16. Эволюция падежных форм членных прилагательных в русском языке и его говорах.
Если на раннем этапе этот процесс находит отражение в воздействии форм неличных местоимений на формы прилагательных в единственном числе (ср.: нов-ого, как т-ого, вм. нов-аго нового или новыjихъ > новых) является общевосточнославянской, но и в местоименных флексиях И, В: нов-aja, новуjу, новоjе, и др.
Во многих славянских языках, в том числе и в восточнославянских диалектах, в этих флексиях отражен тот же фонетически закономерный процесс: нов-aja > новаа > нова. Такие формы (включая и новаа-новоо-новее) известны украинским и граничащим с ними (неакающим) белорусским, а также многим северновеликорусским говорам. (То, что в широко распространенных в северновеликорусских говорах сочетаниях типа нова изба, нову избу мы имеем дело именно со стяженными (а не именными) флексиями, обнаруживается не только в месте ударения ряда словоформ, но прежде всего в том, что такие формы входят не в именную, а в местоименную парадигму: И нова изба, ново село; Р из новой избы, из новово села; в то же время в акающих (т. е. не только южновеликорусских, но и белорусских) говорах, включая средневеликорусские, в И, В формы без утраты -j- и стяжения гласных сохраняются. В итоге по неясному до конца механизму идет в падежной парадигме женского рода формирование двусложных показателей именно формы: И-В: нов-уjу син'-уjу формам косв падежей: Р-Д-Т-М: нов-ой син'ей, где, по Шахматову, формы Д-М, ставши односложными после падения редуцированых, «подтягивают» под себя формы Р-Т.
Специальных замечаний требует история отдельных флексий единственного числа мужского рода, специфичных только для русского языка — даже внутри восточнославянской группы. Это флексии И (и В) и Р (и В). Этимологически в местоименном (членном по происхождению) склонении И (и В) ед. ч. муж. р. имел флексии [-ыjъ] или [-'иjъ], образовавшиеся из (нов)-ъ-и, где местоименная форма и = jъ.
В подавляющем большинстве славянских языков в этой флексии прошел процесс стяжения гласных, обычно связываемый с утратой интервокального j – кроме группы говоров, ставших базой для РЛЯ! Дело в том, что напряженный редуцированный, находившийся во флексии И-В ед.
ч. муж. р. перед -j- в «базовых» говорах РЯ перешел не в [ў> ы], [й > и], а [ў>о], [й > е]. Флексии И-В ед. ч. муж. р. показывают закономерные результаты собственно фонетических изменений: хромыи>хромой, глухыи > глухой, новый > новой, синии>синей, где фонетически [о] или [е] — на месте «сильного» напряженного редуцированного, находившегося перед конечным слабым, а неслоговой [и] следует интерпретировать как позиционный вариант фонемы в абсолютном конце словаОсобенности произношения безударной флексии в акающих говорах, к которым относится и говор Москвы, создавали благоприятные условия для закрепления в новой русской орфографии церковнославянских по происхождению написаний -ый/ий (нов-ый, син-ий), вопреки ее основному принципу — сохранять единообразное написание морфем.
Еще более узкой по диалектному распространению является кодифицированная литературным русским языком флексия Р ед. ч. муж. и ср. р. с согласным [в] (больш-[ово]). Предполагается следующая схема: Это очень узкодиалектная черта. Предполагается следующий механизм развития: место — северовеликорусские говоры, где форме -ovo- предшествовало ослабление артикуляции взрывного звонкого согласного, которое привело к развитию γ (фрикативного), а затем, как нехарактерного для данной артикуляционной базы — к полной утрате согласного. В дальнейшем между двумя лабиализоваными гласными легко мог развится переходный согласный губной артикуляции.