ИМУЩЕСТВЕННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В КРЕСТЬЯНСКОЙ СРЕДЕ

Особенность юридического положения российского крестьянства в пореформенный период заключалась в его правовом дуализме. С одной стороны, на крестьянское население не было распространено действие позитивного права, с другой, - волостные суды должны были выносить решения на основе действующего законодательства.

В разрешении правовых коллизий повседневности русское крестьян­ство руководствовалось обычаем, получившим правовой статус по ре­форме 1861 г.. При всём многообразии местных условий обычное право русской деревни отличалось завидной однородностью. Причины такого единства, несомненно, связаны с социальными структурами российского крестьянства, с характером крестьянского двора, со спецификой села, с характером общины, с особенностями семейных отношений.

Из всего многообразия правоотношений русской деревни, в которых проявлялись различия в содержании государственного закона и сути пра­вового обычая, рассмотрим лишь сферу корыстных преступлений. Поло­жения официального закона и нормы обычного права существенно расхо­дились в трактовке имущественных преступлений. Если закон стоял на страже прав собственника и преследовал любое покушение на чужую соб­ственность, то по обычному праву некоторые кражи вообще не считались преступлением, а в оценке других наблюдался дифференцированный под­ход. Если цель уголовного закона состояла в том, чтобы покарать, отом­стить за содеянное преступление, то деревня в своём обычно-правовом мировоззрении считала, что главное в том, чтобы преступник раскаялся и исправился.

Освобождение крепостных крестьян от барской зависимости имело негативные последствия в плане роста сельской преступности. В русской деревне значительно выросло число правонарушений, в том числе и иму­щественного характера. Так в Тамбовской губернии количество зарегист­рированных преступлений увеличилось: воровства с 289 в 1860 г. до 829 в 1866 г., грабежа соответственно 7 и 76. Приведённые цифры не в полной мере отражают истинные масштабы сельской преступности, так как в них учтены только приговоры общих судов. Данная тенденция сохранилась и в последующий период. Официальной судебной статистикой отмечен рост числа крестьян, осуждённых за кражу, грабёж, разбой. В этих преступлениях тамбовские крестьяне в 1881 г. составляли 77,0% от общего числа осуждённых, а в 1901 - 82,4%. С введением в русской де­ревне института земских начальников (1889) дела о кражах в их судебной деятельности встречались наиболее часто. Так, земскими начальниками Курской губернии в 1893 г. было рассмотрено 7489 уголовных дел, из которых 1815 дел о кражах. В соседней Орловской губернии за этот же год в производстве земских начальников находилось 6135 уголовных дел, из которых на кражи приходилось 1113 дел, а кроме этого, 2006 дел было рассмотрено по лесным порубкам.

Мелкие правонарушения составляли наибольшую часть противоправ­ных действий в русской деревне. По мнению современного исследователя Б.Н. Миронова, мелких преступлений в селе совершалось в 3-4 раза боль­ше, чем регистрировалось. Дела о сельских кражах в большинстве своём находились в юрисдикции волостных судов. По данным за 1905 г. в 232 волостных судах Воронежской губернии в производстве было 35 397 дел, из них 4888 дел о краже, мошенничестве и обмане. Следует отметить, что более половины дел в волостных судах заканчивались примирением сто­рон, в том числе и по кражам, а, следовательно, и не фиксировались. Как правило, мелкие кражи в селе не становились предметом судебного раз­бирательства.

Похищение чужого имущества в сельском быту было делом обыден­ным. Жительница деревни Талызиной Орловского уезда А. Михеева так описывала нравы своих односельчан: «Летом друг у друга воруют с поля намолоченный хлеб с тока, насыпают в голенища сапог, карманы. В рабо­чую пору воруют с поля снопы, верхние с конца или нижние, чтобы не было заметно. Наблюдения информатора из Вологодской губернии анало­гичны по своей сути. «Воруют: хлеб из амбаров, с гумна, снопами с поля; одежду, обувь; из домашней утвари - самовары, котлы; из сеновалов - сено».

Чаще всего объектом посягательства становилось имущество бога­тых односельчан. Так из Орловской губернии сообщали, что «у зажиточ­ных крестьян бедные крадут без всякого смущения, и не считается грехом во время возки хлеба утащить с поля полкопны, но бедные у бедных кре­стьян редко воруют, разве в случае крайней нужды». Оценка крестьянами ущерба от кражи зависела прежде всего от имущественного положения потерпевшего. В правовых воззрениях крестьян, основанных на обычном праве, субъективный фактор («глядя по человеку») являлся преобладаю­щим. К краже у бедняка в Ростовском уезде Ярославской губернии отно­сились гораздо строже, чем у богатого крестьянина. Местные крестьяне рассуждали так: «Ежели у богача украдут, то это ещё не беда, богач живо поправится, а бедняка обокрадут, так совсем его по миру пустят». Наи­большее осуждение в вологодских деревнях вызывала кража у бедных и сирот.

В русской деревне не считались преступными действия, вызванные чрезвычайными обстоятельствами («Нужда закона не знает»). Так, в пред­ставлениях крестьян присвоение чужого имущества по причине голода выступало обстоятельством, которое оправдывало вора и освобождало его от ответственности. Преступления такого рода в суждениях деревенских жителей находили своё оправдание: «Не умереть же ему с голоду, не есть же ему своих детей, ведь никто не назовётся ему хлебом, быть и украсть»; «Ныне не евши, завтра не евши, тоже за живот возьмёшься, пойдёшь и украдёшь и греха не побоишься».

Не воспринималось в русской деревне как преступление воровство плодов, овощей в крестьянских садах и огородах. «Репа да горох сеются для воров», - гласит народная пословица. На срывание плодов и хищение овощей сельской молодёжью местные жители смотрели как на «шалости», «баловство». О краже яблок в садах орловские крестьяне говорили: «Кабы люди не крали яблок в чужих садах, может быть, и Бог не зарождал столько плодов». Не считалось предосудительным сорвать плоды в чужом саду для собственного потребления или в качестве гостинца детям. Одна­ко, если огород, в котором росли овощи, был огорожен, то рвать там огурцы считалось кражей. В селах Ростовского уезда Ярославской губер­нии за кражу с огородов репы штрафовали: взрослых - рублём, несовер­шеннолетних - полтинником.

Уважение к частной собственности у жителей села не было развито, что в первую очередь, относилось к собственности помещиков. Заповедь «не укради» по отношению к землевладельцу не работала. Крестьяне не воспринимали как преступление кражу у помещика копны ржи или овса, порубку десятка дубков в господском лесу. По понятиям крестьян, воров­ство у помещика грехом не являлось. В комментариях редактируемого им сборника юрист Ф. Л. Барыков отмечал: «Крестьянин крадёт лес у сосед­него помещика. Воровство чужого леса вещь самая обыкновенная: мест­ным обычным правом она признаётся если не вполне законным, то всё- таки не заслуживающим наказания». И крестьяне воровали у барина при каждом удобном случае. Они были уверены в том, что соседи их не выда­дут. В селе Волконское Дмитровского уезда Орловской губернии крестья­не, не скрываясь от односельчан, производили в экономиях помещиков кражи дров, леса, корма.

В основе такого подхода лежал традиционный взгляд крестьян на природу собственности, восприятия труда как единственно справедливого её источника. Исследователь дореволюционного периода И. Тютрюмов делился своими наблюдениями: «Мне лично приходилось встречать со­лидных крестьян, которые ни за что не согласятся «положить грех на ду­шу» - взять что-нибудь чужое, а между тем, спокойно едут в чужую лес­ную дачу и хозяйничают там самым бесцеремонным образом». Крестьян­ская логика в данном случае проста и понятна: не может быть собствен­ностью то, к чему не приложен труд. «Лес никто не растил, а он сам вы­рос, поэтому лесом может пользоваться всякий, кому заблагорассудится». И такой принцип выступал для крестьян безошибочным критерием. Вот некоторые суждения орловских крестьян, записанные корреспондентом Этнографического бюро в начале 90-х гг. XIX в.. О рыбе, пойманной в чу­жих реках, крестьяне рассуждали так: «Он на неё овса и муки не истратил, поить не поил, ухаживать не ухаживал, а всеми делами управляет Бог, Его и рыба вся, знать, можно ловить каждому». О потраве лугов говорили при­мерно то же: «Он не пахал, не сеял траву, стало быть, нет тут никакого гре­ха, покормить лошадь». По утверждению В. Бондаренко, изучавшего обы­чаи и нравы крестьян Кирсановского уезда Тамбовской губернии в конце XIX в., сбор грибов и орехов в чужом лесу считается вполне дозволенным. «Они общие, Бог их зародил для всех», - говорят крестьяне. Взгляд этот до того крепко установился, что запрещения владельца, встречаемые с изум­лением и ропотом, никогда не имеют значения».

Принцип «трудового начала», отмеченный ещё дореволюционными исследователями обычного права, являлся для русских крестьян основопо­лагающим в определения права собственности.

Для крестьянской ментальности было присуще наличие двойного стандарта в оценке правонарушений. Исторически сложившаяся замкну­тость крестьянского мира выработала критерий этой оценки, своеобраз­ную систему координат «свой-чужой». К «чужим» в селе относились все, кто не являлся членом крестьянского сообщества: помещики, чиновники, горожане, купцы и т.п. По отношению к ним нравственные принципы не действовали, они были представителями чуждого мира, и поэтому враж­дебного. Особенно воровство в деревне было развито по отношению к имуществу бывших помещиков. Так, в деревнях Калужской губернии «редкий работник не отсыплет мерку зерна на гумне своего хозяина и не украдёт муки, если его пошлют на мельницу».

Порой воровство воспринималось не как преступление, а как удаль, особенно, если оно совершалось где-то на стороне и не по отношению к своёму брату-мужику. Крестьяне-отходники из Тамбовской губернии, служившие на пароходах, подрезали кладь и крали мануфактурный товар жёнам на наряды. А по возвращению домой рассказывали о своих «подви­гах» односельчанам, при явном сочувствии с их стороны. Не считали кре­стьяне зазорным для себя покупать краденые вещи. В данном случае их дешевизна являлась для них достаточно весомым аргументом, чтобы не быть столь щепетильными и выяснять происхождение продаваемого товара.

Мужик не признавал со своей стороны предосудительным, неспра­ведливым делом кражу или обман по отношению ко всякому, кто не му­жик. В этом следует видеть своеобразную месть крестьянина торговцам, перекупщикам - всем тем, кто не раз и не два обманывал мужика самым бессовестным образом. В отчёте императору за 1891 г. воронежский гу­бернатор сообщал: «Статистическими данными по губернии удостовере­но, что при продаже хлеба перекупщикам на вес крестьяне теряют не ме­нее 10%, а при продаже на меру от 17 до 20%, или в среднем 15%». Дума­ется, что крестьяне не были столь наивны, чтобы, если не знали точно, то определённо догадывались об обмане. Поэтому «объехать», «поднадуть», «объегорить» всякого, «кто не мужик», в деревне считалось делом спра­ведливым и разумным и уж никак не преступным.

Не расценивался в крестьянском правосудии как преступление, но караемый по закону, торговый обман. Терпимо крестьяне относились к обмеру, обвесу, продаже некачественного товара. Мелкие торговые плут­ни также не считались преступлением, а расценивались, скорее, как лов­кость. «Обвесы, обмеры, обсчёты, продажа плохого за хорошее - престу­плением не считается», - утверждали крестьяне Карачаевского уезда Ор­ловской губернии, добавляя при этом: «Они видели, что покупали». Из

Костромской губернии корреспондент сообщал: «Продать гнилое за све­жее, худое за хорошее не считается за грех. Вообще обман всякого рода - вещь обыденная». С особым удовольствием крестьяне «надували» город­ских жителей. Так, при продаже лошадей и коров всячески скрывали не­достатки продаваемых животных («На гнилой товар, да слепой купец»). При продаже продуктов крестьянки для большего веса подмешивали в масло сало, приговаривая: «Город яма - все прижрёт».

Из других наказуемых по закону действий, но не признаваемых кре­стьянами преступными, наиболее распространёнными были беспатентная торговля вином и табаком, торговля продуктами без документов. В нару­шении акцизного устава жители села не усматривали никакого греха и преступления, а к шинкарям относятся очень милостиво, считая их даже своими благодетелями. Да и сам крестьянин готов был охотно продать кому угодно бутылку вина, если ему дадут лишний двугривенный. В Яро­славской губернии местные крестьяне не видели никакого проступка в тайной продаже водки, а также считали допустимой беспатентную тор­говлю бакалейным товаром.

Из всех имущественных преступлений самым тяжким в селе считалось конокрадство. В русской деревне пореформенного периода этот вид пре­ступления был достаточно распространён. В период 1864 - 66 гг. только официально ежегодно регистрировалось заявлений о краже лошадей от 139 в Тамбовской губернии до 381 в Курской губернии. По данным А.А. Левен- стима, специально изучавшего эту проблему, за 1888 - 1893 гг., в общих и мировых судебных учреждениях губерний Центрального Черноземья (включая Пензенскую и Рязанскую) за конокрадство было осуждено 1976 человек. Это, очевидно, малая часть данного вида преступления. Борьба правоохранительных органов с конокрадством в селе по существу не была организована. Розыск украденных лошадей становился личным делом пострадавших.

Конокрадство, по мнению крестьян, являлось преступлением более опасным, чем воровство, исключая кражу церковных денег и утвари. По сообщению из Тверской губернии: «На конокрадство смотрит народ как на тяжкое преступление, потому что лошадь для крестьянина настолько необходима, что без неё он пропадёт». В Калужской губернии крестьяне считали, что «без лошади и мужик не хозяин, поэтому в случаях угона лошади они принимали все меры к розыску похищенного животного и наказанию виновного». Потерпевший рассматривал кражу его коня как покушение на него самого вопреки официальной трактовке такого рода преступлений уголовным кодексом. Мужик полагал: раз преступление направлено против него лично, то и наказание должно быть прямым и непосредственным. Он не мог быть уверен в том, что преступника вообще накажут: конокрады умело скрывались, и волостные власти чаще всего не могли своими силами справиться с этим бедствием.

С пойманными конокрадами в русской деревне расправлялись само­судом. Такая самочинная расправа отличалась особой жёстокостью, и, как правило, заканчивалась смертью преступника. В случае предания коно­крадов волостному суду, тот приговаривал их к максимально возможному наказанию - 20 ударам розгами. А в ряде сёл Саратовской губернии, во­преки закону, приговаривали к 100 и 200 ударам. Бытование в русской деревне самочинных расправ над преступниками было обусловлено тра­диционным крестьянским представлением о праве общества карать ви­новного. Жестокость крестьянских самосудов преследовала цель внушить общинникам страх перед неминуемым наказанием, и тем самым предот­вратить повторение подобных преступлений.

Другой причиной самосудов было то, что крестьяне не верили в заслуженное возмездие преступника. Так, в селе Низовом Тамбовского уезда в 1884 г. участились случаи самоуправства с ворами. Местные жи­тели говорили: «Поди, там, таскайся по судам с каким-нибудь негодяем, вором, а лучше всего топором в голову, да и в прорубь». Такие народные расправы в конце XIX в. заканчивались ежегодными убийствами. В 1899 г. уездный исправник проводил расследование в селе Щучье Боб­ровского уезда Воронежской губернии по делу об убийстве трёх крестьян. Выяснилось, что «крестьяне убиты всем обществом, по мнению которого, они постоянно занимались кражами, сбытом краденых вещей и вообще были людьми небезопасными для окружающего населения». Следова­тельно, крестьянская традиция допускала осуществление самосуда не только по отношению к преступнику, застигнутому на месте преступле­ния, но и к тем, кто вёл криминальный образ жизни и потому был потен­циально опасен для общества.

Похищение вещей из церкви («церковная татьба») крестьяне считали не просто воровством, а тяжкой кражей, особым преступлением против Бога. С этим преступлением жители села связывали неминуемую кару Божью для вора, особенно если им украдена богослужебная утварь. Кре­стьяне считали, что похититель церковного имущества если и не будет найден, то мучимый угрызениями совести и обрушившими на него несча­стьями, сам признается в преступлении. По утверждению информаторов Этнографического бюро, случаи церковных краж, воспринимаемые мест­ным населением как святотатство, встречались крайне редко. Крестьяне считали своим долгом довести до сведения властей об известном им слу­чае святотатства. Дело о церковной краже никогда не заканчивалось по­любовной сделкой, прощением виновного миром, и всегда доводилось до судебного разбирательства.

Официальное законодательство и нормы обычного права отличались не только в оценке имущественных правонарушений как преступных дея­ний, но и разнились в оценке меры ответственности виновных за совер­шённое преступление. Кража рассматривалась в русской деревне как лич­ная обида и частное дело потерпевшего. Ключевым фактором при выборе наказания становилась сумма причинённого ущерба. По нормам обычного права при возмещении потерпевшему убытка и заключении мирового со­глашения виновный освобождался от наказания. Волостной суд, по на­блюдению юриста К.Ф. Чепурного, смотрел на кражу как на дело частное, а поэтому наказывал за неё довольно легко: незначительным арестом, иногда оставляя совсем без наказания, если стороны помирились. На ос­нове анализа решений волостных судов исследователь обычного права, юрист А. Кистяковский пришёл к выводу о том, что «арест и телесные наказания, которые по Уложению о наказаниях считаются более тяжкими наказаниями, чем штраф, назначаются за воровство гораздо реже, чем за другие преступления. За воровство очень часто волостные суды подвер­гают только штрафу с взысканием потерь, причинённых воровством».

Анализ решений Нижеслободского волостного суда Кадниковского уезда Вологодской губернии за период с 1862 по 1895 год показывает, что значительно увеличилось число дел о кражах, рассмотренных судом: с 2 до 108. Розги, как форма наказания за воровство, чаще применяемая судом в первые два пореформенные десятилетия, в дальнейшем заменяет­ся арестом. В книге решений волостного суда в семи делах о кражах, рас­смотренных в 1862 - 1882 гг., наказание розгами определено в пяти слу­чаях, арест - два. Напротив, в 1882-1895 гг., в 17 делах о кражах винов­ные приговаривались к наказанию арестом по 11 делам, штрафом - четы­ре, розгами - два. Данная тенденция свидетельствовала, во-первых, о рос­те правовой культуры крестьянства, во-вторых, о том, что судьи при вы­несении решений стали в большей мере руководствоваться требованиями действующего законодательства.

При вынесении решения суд учитывал личность подсудимого. Члены волостного суда говорили, что «решаем, глядя по человеку и по хозяйст­ву». Да и сами крестьяне утверждали, что судьи руководствуются не столько обычаями, сколько справедливостью и обстоятельствами дела, соображаясь с человеком. Оршанский И.Г. в своём исследовании отмечал, что «для народного суда личность обвиняемого имеет первенствующее значение как члена мира, как соседа, домохозяина и плательщика налогов. Всё это имеет значение в выносимом решении. О личности выносят суж­дение на основе всестороннего знакомства «мира» с каждым членом, что возможно только в условиях крестьянского быта.

В суждениях крестьян преступник - это «несчастный», «бедолага», жертва сложившихся обстоятельств. Причину преступления сельский люд усматривал прежде всего в греховной природе человека. В народе говори­ли: «Грех сладок, человек падок»; «Грех - воровать, да нельзя миновать». Преступные деяния могли стать результатом действий «от лукавого». Не случайно, про человека, впервые совершившего преступление, в русской деревне говорили, что его «бес попутал», «нечистый подтолкнул» и т.п.

Свою роль, по мнению крестьян, играла дурная наследственность («Бла­гословляет отец деток до чужих клеток»). О детях из воровских семей, пошедших по стопам отцов, выносили суждение о том, что «яблоко от яблони далеко не падёт».

Субъективизм играл большую роль в принимаемых волостным су­дом решениях. Для судей был важна не только суть дела, но и репутация, поведение участвующих в деле. Если судьи не были знакомы с истцом и ответчиком, то необходимую информацию о них они получали от старос­ты. Дурная слава о человеке ужесточала выносимый приговор, и напро­тив, отзывы об участнике процесса как о трудолюбивом и рачительном хозяине учитывались как смягчающие вину обстоятельства. В представ­лении крестьян только такое судебное решение могло быть признано справедливым, которое в полной мере учитывало мнение односельчан об истце и ответчике. «Прозрачность» сельских отношений позволяла не только выяснить мотивы совершённого преступления и определить сте­пень его социальной опасности, но и вынести справедливый приговор с учётом всех смягчающих вину обстоятельств.

Волостной суд, вынося приговор, учитывал все обстоятельства дела, обращая внимание на факторы, смягчающие или, напротив, усиливающие вину обвиняемого. К причинам, которые усиливали наказание при выне­сении приговора, следует отнести: повторность совершённого преступле­ния, кража днём, дурное поведение, запирательство на суде. Напротив, болезненное состояние, физические недостатки, наличие грудного ребен­ка, беременность, чистосердечное признание, несовершеннолетие, отсут­ствие умысла, заслуги виновного - всё это на суде выступало факторами, смягчающими наказание. В записке С. С. Кондрашова о положении кре­стьян Тамбовской губернии Елатомского уезда от 13 марта 1889 года на имя министра внутренних дел говорилось, что «увеличивающими вину обстоятельствами считается совершение похищения днем. Народ называ­ет это «денный грабёж». Взлом замка считается особенно преступным, как и кража из построек». В Грязовецком уезде Ярославской губернии напротив, кража днём уменьшала важность и строгость наказания, а но­чью - увеличивала.

Исстари сельский мир самым решительным образом избавлялся от криминального элемента в своей среде. Закон предоставлял общине право удаления человека из крестьянской среды за антиобщественное поведе­ние. Сельский сход села Старая Дегтянка Козловского уезда Тамбовской губернии 23 июня 1891 г. приговорил изгнать из общества Лариона Не­стерова за дурное поведение, которое выразилось в кражах и пьянстве. Нередко эти меры носили и профилактический характер. Крестьяне при­меняли их по отношению к тем кто, по их мнению, был не чист на руку. Исследователь С.В. Кузнецов приводит пример составления приговора в отношении крестьян, подозреваемых в краже хлеба из амбара. Большин­ством голосов они, как вредные люди, были удалены из общества. Своим приговором общество с. Атманов Угол Моршанского уезда Тамбовской губернии от 10 августа 1891 года удалило из жительства сразу пять жите­лей села. Три брата Черниковых были замечены в краже барана, пилы, овса. Василий Пиваваров и Вукол Неверов украли колёса, муку, пшено. Самое главное, что все пятеро подозревались в угоне 20 лошадей, про­павших ещё осенью. И хотя вина крестьян доказана не была, мир посчи­тал, что оснований для данного решения достаточно.

Сельские общества достаточно активно пользовались правом удале­ния из общины односельчан, совершивших преступление. В 1895 году по суду на поселение в Сибирь было сослано 2713 человек, а по приговорам сельских обществ - 5398. Примечательно, что число сосланных в Сибирь без суда было вдвое больше, чем отправленных на поселение по судеб­ным решениям. Крестьяне шли на эту крайнюю меру, несмотря на то, что затраты по высылке ложились на само сельское общество.

За менее тяжкие преступления, такие как кража одежды, обуви, пи­щи, воров подвергали «посрамлению». Обычное право предусматривало наказания вовсе не известные официальному законодательству. Одно из таких - обычай срамить преступника, т. е. подвергать его публичной экзе­куции, унижающей его честь и достоинство. Крестьяне объясняли суще­ствование этого обычая тем, что «сраму и огласки более всего боятся». По приговору сельского схода уличённого вора нагишом с украденной ве­щью или соломенным хомутом водили по селу, стуча в ведра и кастрюли. Во время такого шествия по селу каждый желающий мог ударить пре­ступника. Били по шее и в спину, чтобы истязаемый не мог определить, кто их наносит. После такого публичного наказания вора сажали в «хо­лодную», а затем передавали в руки властей.

С введением в русском селе волостной юстиции «осрамительные» наказания стали применяться реже. Однако в материалах комиссии по преобразованию волостных судов содержатся приговоры о вождении во- ров-рецидивистов по селу с навешенными на шею украденными вещами. Таким образом, в ряде мест волостные суды продолжали применять виды наказания, не предусмотренные действующим законодательством.

В основе обыденного правосознания жителей деревни лежали прин­ципы уравнительности, примата общественного над личным, приоритет­ности хозяйственных интересов. Причину преступления крестьяне усмат­ривали в греховной природе человека. Правонарушение рассматривалось как личная обида пострадавшего и оценивалось в категориях, далеких от норм классического права. Нравственный императив был преобладающим в обычно-правовых воззрениях русского крестьянства. Вполне законо­мерно, что обыденные понятия, которые выступали для сельских жителей критериями в оценке тех или иных деяний, отличались от их трактовки в формальном праве. Расхождение норм обычного права с официальным законом в оценке преступлений было обусловлено спецификой общест­венного уклада села.

4.2.