ПОЛОВЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯВ РУССКОЙ ДЕРЕВНЕ

Изучение проблем истории повседневности, реконструкция сельской обыденности не может быть полным без обращения исследователей к со­держанию интимной жизни крестьянского населения.

В пореформенный период на фоне ухудшения криминальной ситуации в России в целом был отмечен и рост числа сексуальных преступлений. Число таких преступлений, зафиксированных полицией, составляло в сред­нем в год (тыс.): 1874 - 1883 гг. - 1,8; 1884 - 1893 гг. - 3,1; 1894 - 1905 гг. - 9,7. Данные моральной статистики указывают на то, что за три десятилетия количество сексуальных преступлений в стране выросло бо­лее чем в пять раз. Причина заключалась в том, что в ходе модернизации общественной жизни менялись ценностные ориентации и стандарты поведения, а это неизбежно вело к росту отклоняющегося поведения и преступности.

Преступления против чести и достоинства женщины не были широко распространены в русской деревне. За десятилетие с 1857 по 1866 гг. в Тамбовской губернии было зарегистрировано 8596 преступлений, из них растлений и изнасилований - 90, что составило 1,04% от общего числа совершённых преступлений. Криминогенность крестьянства была значи­тельно ниже уровня преступности представителей других сословий. По данным статистики в Тамбовской губернии в период с 1881 по 1906 гг.

В обыденном восприятии жителей русского села поругание чести женщины считалось грехом и тяжким преступлением. По сообщению корреспондента Этнографического бюро из Тамбовской губернии, «изна­силование женщин, безразлично от возраста и положения, по народным воззрениям считается самым бесчестнейшим преступлением. Изнасило­ванная девушка ничего не теряет, выходя замуж, зато насильник делается общим посмешищем: его народ сторонится, не каждая девушка решится выйти за него замуж, будь он даже богат». Правда, в отдельных селениях Орловской губернии случаи изнасилования не встречали столь сурового осуждения, напротив, к ним относились достаточно равнодушно. В случае изнасилования женщины здесь говорили: «Не околица - затворица», а про девушек - «Сука не захочет, кобель не вскочит». Однако факты изнасило­вания женщин не были для русской деревни явлением распространённым. По утверждению сельского информатора из Болховского уезда Орловской губернии «изнасилования случаются очень редко».

По уголовному праву Российской империи изнасилование квалифи­цировалось как тяжкое преступление. Действующее законодательство за преступления против чести и целомудрия женщины или девицы, достиг­шей 14 лет, предусматривало наказание в виде лишения всех прав состоя­ния и ссылку на каторжные работы сроком от четырёх до восьми лет. В сельской действительности посягательство на честь и достоинство женщины редко становились предметом судебного разбирательства. Если это случалось, наказание преступников было не таким строгим как в офи­циальном законодательстве. В 1884 г. один из волостных судов Бузулук- ского уезда Самарской губернии приговорил двух крестьян за изнасило­вание девушки к уплате 10 р.

Нормы обычного права, бытовавшие в русской деревне, допускали, в качестве возмездия, месть обидчику. В русском селе были известны слу­чаи самосуда по отношению к насильникам. Так, в Песоцкой волости сто­личной губернии за изнасилование своей жены муж со своим приятелем зазвал насильника в баню и повредил ему часть полового органа, отпус­тивши его зимой голого. Местные жители, узнав об этом, одобрительно говорили: «Ловко он его обработал!». В этой же местности молодые ребя­та жестоко избили мужика, изнасиловавшего малолетнюю девочку. И в этом случае самоуправство деревенских молодцов нашло самую горячую поддержку со стороны односельчан. Они утверждали: «Убить его надо, пакостника!».

Факты педофилии в русской деревне не часто, но были отмечаемы в сводках о происшествиях, публикуемых провинциальными газетами. Вот одно из таких сообщений, обнаруженное в местной печати. «В с. Деряб- кино Ростошинской волости Борисоглебского уезда крестьянин Емельян Луньков, 17 лет, в июне 1914 г. изнасиловал девочку 11 лет».

К изнасилованию несовершеннолетних девушек в русской деревне относились строже всего, по мнению крестьян, «тот человек, кто совер­шил такое, по их понятиям, становился наравне с сатаной». Однако на практике сексуальные действия насильственного характера по отношению к несовершеннолетним редко являлись предметом судебного разбира­тельства. По сообщению (1899) корреспондента Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева, жителя села Крестовоздвиженские Рябинки Болхов- ского уезда Орловской губернии, «при изнасиловании несовершеннолет­ней родители судились с виновником преступления или брали с него ми­ровую - несколько рублей денег».

Существование практики примирения в делах об изнасиловании не­совершеннолетних детей в досудебном порядке подтверждается как сви­детельством самих крестьян, так и суждением сторонних лиц. Вот неко­торые из них. Семенова-Тянь-Шанская О.П. в своём этнографическом исследовании «Жизнь Ивана» приводит случай, когда караульный ябло­невого сада, возраста 20 лет, изнасиловал 13-летнюю девочку, и мать этой девочки примирилась с обидчиком за 3 р.. По сообщению (1899) инфор­матора из Санкт-Петербургской губернии крестьянин д. Кусково, молодой крестьянин, отличавшийся распутным поведением, изнасиловал девочку- сироту 15 лет. Тётка потерпевшей хода делу не дала, за что насильник работал на неё целый год бесплатно. В Любимском уезде Ярославской губернии богатый крестьянин Н.К. изнасиловал жившую у него в услуже­нии работницу Анну Н., девушку девятнадцати лет. Дело также до суда не дошло, стороны «смирились». Н. К. сшил потерпевшей девушке новое пальто, платье, а родителям её выдал пятьдесят рублей серебром.

Таким образом, правовыми обычаями русского села считались до­пустимыми как самочинная расправа с насильником, так и примирение сторон при условии материальной компенсации потерпевшей. Позитивное право предполагало иную ответственность за данный вид преступления. Уголовное законодательство Российской империи квалифицировало изна­силование несовершеннолетних как тяжкое преступление. По статье 1523 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года «за рас­тление девицы, не достигшей четырнадцатилетнего возраста, если оно было сопровождаемо насилием, виновный подвергался лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы сроком от десяти до две­надцати лет».

До судов доходила лишь малая толика дел об изнасиловании жен­щин. По этой причине уголовная статистика вряд ли поможет восстано­вить объективную картину по данной проблеме.

Исследуя данный вид преступления, следует сказать и о причинах деревенских изнасилований. Нужно признать, что сам крестьянский быт создавал условия для проявления сексуальной агрессии. Половые отно­шения в семейной повседневности были лишены интимности. В крестьян­ской избе все спали вместе: и млад и стар, мужчины и женщины. Кресть­янские дети могли не раз являться невольными свидетелями соитий своих родителей. Земский врач А. А. Жуковский писал: «Днем и ночью, во время работы и отдыха, сна и развлечений они (т.е. женщины) постоянно нахо­дятся в самых близких отношениях с мужчинами, подобно им грубыми, не умеющими обуздать своих страстей и не привыкшими уважать права женщин. Ни в одном слое общества не бывает такого большого числа из­насилований незрелыми мальчиками малолетних девочек, как в простом народе».

Анализ содержания судебных дел показал, что преступниками ока­зывались люди разных возрастных категорий и морально-нравственного облика. Но причиной подобных преступлений не всегда служила только нравственная распущенность мужчин. Своеобразной провокацией сексу­альной агрессии мужчин являлся обычай летних ночёвок незамужних де­вушек в так называемых «мазанках» и амбарах. Так создавались опти­мальные условия для интимных свиданий, которые порой заканчивались плачевным образом. Знаток обычного права Е.И. Якушкин сообщал, что «во многих местах на посиделках, беседах и вечеринках по окончании пирушки девушки и парни ложатся спать попарно.

Некоторые женщины намеренно провоцировали подобные ситуации с целью наживы. Девушки, вступавшие в добрачные связи, не особо тяго­тились вопросами нравственности до тех пор, пока потенциальные жени­хи не отказывались жениться. Нового обещания жениться, порой, хватало для прекращения судебного преследования. В противном случае несосто- явшиеся невесты, считая себя потерпевшими, обращались в суд за восста­новлением поруганной чести. Так, крестьянка д. Тихвиновки Инаковской волости Кирсановского уезда Тамбовской губернии Марина Уварова об­ратилась (1914) в окружной суд с обвинением Павла Овчинникова в обольщении. Из показания потерпевшей следовало, что после лишения её невинности она имела с Овчинниковым сношения много раз и даже роди­ла от него дочь. Дело было прекращено за отсутствием состава преступ­ления.

Имели место в деревне и так называемые мнимые изнасилования. Примером может служить дело (1914) крестьянина Василия Гребенникова по обвинению его в изнасиловании Анны Карнауховой, 14 лет, крестьян­ки Космодевьянской слободы Лысогороской волости Тамбовского уезда. Из показания потерпевшей следовало, что хозяин, будучи пьяным, позвал её в ригу резать сечку для скота, где и изнасиловал. В результате судебно­медицинского освидетельствования было установлено, что Карнаухова насилию не подвергалась, и судебное разбирательство было прекращено.

Одним из видов половых преступлений, преследуемых уголовным законом, являлся инцест (кровосмешение). По канонам православной церкви половая связь в кровном родстве и по свойству считалась тяжким грехом. В соответствии с требованием церковного устава на кровосмеси­телей накладывалась епитимья. Российский закон признавал инцест дея­нием преступным, уголовно наказуемым и жестоко карал виновных в нём. Воинским уставом Перта I артикулом 173 за кровосмешение в восходя­щей или нисходящей линии предусматривалась смертная казнь. Уложени­ем о наказаниях 1885 года виновные в кровосмешении приговаривались «к лишению всех прав состояния и к ссылке в отдалённые места Сибири для заключения там, в тюрьме, в уединении на шесть лет и восемь меся­цев». При кровосмешении во второй степени родства срок тюремного заключения сокращался вдвое.

В правовой традиции русского села кровосмешение воспринималось как грех и преступление, виновник которого, по убеждению крестьян, должен быть подвергнут осуждению и тяжёлому наказанию. Исходя из таких взглядов, сельские жители, как правило, передавали преступника в руки властей. По понятию крестьян кровосмешение разграничивалось по степени важности и преступности. Считая тяжким грехом и преступлени­ем половые отношения в кровном родстве, жители села придавали мень­шее значение случаям кровосмешения при свойстве, ещё меньше при ду­ховном родстве.

В крестьянском дворе, когда бок о бок жило несколько семей, порой возникали замысловатые любовные треугольники. Знаток обычного права Е. И. Якушкин в своём исследовании приводит пример, когда крестьянин 71 года был пойман односельчанами на месте преступной связи с женой родного внука. По сведениям (1899) из Пошехонского уезда Ярославской губернии в местных сёлах имелись случаи сожительства тёщи с зятем, преступной связи со свояченицей. В орловском с. Коневке было «распро­странено сожительство между деверем и невесткой. В некоторых семей­ствах младшие братья потому и не женились, что жили со своими невест­ками». По мнению тамбовских крестьян, кровосмешение с женой брата вызывалось качественным превосходством того брата, который отбил жену. Братья не особенно ссорились по этому поводу, а окружающие к такому явлению относились снисходительно. Дела о кровосмешении не доходили до волостного суда, и кровосмесителей никто не наказывал. Исключение составляли дела, возбуждённые полицейским ведомством. Так, в рапорте полицейского урядника Архангельской волости Борисог­лебского уезда Тамбовской губернии Щербакова указывалось, что 20 ию­ля 1915 г. к нему обратилась девица с. Архангельского Пелагея Васильев­на Хорошилова, 16 лет. Она заявила, что в первых числах июля при убор­ке в поле ржи возле леса, ночью её изнасиловал родной отец, Василий Артемович Хорошилов, 37 лет от роду, свидетелем чего был её двоюрод­ный брат, Василий Рыльков, 10 лет. В данном случае дело было доведено до суда, и отец-насильник понёс заслуженное наказание.

Среди преступлений на сексуальной почве наибольшее распростра­нение в русском селе имело снохачество. Следует признать, что половая близость между главой крестьянской семьи (большаком) и снохой не была явлением исключительным, а для патриархального уклада сельского быта, в какой-то мере и обыденным. «Нигде кажется, кроме России, - писал

В. Д. Набоков, - нет по крайне мере того, чтобы один вид кровосмешения приобрёл характер почти нормального бытового явления, получив соответ­ствующее техническое название - снохачество». Наблюдатели отмечали, что этот обычай был жив и в конце XIX в., причём одной из причин его сохранения являлся сезонный отток молодых мужчин на заработки. Хотя эта форма кровосмешения была осуждаема просвещённым обществом, кре­стьяне её не считали серьёзным правонарушением. В ряде мест, где сноха­чество было распространено, этому пороку не придавали особого значения. Более того, иногда о снохаче с долей сочувствия говорили: «Сноху любит. Ен с ней живет как с женой, понравилась ему». По наблюдению краеведа и этнографа А.В. Балова, в ярославских селах «снохачество или незаконное сожительство свёкра со снохой, явление довольно нередкое».

Причину существования этой формы удовлетворения сексуальных потребностей следует видеть в особенностях крестьянского быта. Одна из причин - это ранние браки. В середине XIX в. по сведениям А. П. Звонко­ва в селах Елатомского уезда Тамбовской губернии было принято женить 12-13-летних мальчиков на невестах 16-17 лет. Отцы, склонные к сноха­честву, умышленно женили своих сыновей молодыми для того, чтобы пользоваться их неопытностью. Другая причина снохачества, уже упомя­нутые выше отхожие промыслы крестьян. «Молодой супруг не проживет иной раз и году, как отец отправляет его на Волгу или куда-нибудь в ра­ботники. Жена остаётся одна под слабым контролем свекрови». Из Бол- ховского уезда Орловской губернии информатор в 1899 г. сообщал: «Сно­хачество здесь распространено потому, что мужья уходят на заработки, видятся с женами только два раза в год, свёкор же остаётся дома и распо­ряжается по своёму усмотрению». Автор корреспонденции из Пошехон­ского уезда Ярославской губернии отмечал, что при господстве в уезде отхожих промыслов молодые люди нередко через месяц или два уезжают на чужую сторону на год, а то и более, как, например, все лица, живущие в услужении в торговых заведениях г. Петербурга и Москвы. Аналогичны по содержанию сведения из Медынского уезда Калужской губернии. «Часты случаи в семьях, где молодой муж, работая на фабрике, годами отсутствует или отбывает военную службу, а свёкор начинает снохачить самым дерзким и грубым образом».

Механизм склонения снохи к сожительству со свёкром был доста­точно прост. Пользуясь отсутствием сына (отход, служба), а иногда и в его присутствии, свёкор принуждал сноху к половой близости. В ход шли все средства: и уговоры, и подарки, и посулы лёгкой работы. Обычно та­кая целенаправленная осада давала свой результат. В ином случае уделом молодухи становилась непосильная работа, сопровождаемая придирками, ругательствами, а нередко, и побоями. Жизнь женщин, отказавших своим свёкрам в их плотских желаниях, по мнению сельского корреспондента из Калужской губернии, становилась невыносимо мучительной. По словам крестьянки, испытавшей на себе снохачество, в случае отказа свёкру, тот мстил снохе, наговаривая на неё сыну всякие гадости о том, что та имела, в его отсутствие, связь с посторонними мужчинами.

Типичный пример склонения свёкром снох к половой близости при­ведён в корреспонденции (1899) жителя села Крестовоздвиженские Ря­бинки Болховского уезда Орловской губернии В.Т. Перькова. «Богатый крестьянин Семин 46 лет, имея болезненную жену, услал двух своих сы­новей на «шахты», сам остался с двумя невестками. Начал он подбиваться к жене старшего сына Григория, а так как крестьянские женщины очень слабы к нарядам и имеют пристрастие к спиртным напиткам, то понятно, что свёкор в скорости сошёлся с невесткой. Далее он начал «лабуниться» к младшей. Долго она не сдавалась, но вследствие притеснения и подар­ков - согласилась. Младшая невестка, заметив «амуры» свекра со стар­шей, привела свекровь в сарай во время их соития. Кончилось дело тем, что старухе муж купил синий кубовый сарафан, а невесткам подарил по платку».

Семейные любовные коллизии не всегда разрешались столь благопо­лучно. Противоестественная половая связь в крестьянской семье порой имела трагический финал. По сообщению «Донских областных ведомо­стей» за 1873 г. жена убила мужа, уличив его в снохачестве. Крестьянин с. Поповка Подгоренской волости Козловского уезда Тамбовской губернии Филимон Волков убил свою жену за незаконное сожительство её с его отцом. Случай убийства сыном отца-снохача имел место в с. Бежаницы Псковской губернии. В начале ХХ в. в окружном суде слушалось дело Матрены К. и её свёкра Дмитрия К., обвиняемых в детоубийстве. Обви­няемая Матрена К., крестьянка, замужняя, 30 лет, на расспросы полицей­ского урядника призналась ему, что в продолжение 6 лет, подчиняясь на­стоянию свёкра, состоит в связи с ним, прижила от него сына, которому в настоящее время около пяти лет. От него же она забеременела вторично. Свёкор Дмитрий К., крестьянин, 59 лет, узнав о приближении родов, при­казал ей идти в ригу и, как только она родила, схватил ребенка, зарыл его в землю в сарае. В с. Чистые Бочкари Костромской губернии мать кресть­янина Кочнева, находившаяся с ним в любовной связи, отравила свою сноху. Поводом к отправлению послужила ревность. Любовную связь матери и сына подтвердили на следствии их родственники.

Редко молодые бабы пытались найти защиту от посягательств со стороны свёкра в волостном суде, но, как правило, те устранялись от раз­бора таких дел. Правда, И.Г. Оршанский в своём исследовании приводит пример, когда по жалобе снохи на уговор свёкра к снохачеству, последний решением волостного суда был лишён «большины». Но это было скорее исключением, чем правилом. В тех случаях, когда преступная связь свё­кра со снохой открывалась, виновной, как правило, признавалась женщи­на, которую ожидала жестокая расправа со стороны мужа. Вот характер­ный итог самочинной расправы. «Жена была избита до полусмерти; воло­сы наполовину были вырваны, лицо превращено в один сплошной синяк, тело исщипано, одежда изорвана в мелкие клочки, так что женщина очу­тилась на улице совсем нагая».

Следует отметить, что при определённой распространённости этого преступного порока в русской деревне, крестьяне прекрасно осознавали всю тяжесть греха такой связи. Так, в Орловской губернии кровосмеше­ние оценивалось как большое преступление перед православной верой, за которое не будет прощения от Бога на том свете. Ярославские крестьяне приравнивали снохачество к кровосмешению с дочерью. «Муж и жена - одно тело, един дух. Отец, живший с женой сына, всё равно, что живет со своим сыном или дочерью». По отзывам крестьян Борисоглебского уезда Тамбовской губернии, снохачество встречалось часто, но традиционно считалось в селе самым позорным грехом. Снохачи на сходе при решении общественных дел игнорировались, так как каждый мог им сказать: «Убирайся к черту, снохач, не твоё тут дело». В селах Псковщины к сно­хачеству относились неодобрительно, снохачей в местных деревнях вели­чали «блудниками», «срамниками». Крестьяне Калужской губернии в ка­честве наказания удаляли снохачей из сельского общества.

По признанию сельского информатора из Тверской губернии, «на взаимные отношения членов семейства снохачество имеет самые пагуб­ное влияние: в большинстве случаев результатом его бывают ссоры, ру­гань, раздел и каторжная жизнь жены, иногда - уход её из дома, но до волостного суда дела о снохачестве не доходят». Аналогичен вывод, со­держащийся в корреспонденции, присланной из Ярославской губернии. «Нам никогда не приходилось слышать, чтобы дело о снохачестве разби­ралось на волостном суде». При этом действующее уголовное законода­тельство за кровосмешение в первой степени свойства (т.е. с тещей или свёкром, зятем или снохой) предусматривало наказание в виде ссылки на жительство в Сибирь или отдачу в исправительные арестантские отделе­ния. Таким образом, оценка данного преступления в обыденном сознании крестьян существенно отличалась от требований официального законода­тельства.

По мере распада патриархальной семьи и увеличения числа кресть­янских разделов, снохачество как явление сельского быта стало сходить на нет. Эта тенденция была подмечена информаторами Этнографического бюро. Один из них, житель Васильсурского уезда Нижегородской губер­нии, С. В. Корвин-Круковский, в частности, сообщал, что «с ослаблением родительской власти, с более частыми и распространенными в настоящее время семейными разделами и выделами, - более частые в старину случаи снохачества в настоящее время становятся всё более и более редкими».

О сексуальных инверсиях в крестьянской среде писать труднее всего в силу скрытости этого явления, а соответственно, и отсутствия источни­ков. Однако можно определённо утверждать, что половые извращения для сельского населения были характерны в меньшей мере, чем для просве­щённой части общества. По свидетельству публициста конца XIX в. С. С. Шашкова, «противоестественные пороки распространены ужасно. Педерастия свирепствует не только на Кавказе и других азиатских мест­ностях, но и в Петербурге, и везде, даже в деревнях. Она распространена в войсках и, особенно в закрытых учебных заведениях».

Впервые уголовная ответственность за половую связь между мужчи­нами была предусмотрена в российском законодательстве второй полови­ны XVII в.. В качестве наказания содомитов сжигали. В статье 166 Воин­ского устава Петра I за добровольное мужеложство предписывалось «жестоко на теле наказать обоих». Насильственные действия карались смертной казнью или вечной ссылкой на галеры. По своду законов 1842 г., уличённых в педерастии, лишали всех прав состояния, наказывали плетью и ссылали на каторжные работы. Согласно статье 996-й Уложения 1885 г., за квалифицированные виды извращений (педерастия с насилием, с малолетним или слабоумным) назначались каторжные работы сроком от 10 до 12 лет. В Уложении 1903 г. наказание за мужеложство было смягче­но. Педерастия с обоюдного согласия каралась заключением в тюрьму сроком не менее трёх месяцев. При наличии отягчающих условий срок заключения увеличивался до трёх лет. Насилие по отношению к ребёнку, не достигшему 14 лет, наказывалось каторжными работами на срок до 8 лет.

К фактам лесбийской любви отечественное законодательство было более снисходительным. Половое сношение между женщинами, совер­шённое не публично и по взаимному согласию, уголовному преследова­нию не подлежало. Однако ответственности подлежало сношение с ре­бёнком до 14 лет. За этот вид преступления закон предусматривал наказа­ние в виде заключения в исправительный дом на срок не более трёх лет. В случаях квалифицированных - злоупотребление властью и угроза - на­казание усиливалось - заключением в исправительный дом сроком не ме­нее трёх лет.

Что касается правоприменительной практики, то не удалось обнару­жить ни одного уголовного дела по обвинению крестьянок в данном виде преступления. Однако следует отметить, что дореволюционный исследо­ватель права, профессор И. Тарновский, утверждал, что гомосексуализм не является таким уж противоестественным, как считали многие. Он под­чёркивал масштабы распространения лесбиянства в качестве народного обычая среди лиц, находящихся на нижних ступенях социальной лестни­цы. Крестьянское общество воспринимало сексуальные отношения, адап­тируя их к гетеросексуальной схеме. Американский исследователь Лора Энгельштейн в своём исследовании приводит пример крестьянки Марии Шашниной. Она сумела обеспечить полное удовлетворение сексуальных потребностей ряда жительниц своей деревни на «манер мужчины», как позже они признавали на суде. В этнографических источниках имеется лишь одно упоминание о девице, 28 лет, имевшую связь с молодой вдовой соседней деревни. В селе её называли «двусбруйной», из чего можно предположить, что речь шла о женщине-гермафродите.

Изученные источники дают возможность утверждать, что мужской гомосексуализм, наказуемый по уголовному праву, не был распространён в крестьянской среде. К ответственности по обвинению в педерастии, со­гласно сведениям уголовной статистики, в период с 1874 по 1904 год, в России к суду было привлечено 1066 мужчин, из которых 440 было осуж­дено. На 100 осуждённых за это преступление на долю крестьян приходи­лось 56,6%, в то время как в общих данных о преступлениях их доля со­ставляла 68,6%. Этот порок был в большей мере характерен для россий­ских городов. Удельный вес жителей города составлял 12,8% от всего числа населения страны, в то же время 45% осуждённых за содомию со­ставляли горожане. На долю сельских жителей приходилось 55% осуж­дённых педерастов, притом, что 87,2% россиян проживало в деревнях. Интересна статистика в плане занятий осуждённых. Среди осуждённых за мужеложство 31,6% приходилось на занятых в сельском хозяйстве, а на фабрично-заводских рабочих, подёнщиков и прислугу - 37,4%.

Одним из каналов проникновения в сельскую среду преступной страсти следует признать отхожий промысел. В 1860-е гг. предметом су­дебного разбирательства стала проституция в петербургских банях арте­лей банщиков. Столичные педерасты находили себе партнёров среди мо­лодых извозчиков, дворников, подмастерья, одним словом, вчерашних выходцев из деревни. Таким образом, преступному пороку в большей ме­ре были подвержены маргинальные слои общества. Определённое влия­ние в плане сексуальной ориентации на русское село оказало просвещён­ное общество, которому в большей мере были присущи половые извра­щения. Профессор В. Тарновский, ссылаясь на мнение известных ему го­мосексуалистов, сообщал, что по их отзывам «русский простолюдин от­носится крайне снисходительно к порочным предложениям», «барским наклонностям», как он их называет».

Педерастия в крестьянской среде не получила широкого распростра­нения, жители села относились к содомскому греху с нескрываемым от­вращением. Следует признать, что половые инверсии в сельскую среду вносились преимущественно извне. Неслучайно, что те немногие факты гомосексуализма в русской деревне, ставшие достоянием гласности, были связаны с представителями иного сословия, а порой, и другой этнической принадлежности. В Пошехонском уезде Ярославской губернии был извес­тен помещик, который удовлетворял свою страсть, покупая услуги над­лежащих субъектов из местных крестьян. Как к самому помещику, так и к его сексуальным партнёрам народ относился с отвращением и ненави­стью. В этой местности поселился швейцарец-сыровар, который вовлёк в порок педерастии слабоумного пастуха. По сведениям уголовной стати­стики процент осуждённых иностранцев за гомосексуализм превышает более чем в семь раз процент их в общих данных о преступности (4,77% и 0,67%). В калужских сёлах противоестественные пороки за преступление не считались, над ними лишь смеялись. Особенно над мужеложством. Местные крестьяне, ходившие на заработки в Крым, по возвращению, рассказывали о крымских татарах, особенно склонных к педерастии, и, смеясь друг над другом, называя «татарской жёнкой». Мнение русских крестьян о предрасположенности татар к мужеложству, подтверждается данными судебной статистики. Так, доля представителей этого народа (10,45%), осуждённых за педерастию, в десять раз большая, чем привле­чённых за все виды преступлений (1,21%).

Первые сведения о наказаниях за скотоложество относятся к первой половине XII в. В Уставе Ярослава о церковных судах говорится, что «с животиною (т.е. блудить со скотом) - 12 гривен, а в епитимью вложить». Воинским уставом артикулом 165 предписывалось виновных в этом пре­ступлении «жестоко на теле наказать». Свод законов 1842 г. карал сей порок лишением прав состояния, наказанием плетьми и ссылкой на посе­ление. Уложением о наказаниях 1885 г. статья 997 ссылка на поселение была заменена ссылкой в отдалённые места Сибири. Уголовное уложение 1903 года преследовало скотоложество только в случае публичности дей­ствия заключением в тюрьму на срок не более шести месяцев, в случае причинения мучений животному - арестом не более семи дней или штра­фом до 25 рублей.

По мнению автора очерка «Русская проституция» С.С. Шашкова «скотоложство распространено, кажется, ещё больше, чем педерастия. В некоторых местностях, например, в северо-восточных губерниях оно имеет полные права гражданства, и крестьяне здесь пользуются им даже как медицинским средством, будто бы избавляющим от лихорадки». По наблюдениям князя Костомарова, исследовавшего юридические обы­чаи населения Томской губернии, скотоложество в селе - явление неред­кое. Среди местных крестьян оно совершалось из суеверия, так как счита­лось единственным средством от продолжительной лихорадки. Таким образом, оба автора мотивом совокупления с животными считали быто­вавшее в данных сёлах суеверие.

Утверждение приведённых авторов о распространённости скотоло­жества в русских сёлах не нашло своего подтверждения в изученных нами источниках. Напротив, есть основание утверждать, что этот грех, а в оценке уголовного права и преступление, не были свойственны русским крестьянам. По сообщению сельских корреспондентов: «противоестест­венные пороки не существуют»; «скотоложество встречается как очень редкое исключение между идиотами и слабоумными пастухами». Крими­налист В. О. Мержеевский, изучивший сведения по Петербургскому окружному суду за период с 1866 по 1872 г., обнаружил только 30 дел о скотоложстве. Среди обвиняемых было 23 крестьянина, 4 нижних чинов, 2 мещанина и 1 иностранец.

Скотоложество, как и мужеложество, воспринималось крестьянами, прежде всего как великий грех, а лишь потом как преступление. По сооб­щению информатора (1899 г.), крестьяне одного из сёл Болховского уезда Орловской губернии говорили, что в недавнее время одного крестьянина судили за содомию и сослали в Сибирь. В то же время над мужиком, за­меченным в скотоложестве, только издевались и не давали ему прохода насмешками, но наказания не было. Мужики д. Козлово Ростовского уез­да Ярославской губернии жаловались земскому начальнику на своего од­носельчанина за то, что он «портит их кур», отчего у тех выходит наружу вся внутренность. В одном из селений Симской волости той же губернии крестьянин вступил в половую связь с овцой. Крестьяне овцу эту убили, потому что, по их мнению, такая овца принесет зверя - наполовину чело­века, а наполовину скота.

Считая соитие со скотиной делом греховным и богомерзким, кресть­яне верили, что Бог непременно покарает скотоложников. Информатор Этнографического бюро, жительница Орловского уезда той же губернии, А. Михеева сообщала: «В народе распространён порок скотоложества, этот порок тщательно скрывается, только поговаривают тогда, когда спрашивают у кого-нибудь, где отмолить этот грех и как. Занимаются этим старые солдаты, не имеющие семьи. В народе считают, что у таких людей всегда родятся дети-уроды. У одного мужика родилась девочка без ручек, у другого - мальчик без зрачков».

В других сёлах к зоофилам местные жители относились не столь терпимо и не полагались только на Божий суд. Человека, замеченного в противоестественном пороке, немедленно изгоняли из деревни и отправ­ляли на богомолье, причём давали ему от общества удостоверение, в ко­тором было сказано, что такой-то был послан на богомолье за такое-то преступление. Самый меньший срок богомолья был полтора года, а самый большой - четыре с половиной. Сельский корреспондент Этнографиче­ского фонда из Болховского уезда Орловской губернии Ф. Костин приво­дил случай, когда местный крестьянин застал Кирилла Передкова на лес­ной поляне во время его соития с кобылой. Весть об этом быстро облетела село. Был созван сход, куда привели крестьянина вместе с «возлюблен­ной», а затем их «обвенчали». Отец прелюдно проклял скотоложника, которого изгнали из общества, отправив по монастырям замаливать грех. Спустя три года, Кирилл Передков вернулся и был принят обратно в об­щество, но дурное прозвище осталось за ним, как впрочем и соответст­вующее отношение земляков.

Неприятие сельскими жителями греха скотоложества был обуслов­лен и тем, что всякий такой факт, ставший достоянием гласности, подры­вал репутацию общины в целом. Например, жителей с. Семьяны Нижего­родской губернии обитатели соседних деревень называли «кобылятника- ми», что воспринималось теми как позорное и оскорбительное ругатель­ство. Причиной тому стал крестьянин, который был пойман в противоес­тественном совокуплении «с кобылой». Девушки селений Мещевского уезда Калужской губернии, для того чтобы посмеяться над парнем, кото­рый им неприятен, называли его «кобыльником» или «коровником». Та­ким образом, в русском селе сила общественного порицания являлась бо­лее действенным средством, чем закон.

Осуществлённое исследование позволяет сделать некоторые выводы. Религиозные установки, осуждающие проявления сексуальной активности вне рамок семьи, являлись фактором, сдерживающим девиантное поведе­ние в половой жизни русских крестьян. Отношение деревенских жителей к изнасилованиям определялось правовыми традициями села и социаль­ным статусом потерпевших. Самочинная расправа с насильником, а в большей мере примирение сторон при условии материальной компенса­ции, в делах такого рода, являлись действием норм обычного права. По мере роста правосознания сельских женщин, они стали чаще обращаться в судебные органы, с целью защиты своей чести и достоинства. Противоес­тественные пороки традиционно воспринимались в русском селе как тяж­кий грех перед Богом и в меньшей мере как преступление перед законом. Для правотворческой деятельности и судебной практики российского го­сударства изученного периода характерно как смягчение наказания, так и увеличение числа лиц, привлечённых к уголовной ответственности за по­ловые преступления.

5.