Изъятие церковных ценностей.

Совершенно неизвестно, чем бы кончилось это тягостное состояние, если бы не голод, не ужас невиданного ужаса. Летом еще 1921 г. на помощь государству приходят всевозможные общественные организации.

Я был объявлен врагом церкви, продавшимся большевикам. B течение месяца я был обсолютно о шнок. И лишь потом ко мне примкнули мои друзья, еще 11 священников. Составилась группа двенадцати священников, которая решила стоять друг за друга и за свое дело даже До конца. Это была большая религиозноморальная сила, влияние которой сказалось не только в Петрограде, но и по всей России. Между тем, Тихон издает декрет, запрещающий помогать голодным: основываясь на неверных канонах, Тихон не позволяет реализировать церковные богослужебные ценности.

Декрет Тихона возымел свои действия. Духовные лица, по слепой привычке подчиняться всякому московскому капризу, не посмели ослушаться Москвы и тогда, когда в ней прозвучала настоящая уже неправда. Даже Добрые сердца не всюду умели найти в себе необходимое мужество противостать злобе тихоновского декрета, продиктованного не любовью к умирающим от голода,а ненавистью к правящим большевикам.С осени 1921 г. церковь в отношении большевиков пытается занять уже не обороняющееся, а наступательное положение. Агрессивность церкви вызывается русской политической эмиграцией, духовной и мирской. Дело в том, что черносотенные русские архиереи, видя, что Советская власть существует и существует прочно, бегут за границу. Ha них сбывается слово Спасителя: „а наемник, видя волка грядущего, оставляет стадо и бежит; наемник бежит, потому что он наемник и не заботится об овцах". Если эти черносотенцы считали действительно большевиков за волков, то, по Евангелию, они должны были не бежать все же, а остаться и умереть со своим стадом. Того же требуют и каноны, которые они так уважают!

Эти бежавшие за границу епископы, вместе с мирскими представителями церкви, живут и там, вдали от родины, той же ненавистью, которая заставила их бежать из России. Мечты о реванше, о реставрации преследуют этих священнослужителей.

Они наблюдают процесс, как им кажется из прекрасного далека, распада большевистской власти. Ho они недовольны медленностью этого процесса. B этом они готовы винить церковь.

Поздней осенью 1921 года церковные деятели собираются в г. Карловицах на всезаграничный церковный собор. Председательствует знакомый нам Антоний Храповицкий, бежавший со своей киевской кафедры.

Карловицкий собор был открыт Антонием, уполномоченным патриарха Тихона для заграницы, именем „великого господина и отца святейшего Тихона, патриарха московского и всея России".

Влияние Карловицкого собора на русскую церковь — несомненно, хотя официальные представители церкви всемерно его отрицали. Ведь там сказали то, что здесь не смели даже про себя думать. Вся работа церкви, вся ее тихая сапа, была тонкой попыткой низвергнуть ненавистную власть.В связи сГенуэзской конференцией, относительно которой в церковных кругах ходили определенные слухи, что она кончится крахом Советской власти, активность церкви начинает повышаться. Существует определенное убеждение, что если церковь не отдаст своих ценностей, то большевикам не справиться с теми затруднениями, которые перед ними поставил голод, и Советская власть ходом вещей уйдет.

Вот та психология, вот та философия, которая заполняла сердца, забывшие Бога и Его заповедь бесконечной любви, но ненавидящих брата своего за то, что у негоиные политические взгляды, нежели у них.

Руководимые этим настроением, ответственные церковники не отдают и не позволяют отдавать ценности. И вспыхивает по России ряд цроцессов по сопротивлению в изъятии ценностей. Процесс в Шуе, Иванове-Везнесенске, Москве, Смоленске, Петрограде, Старой-Руссе, Симферополе и др. местах. Всюду проходит одна и та же картина. Получается декрет патриарха Тихона. Епископ обсуждает его в своем совете (будет ли это епископский совет или общество приходов и т. n.). Декрет передается благочинными. Благочинные рассылают его настоятелям. Настоятели оглашают народу. Для религиозного, вернее сказать, для религиозно-суеверного человека декрет этот ужасен. Ведь, он кончается угрозой отлучения от церкви, анафемой. Это предел возможной, мыслимой церковной кары. Поэтому декрет на церковную толпу производит, конечно, ужасаюшее впечатление. He надо отдавать. Является жажда мученичества. Надо пострадать за церковь, за Христа, за золотые и серебряные чаши! Толпа была одурачена. Подлинное учение Христово, подлинные слова Господа—нужно всем поделиться, все отдать близкому—толпа не знала. Духовные и мирские агитаторы весьма ловко поддерживали, подогревали это настроение. И в проповедях, но чаше, больше, вернее— келейно, с глазу на глаз, в одиночной беседе. И, по призвыу настоятеля, епископа, приходского совета, а иногда случайного человека, экзальтированной женщины, собирается толпа, мешает представителям Советской власти в их работе, буйствует, бесчинствует, избивает, ломает черепа. Ломает черепа во имя Христа—вот последнее достижение, вот апофеоз тихоновской церкви! И случилась реакция. Ломая черепа Советской власти, тихоновская церковь переломила свою шею. Ибо все религиозно честное, чистое, чуткое, нраЕственное и правдивое не могло пойти этим путем ненависти к ближнему во имя политической ненависти. И стали для этих лиц так называемые .священные" каноны, не позволяющие помошь в нужде, не священными, а преступными, и „святейший" патриарх потерял всякую святыно в их глазах. Запрещение помощи голодному во имя Христа — вот что убило тихоновщину. Вот что окончательно оторвало от нее тех, кто давно только внешне, только формально был с ней связан.

Тихоновцы с гневом, с клеветой, с ненавистью отнеслись к обновленцам. Ие было той грязи, которую они, в гнусном воображении своем, не бросили бы в то движение, которое решительно осознало необходимость разорвать не с церковью, а с ее неправдой, не с Христом, а мерзким прикрыванием Его именем темноты, дел братоненавистнеческих, братоубийственных.

Изъятие ценностей погубило церковь патриарха Тихона.