступления про­тив княжеской власти, против церкви и некоторые другие. Система наказаний в основном базировалась на денежных взысканиях, вы­купах и кровной мести4. Постепенно наказание вбирает в себя и но­вый социальный смысл. Если целью наказания первоначально было восстановление нарушенного социального равновесия, то в последу­ющем цели наказания предполагали прежде всего возмездие, отра­жающее общий социальный и государственный интерес. И затем система восстановительного правосудия меняется на откровенно карательную с сохранением некоторых прежних композиций в си­стеме наказаний.

Характерной особенностью уголовного права в средневековой Руси было сочетание индивидуальной и коллективной ответствен­ности. Берестяная грамота № 421 (стратиграфическая дата — 20— 30-е гг. XII в.) как раз свидетельствует о реализации этого принци­па. Грамота представляет собой письмо отца сыну о выплате отцом уголовного штрафа за преступление, совершенное сыном. В. Л. Янин, комментируя содержание грамоты, предположил, что сын (Нежил) совершил какое-то преступление и скрылся. В таком случае ответ­ственность (выплата штрафа) была возложена на отца5.

Некоторые новгородские берестяные грамоты отражают про­цесс реализации норм уголовного права или описывают конфликт­ные ситуации, не предусмотренные законами того времени. Анализ

' Российское законодательство X—XX вв. С. 47.

2 Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 315.

3 Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского госу- дарств4 а. М., 1949. С. 485.

4 Юшков С. В. История государства и права СССР. Ч. 1. М., 1961. С. 48 1 —

485.

5 Янин В. Л. Я послал тебе бересту... С. 181.

таких новых источников позволяет глубже понять вектор направ­ленности государственной уголовно-правовой политики исследуемого периода в обретении новых правовых форм.

Например, в Новгородской берестяной грамоте № 415 (страти­графическая дата — 40-50-е гг. XIV в.) говорится об избиении жен­щины: "Поклон от Фовронии Филиксу с плачем. Избил меня пасы­нок и выгнал со двора. Велишь ли мне ехать в город? Или сам поез­жай сюда. Я избита"[801].

Представляется, что Фоврония обращается к своему брату Филиксу с письмом, в котором сообщает, что она стала объектом про­тивоправных действий пасынка. Очевидно, после смерти супруга Фоврония осталась проживать в семье с сыном мужа от первого бра­ка. У них с пасынком еще при жизни его отца сложились напряжен­ные отношения, которые и вылились в ссору с такими последствиями.

Об имущественном преступлении говорится в Новгородской грамоте № 8 (стратиграфическая дата — конец XII—первая чет­верть XIII в.): «От Семнуновой жены к Игучку. Тому, чья у тебя корова, скажи: "Если хочешь корову и едешь за коровой, то вези три гривны"». Вероятно, речь идет о так называемой потраве: ос­тавленная без надзора корова попортила поле или огород Игучка, и он ее поймал; хозяин должен был в таком случае платить за свою скотину выкуп[802].

Представляется, что речь идет не о выкупе коровы, как пред­полагает А. А. Зализняк, а об "уроке". Статья 18 Краткой редакции Русской Правды предусматривала уголовную ответственность за по­вреждение чужого имущества: "18. А иже изломить копье, любо щит, любо порт, а начисть хотети его деръжати у себе, то приати скота у него; а иже есть изломил, аще ли начнеть приметати, то скотом ему заплатити. Сколько дал будеть на нем?"[803].

Представляется, что ст. 18 имеет универсальный характер и может быть адресована всем случаям, связанным с повреждением имущества и возмещением ущерба в связи с этим. Таким образом, Игучек требует не выкуп за корову, а уплату "урока" — вознаграж­дения, которое получали пострадавшие от обид, в разном размере в зависимости от характера обиды и имущественного ущерба. Ущерб, по мнению Семнуновой жены, мог быть оценен в 3 гривны.

Об убийстве человека Софонтием идет речь в Новгородской берестяной грамоте № 466 (стратиграфическая дата — середина 10-х—середина 40-х гг. XV в.): "...[у такого-то] Софонтий во дворе человека убил, а остальные пропали без вести, а имущество он взял. Как, господин, распорядишься?"[804].

О разбойном нападении и грабеже идет речь в новгородских берестяных грамотах № 96 и 521.

Грамота № 496 (стратиграфическая дата — вторая четверть XV в.): "...Никуев (или: Никуевы), мол (?), за мной и напали разбоем на Михайлицын двор, на Михайлицына сына Иванка-дворника; а [еще] Жигаля с сыном Офоноском, Игнатко Симуев с братом Мак— химком, Василь Бечерко, Грихно, Василько и Климентейко Стехно— вы, Мартын Татая (?), Храп, Селюев крестник; да двор разграбили и имущество захватили; да у Елизаря верх житницы и двор разгра­били, а людей перебили и переранили. Я в том селе не один был. А это происходило всю неделю до Проклова дня"[805].

Грамота № 521 (стратиграфическая дата — вторая половина XIV—начало XV в.): "Вот в чем ссылаюсь [на свидетелей (?)]: отня­ли у меня Селиванко да Михейко да Яковец Болдыкин коня ценой в три рубля, седло в полтину, вотолу (род верхней одежды) в пол­тора [рубля] ... в тороках. А это происходило в лесу, [такого-то] дня, между [деревнями] Горы и Горки на борту"[806].

"Впервые о "наезде" и "грабеже" заявили ст. 10 и 11 Новгород­ской судной грамоты.

"10. А кто на ком ищет наезда, или грабежа в земном деле, ино судити наперед наезд и грабеж, а о земли после суд, а кого утяжут в наезде и в грабежи, ино взять великим князем и Великому Новго­роду на виноватом, на боярине пятдесят рублев, а на житьем двад­цать рублев, а на молодцем десять рублев; а истую убытки подой— мет; а о земле суд, а не будет суда в Новгороде, а о наезде и о гра­беже суд.

11. А кои истець похочет искать наезда или грабежа и земли вдруг, ино другому истцю ему отвечать; а утяжет в земле и в наез­де и в грабежи, а судье дать на него грамота в земле и в наезде и в грабежи"[807].

0 грабеже говорит и ст. 1 Псковской судной грамоты, предус­матривающая уголовную ответственность с санкцией в виде штра­фа в размере 70 гривен: "1. Се суд княжей, ож клеть покрадут за замком или сани под полстью или воз под титягою или лодью под полубы, или вь яме или скота украдают или сень сверху стога имать, то все суд княжой, о продажи 9 денег, а разбой, наход, грабеж 70 гривен, а княжай продажа 19 денег, да 4 денги князю и посад-

4

нику" .

Если в грамоте № 521 идет речь о грабеже, совершенном част­ными лицами, то грамота N° 496 необычна, так как в ней говорится о насильственных действиях администрации в новгородском селе. Как видим, о такой форме грабежа или злоупотребления служеб­ным положением не упоминает ни Новгородская, ни Псковская суд­ные грамоты.

0 наказании в виде "виры" идет речь в Новгородской берестя­ной грамоте № 115 (стратиграфическая дата — последняя четверть XII в.). Начальная часть грамоты достаточно понятна: "От Прокши к Нестеру. Шесть гривен (...) плати (или: заплати), а виры не пла- ти"[808]. Представляется, что речь идет о возмещении ущерба, нанесен­ного виновными действиями Нестера какому-то лицу.

Интересна для уголовного права и Новгородская берестяная грамота № 135 (стратиграфическая дата — вероятно, конец XIV— начало XV в.): "Челобитье от Иова Василию Игнатьеву. Слугу, что ты послал с седлами да с гончей, по этому (т. е. по седлам и гончей) опознали и обвинили в краже. А что было из имущества твоего и моего, то все взяли, а самого [слугу] смертью казнили. Позаботься же теперь, господин, о детях моих (т. е. прими на себя заботу о моей семье)"[809]. Речь в грамоте идет о краже охотничьего пса (гончей) и какого-то другого имущества.

Русская Правда в ст. 81 предусматривала ответственность за кражу охотничьих животных — пса, ястреба, сокола. Штраф за такое преступление был равен 3 гривнам:

"81. Аже кто украдеть в чьем перевесе ястреб или сокол, то продаже 3 гривны, а господину гривна, а за голубь 9 кун, а за куря 9 кун, а за утовь 30 кун, а за гусь 30 кун, а за лебедь 30 кун, а за жеравль 30 кун3.

. Очевидно, слуга при его задержании оказал сопротивление лицам, уличившим его в краже, за что и был убит на месте. Правда Ярославичей в ст. 21, 38 предусматривает убийство вора на месте

4

преступления, даже если он княжеский огнищанин .

Пострадал и Иова, который пишет Василию Игнатьеву. Види­мо, слуга вез какое-то имущество по поручению Василия Игнатье­ва. Вероятно, Василий Игнатьев — феодал. В письме его просят позаботиться о семье пострадавшего. Представляется, что Иова и Василий Игнатьев были осведомлены о том, что имущество, кото­рое вез слуга, было краденым. Может быть, Иова был даже соуча­стником кражи. Поэтому-то он и обращается с просьбой к феодалу, а не в суд с иском о восстановлении нарушенных прав.

Уникальное место среди новгородских берестяных грамот Нов­города занимает грамота № 307 (стратиграфическая дата — 20— 40-е гг. XV в.): "Господину Ондреяну Михайловичу, господину Ми- ките Михайловичу, госпоже нашей Настасье, Михайловой жене, бьют челом крестьяне избоищане. Здесь, господа, в вашей волости Горот— ной (?) появляются повестки, здесь появляются фальшивые повес­тки, здесь, господа, появляются фальшивые завещания. А перепи­сывают фальшивые повестки и завещания ваш Нетребуй [и (?)] дьяк. А утверждают, что запечатал Иван (?) Парфеев (?) [эти] завещания. А крестьяне ваши вам, своим господам, челом бьют"'.

В грамоте говорится о преступлении против порядка управле­ния — изготовлении фальшивых повесток и фальшивых завеща­ний. Жалуются крестьяне избоищане на противоправные действия ответственного должностного лица дьяка Нетребуя. Он переписы­вает фальшивые повестки и завещания. Соучастником преступле­ния выступает Иван Парфеев, который запечатлел эти документы, т. е. наложил на них печать, придав им юридическую силу государ­ственного характера. Этот вид преступления, совершенный, как видим, группой лиц, в Древней Руси известен не был.

Противоправные действия Нетребуя и Ивана Парфеева моле­но квалифицировать как должностной подлог. Впервые о должнос­тном подлоге как самостоятельном виде преступления сказано только в Соборном уложении 1649 г. Значит, этот вид преступления был известен на северо-западе Руси на сто лет раньше. Таким образом, грамота № 307 содержит сведения о соучастнике, предполагаемой взятке и должностном подлоге.

Интерес для уголовного права представляет и Новгородская берестяная грамота № 247 (стратиграфическая дата — середина 20-х-—-середина 90-х гг. XI в.): "...обвиняет этого [человека] в ущер­бе на 40 резан. А замок цел и двери целы, и хозяин по этому поводу иска не предъявляет. Так что накажи штрафом того обвинителя. А с этого смерда епископ должен получить [такую-то сумму]"[810].

Для анализа содержания грамоты можно обратиться к ст. 67 Пространной редакции Русской Правды. Именно она говорит о лож­ном обвинении (поклепе)[811]. Автор грамоты требует наказания лож­ных обвинителей, угрожая представителю новгородской админист­рации самоуправной расправой с клеветниками в случае неприня­тия мер. Видимо, автор грамоты знаком со ст. 67 Пространной ре­дакции Русской Правды, которая в качестве доказательств винов­ности предполагает наличие вещественных доказательств (знамения) либо свидетельских показаний. Автор грамоты утверждает, что замок цел, двери целы и хозяин не заявил никакого иска. Грамота инте­ресна еще и отношением церкви к разбору таких дел: клеветник должен выплатить штраф в пользу церкви. Некоторые статьи Ус­тава князя Ярослава Краткой редакции говорят об участии церкви в разборе таких дел и взыскании штрафа в ее пользу, например, ст. 2 и 25:

"2, Аже кто умчить или насилить, аже боярьская дчи, за сором ей 5 гривен золота, а епископу 5 гривен золота; а менших бояр гривна золота, а епископу гривна золота; добрых людей за сором 5 гривен серебра, а епископу 5 гривен серебра; а на умычницех по гривне серебра епископу, а князь казнить их.

25, Аже кто зоветь чюжу жену блядию великих бояр, за сором ей 5 гривен золота, а епископу 5 гривен золота, а князь казнить; а будеть менших бояр, за сором ем 3 гривны золота, и епископу 3 гривны золота; а буде городцких людии, за сором ей 3 гривны се­ребра, а епископу 3 гривны серебра, а селских людии за сором ем гривна серебра, а епископу гривна серебра"[812].

0 поклепе говорится и в Новгородской берестяной грамоте № 531 (стратиграфическая дата — конец XII—начало XIII в.): «От Анны поклон Климяте. Господин брат, вступись за меня перед Кос — нятином в моем деле (или: позаботься о моей тяжбе с Коснятином). Сделай ему теперь через людей (или: при людях) [следующее] за­явление о его неправоте: "После того, как ты обвинил в поручитель­стве мою сестру и дочь ее, назвал сестру мою курвою (менее веро­ятно: коровою), а дочь блядью, то теперь Фед (Федор), приехавши и услышав об этом обвинении, выгнал сестру мою и хотел убить". А теперь, господин брат, посоветовавшись с Всеславом, скажи ему (Коснятину): "Раз ты возвел это обвинение, так докажи". Если же скажет Коснятин: "Она поручилась за зятя", — то ты, господин братец, скажи ему так: "Если будут свидетели против моей сестры, если будут свидетели, при ком она (букв.: я) поручилась за зятя, то вина на ней (букв.: на мне)". Когда же ты, брат, проверишь, в каких словах и [в каком] поручительстве он (Коснятин) меня обвинил, то, если найдутся свидетели, подтверждающие это, — я тебе не сестра, а мужу не жена. Ты же меня и убей, не глядя на Федора (т. е. не принимая его во внимание).

А давеча моя дочь деньги через людей (или: при людях), с публичным объявлением и требовала заклада. А он (Коснятин) выз­вал меня в погост, и я приехала, потому что он уехал со словами: "Я шлю четырех дворян [взять с каждого из обвиняемых (?)] по гривне серебра"»[813].

Подводя некоторые итоги краткого исследования, посвященно­го проблеме генезиса и последующей эволюции понятий преступле­ния и наказания в их основных правовых формах, можно сделать следующие выводы. Этапы, особенности и содержание уголовного законодательства в средневековой Руси тесно связаны со все воз­растающей регулятивной ролью государства в этой социальной сфе­ре. С изменением системы преступлений и наказаний изменялся и понятийно-категориальный аппарат уголовного права. Понятия пре­ступления и наказания получили новый смысл, отражающий уси­ливающуюся роль государства в правовой оценке социальных кон­фликтов. Система преступлений и наказаний из восстановительной трансформируется в карательную с сохранением некоторых прежних композиций в системе наказаний. На характеристику субъекта пре­ступления оказывали серьезное влияние такие важные социальные составляющие, как возраст, пол, виновность и социальный статус. Анализ источников права показывает, что не было в средневековом праве и привилегий, исключающих привлечение к уголовной ответ­ственности в силу принадлежности к какой-то определенной соци­альной группе. На особом положении в этот период находился един­ственный человек — князь, не подсудный никаким органам и не­сущий исключительно моральную ответственность. Изменение пра­вового положения холопов, связанного с обретением ими имущест­венных прав в XIII—XIV вв., приводит к тому, что они начинают рассматриваться как субъекты уголовно-правовых отношений. Сред­невековое уголовное право опиралось на доктрину законности при правовом равенстве всех свободных перед законом. Такая правовая доктрина сформировалась не без влияния христианской идеологии.

В исследуемый период происходит правовое оформление вины как условие вменения уголовной ответственности. Если на началь­ных этапах формирования уголовного права вина рассматривалась исключительно в контексте объективного вменения, то постепенно, по мере развития государства она приобрела характер субъектив­ного вменения. Юридический термин "вина" имеет византийские корни, и первые упоминания об этой категории уголовного права тесно связаны с византийской традицией оценки осознанной непра­воты, нашедшей свое отражение в русско-византийских договорах и церковном законодательстве. С течением времени сформировался и правовой институт соучастия в уголовном законодательстве. В слу­чае совершения преступления несколькими лицами их ждала оди­наковая участь за содеянное. В этот период еще не была дифферен­цирована ответственность по форме участия в совершении преступ­ления. Уголовное право еще не знало деления на стадии соверше­ния преступления. Видов преступлений было немного. В зависимо­сти от характера правоотношений, против которых направлены преступления, выделялись: убийство, оскорбление действием и сло­вом, разбой, кража, уничтожение, повреждение и противозаконное пользование чужим имуществом, деяния против княжеской власти, против церкви и некоторые другие. Система наказаний в основном базировалась на денежных взысканиях, выкупах и кровной мести. Постепенно наказание вбирает в себя и новый социальный смысл. Прежняя цель наказания — восстановить нарушенное социальное равновесие — в последующем заменяется возмездием, отражающим общий социальный и государственный интерес. При этом система восстановительного правосудия меняется на откровенно каратель­ную с сохранением некоторых прежних композиций в системе на­казаний.

Новые источники познания права подтверждают такую особен­ность уголовного права Древней Руси, как сочетание индивидуаль­ной и коллективной ответственности за совершаемые преступления. Они расширяют толкование ст. 21 и 83 Русской Правды, посвящен­ных оскорблению человека и убийству женщины, свидетельствуя о том, что полувирье как вид наказания в виде штрафа выплачивал­ся за убийство женщины, которая своими виновными действиями подтолкнула лицо к совершению преступления. Берестяные грамо­ты становятся первыми после Русской Правды письменными ука­заниями на существование преступлений против собственности. Только в грамотах упоминается такой вид преступления, как насиль­ственные противоправные действия администрации.

Из грамоты мы узнаем уже в начале XV в. о появлении изго­товителей фальшивых завещаний и судебных повесток. Эти нее источники подтверждают наличие должностного подлога как отдель­ного состава преступления на 150 лет ранее, чем об этом говорилось в Соборном уложении 1649 г. Исследование грамот позволило уточ­нить ст. 67 Пространной редакции Русской Правды, посвященную поклепу как виду преступления.

Новые источники познания русского средневекового права яв­ляются письменными свидетельствами происходящих событий, от­ражают тенденцию, связанную со все более усиливающейся ролью государства в регулировании общественных отношений в уголовно­правовой сфере. Реальная жизнь, дававшая почву для новых пре­ступлений (например, изготовление фальшивых судебных повесток, завещаний), подталкивала государственную власть к правовой оценке и регулированию этого вида отношений.