ВЗАИМООТНОШЕНИЕ МАРКСИСТСКОЙ ФИЛОСОФИИ И ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК

Изменение предмета философии и диалектика природы. Вырабатывая новое мировоззрение, К. Маркс и Ф. Энгельс существенным образом изменили понимание содержания и целей философского знания.

Систематический характер высказываний Энгельса в «Диалек-тике природы» показывает, что он был противником сведения предмета философского материализма к науке о природе или к науке о познании ее. Как в «Диалектике природы», так и в «Анти-Дюринге» Энгельс исходит из того, что диалектический ма-териализм есть наука о наиболее общих законах «движения и развития природы, человеческого общества и мышления» [там же, с.

Органическая связь частных наук с философией диалектического материализма вытекает из самой ее сущности. В отличие от идеалистических философских систем марксистская философия, как указывает Энгельс, стоит «над» положительными науками не в том смысле, что она диктует им истины «в последней инстанций», а только в том, что, опираясь йа естественные науки, стремится к достижению наивысшей степени общности и общезначимости своих выводов.

Энгельс подчеркивает коренное отличие диалектического материализма не только от таких течений прежней философии, как узкий, полуагностический эмпиризм и спекулятивный рационализм, но и от прежнего метафизического материализма. На принципиальные недостатки старого материализма, которому чужда диалектика и понимание общественно-исторической практики как основы познания, в силу чего он не мог исследовать сознание общественного субъекта, Маркс и Энгельс обратили внимание уже в 40-х годах XIX в. в «Святом семействе». Анализируя особенности «одностороннего материализма» Т. Гоббса, они писали: «Физи-ческое движение приносится в жертву механическому или мате-матическому движению; геометрия провозглашается главной нау-кой. Материализм становится враждебным человеку. Чтобы пре-одолеть враждебный человеку бесплотный дух в его собственной области, материализму приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аскетом» [1, т. 2, с. 143]. Возникает разрыв между человеческим как субъективным и природным как объективным, а это искажает понимание процесса познания и роли в нем прак-тики. Позже Энгельс возвращается к этой проблеме и, указывая на ошибочность подобного взгляда на процесс познания, отмечает: «Как естествознание, так и философия до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление.

Энгельс показывает методологическую несостоятельность абсолютизации чисто природного, естественного, что ведет к натуралистическому пониманию человека, его истории. «... Натуралистическое понимание истории — как оно встречается, например, в той или другой мере у Дрейпера и других естествоиспытателей, стоящих на той точке зрения, что только природа действует на человека и что только природные условия определяют повсюду его историческое развитие, страдает односторонностью и забывает, что и человек воздействует обратно на природу, изменяет ее, создает себе новые условия существования» [там же, с. 545— 546]. С другой стороны, исключение звена практики из теории познания природных процессов и явлений ведет к забвению тех специфических изменений, которые практика вносит в познание объективного и которые необходимо должны быть внесены, но столь же необходимо должны быть затем элиминированы.

Новое понимание предмета философского знания, в котором органически соединены материализм и диалектика, позволили Эн-гельсу выработать новую трактовку познания как общества и мышления, так и природы. Энгельс выступает против абсолютиза-ции как самостоятельности философии, так и обусловленности ее комплексом частных, в том числе естественных, наук.

Необходимость философского осмысления достижений естественных наук и истории познания в целом. В начале и особенно в середине XIX в. естествоиспытатели сделали ряд существенных открытий, которые имели большое мировоззренческое значение. Труды Джоуля, Майера, Гельмгольца и других ученых позволили сформулировать и дать естественнонаучное обоснование закона сохранения и превращения энергии. Фундаментальный характер для развития идей о взаимопревращениях различных видов энер-гии носили работы Фарадея, который открыл электромагнитную индукцию.

Открытия в естествознании настоятельно требовали преодоления имевшей до этого место отчужденности различных естественных наук друг от друга и от материалистической диалектики. Еще в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» Маркс писал: «Естественные науки развернули колоссальную деятельность и накопили непрерывно растущий материал. Но философия осталась для них столь же чуждой, как и они оставались чужды философии» [1, т. 42, с. 123—124].

Анализ развивающегося естественнонаучного знания, проведенный Гегелем в «Философии природы», не отвечал методологическим потребностям науки, во-первых, ввиду ложности его исходного идеалистического принципа и, во-вторых, потому, что Гегель не был знаком или не счел нужным философски анализировать ряд фундаментальных научных открытий, сделанных еще при его жизни. Именно в «Философии природы» Гегеля более всего сказались коренные недостатки его философской системы. Натурфилософия Гегеля, как отмечает Энгельс, грешила в том отношении, что она не признавала у природы никакого развития во времени, никакого следования «одного за другим», а признавала только сосуществование «одного рядом с другим».

Таким образом, сложилась настоятельная теоретическая и практическая потребность в последовательном и систематическом философском анализе результатов основных естественных наук. Задача, которая в связи с этим встала перед Энгельсом, была сформулирована им следующим образом: «...дело шло о том, чтобы и на частностях убедиться в той истине, которая в общем не вызывала у меня никаких сомнений, а именно, что в природе сквозь хаос бесчисленных изменений прокладывают себе путь те же диалектические законы движения, которые и в истории гос-подствуют над кажущейся случайностью событий...» [1, т.

«Маркс был основательным знатоком математики...» — писал Энгельс [там же], но для систематических занятий естественными науками ни у Маркса, ни у Энгельса долгое время не было возможности. Когда эта возможность появилась, Энгельс, по его словам, «подверг себя в области математики и естествознания процессу полного ,,линяния“... и в течение восьми лет затратил на это большую часть своего времени» [там же].

Анализируя новейшие естественнонаучные открытия с позиций диалектического материализма, Энгельс настаивает в «Диа-лектике природы» на необходимости органического единства фи-лософии и естественных наук. В этой связи он подвергает систе-матической критике метафизичность эмпиризма, позитивистскую абсолютизацию чувственно данного, а также спекулятивно-рацио-налистическое конструирование «исходной» реальности. Энгельс показывает, что выявилась острая необходимость в качественно новой философии природы, основанной на достижениях науки и общественно-исторической практики. «Эмпирическое естествозна-ние накопило такую необъятную массу положительного материа-ла, что в каждой отдельной области исследования стала прямо- таки неустранимой необходимость упорядочить этот материал систематически и сообразно его внутренней связи. Точно так же становится неустранимой задача приведения в правильную связь между собой отдельных областей знания. Но, занявшись этим, естествознание вступает в теоретическую область, а здесь эмпири-ческие методы оказываются бессильными, здесь может оказать помощь только теоретическое мышление» [там же, с.

Огромным количеством примеров Энгельс демонстрирует силу диалектического метода, обосновывая высказанную в «Анти-Дюринге» главную идею о том, что точное представление о Вселенной, о ее развитии и развитии человечества, равно как и об отражении этого развития в головах людей, может быть получено только диалектическим путем. Энгельс показывает, как сильно страдает развитие наук от узости метафизического метода с его неподвижными, застывшими категориями. Пренебрежение к материализму и диалектике мстит естествоиспытателям, приводит к тому, что они, часто не замечая этого, во-первых, попадают под влияние наиболее реакционных философских школ и, во-вторых, вынуждены сами, с ошибками, открывать заново уже открытые философские истины. Они воображают, пишет Энгельс в «Диалектике природы», что «освобождаются от философии, когда игнорируют или бранят ее. Но так как они без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические категории, а эти категории они некритически заимствуют либо из обыденного общего сознания так называемых образованных людей, над которым господствуют остатки давно умерших философских систем, либо из крох прослушанных в обязательном порядке университетских курсов по философии (которые представляют собой не только отрывочные взгляды, но и мешанину из воззрений людей, принадлежащих к самым различным и по большей части к самым скверным школам), либо из некритического и несистематического чтения всякого рода философских произведений,— то в итоге они все-таки оказываются в подчинении у философии, но, к сожалению, по большей части самой скверной, и те, кто больше всех ругает философию, являются рабами как раз... наихудших философских учений» [там же, с. 524—525]. «Эмпирическое презрение к диалектике наказывается тем, что некоторые из самых трезвых эмпириков становятся жертвой самого дикого из всех суеверий — современного спиритизма» [там же, с. 382].

Критикуя узкий эмпиризм за недооценку роли теоретического мышления в процессе познания, Энгельс показывает относитель-ность пресловутой «бесспорности факта» и его зависимость от той или иной интерпретационной модели, в рамках которой факт осмысливается. В «Диалектике природы» раскрывается недоста-точность единичного «решающего эксперимента», ибо только об-щественно-историческая практика может служить веским аргу-ментом в пользу истинности той или иной гипотезы или теории. В основе критики Энгельсом как догматического рационализма и априоризма, так и эмпиризма лежит мысль о диалектике субъек-тивного и объективного в познании. Эту диалектику во многом исказил идеалист Гегель и не поняли большинство исследователей природы. Последние относились к философскому анализу основ своей науки с безразличием, будучи сторонниками узко эмпирической позиции и совершенно некритически пользуясь устаревшими понятиями и сомнительными гипотезами. «Исключительная эмпирия,— пишет Энгельс,— позволяющая себе мышление в лучшем случае разве лишь в форме математических вычислений, воображает, будто она оперирует только бесспорными фактами. В действительности же она оперирует преимущественно традиционными представлениями, по большей части устаревшими продуктами мышления своих предшественников...» [там же, с. 455—456; ср. также с. 384].

При решении проблемы взаимоотношения диалектического ма-териализма и естественных наук Энгельс исходит прежде всего из признания социального характера наук о природе, которые внут-ренне связаны как с производством, так и с господствующим ми-ровоззрением. И лишь сознательное овладение диалектико-мате-риалистической методологией позволяет избежать ошибок, проис-текающих от незнания истории науки и истории философии.

Доказывая внутреннюю связь науки с философией, Энгельс подводит к выводу, что «какую бы позу ни принимали естество-испытатели, над ними властвует философия. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы над ними властвовала какая-нибудь сквер-ная модная философия, или же они желают руководствоваться та-кой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и ее достижениями. Физика, берегись метафизики!» — пишет Энгельс [там же, с. 525], понимая под метафизикой недиалектичность мышления. Опираясь на факты истории науки, Энгельс убедительно доказывает, что диа-лектика «является для современного естествознания наиболее важной формой мышления, ибо только она представляет аналог и тем самым метод объяснения для происходящих в природе процессов развития, для всеобщих связей природы, для переходов от одной области исследования к другой» [там же, с. 367].

Таким образом, подход Энгельса к проблеме взаимоотношения философии и естественных наук с самого начала был направлен против односторонности как фактографического эмпиризма, так и спекулятивного рационализма и догматизма. Диалектико-мате-риалистический подход к этой проблеме и ее решение соединяют в себе опору на добытые наукой и практикой факты и восхождение к теоретическому их обобщению, интерпретации и объяснению. Исследуя содержание наук, философия выявляет объективно-диалектические связи и закономерности действительности, а изучая процессы приращения знания об этих связях и законо-мерностях и развивающуюся форму этого приращения, познает логико-гносеологические связи и закономерности, т. е. субъектив-ную диалектику в узком смысле слова. Только широкая методоло-гическая установка, исходящая из внутреннего единства и взаи-мообусловленности этих двух форм философского познания, спо-собна обеспечить правильную постановку и решение философских проблем развивающегося естественнонаучного знания.

Необходимость диалектического метода для естествознания. Центральной идеей «Диалектики природы» является идея о необходимости диалектического метода для естественных наук. Обоснование этой идеи сочетается у Энгельса с критикой господствовавшего в науках метафизического способа мышления. Метафизический способ изучения был в свое время исторически оправдан,

По, как отмечает Энгельс, остайил «привычку рассматривать вещи и процессы природы в их обособленности, вне их великой общей связи, и в силу этого — не в движении, а в неподвижном состоянии, не как существенно изменчивые, а как вечно неизменные, не живыми, а мертвыми» [1, т. 20, с. 20—21].

Развитие эмпирического естествознания в конце XVIII — начале XIX в. выявило объективную потребность в таком методе, который был бы ориентирован на отыскание общих связей между явлениями, на раскрытие процессов изменения и развития, при сохранении материалистического подхода к объектам исследования. В результате «диалектический характер процессов природы стал непреодолимо навязываться мысли...» [там же, с. 368]. В особенности это относилось к развитию таких фундаментальных разделов естествознания, как физика, космология, биология и химия.

Недооценка теоретического мышления и абсолютизация непосредственно воспринимаемых данных приводили либо к субъективно-идеалистическому эмпиризму, либо в качестве реакции на пего к объективно-идеалистическим и даже религиозным спекуляциям. Проанализировав «экспериментальные основания» спиритизма, Энгельс показывает в статье «Естествознание в мире духов» (1878), что путь от естествознания к мистицизму есть «самая плоская эмпирия, презирающая всякую теорию и относящаяся с недоверием ко всякому мышлению» [там же, с. 381].

Узкоэмпирическая методология становится тормозящим фак-тором познания, ибо при столкновении с новыми фактами она старается «спасти старую традицию от натиска научного мышле-ния» [там же, с. 455].

В разделе «Электричество» на примере анализа работы Виде- мана «Учение о гальванизме и электромагнетизме» Энгельс показывает, как «в трактовку даже самого простого электрического явления вносится фальсификация», поскольку «эмпирия уже не в состоянии правильно изображать факты, ибо в изображение их у нее прокрадывается традиционное толкование этих фактов» [там же, с. 456]. Энгельс тем самым обращает, в частности, внимание на то, что вообще не бывает никакой «абсолютно чистой» эмпирии: фактическая база наук всегда подвержена воздействию со стороны прежних или заново выдвинутых теоретических концепций, и поэтому факты подчас перетолковываются в зависимости от той концепции, в которую они включаются. Систематически доказывая узость философского эмпиризма, Энгельс отнюдь не призывает «конструировать связи и вносить их в факты»: он под-черкивает, что необходимо «извлекать их из фактов и, найдя, до-казывать их, насколько это возможно, опытным путем» [там же, с. 370—371]; произвольным конструкциям в науке нет места.

В «Диалектике природы» развивается выдвинутая в «Анти- Дюринге» мысль о диалектике как итоге развития истории позна-ния. Поэтому ознакомление естествоиспытателей с этой историей

Энгельс относит к числу важнейших средств выработки у них способности к теоретическому мышлению. «Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит и нашей эпохи, это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и вместе с тем очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления» [там же, с. 366—367].

Изучение истории развития научного знания с убедительностью подтверждает справедливость диалектического подхода к действительности. Оно показывает, что «теория законов мышле-ния отнюдь не есть какая-то раз навсегда установленная «вечная истина»», «дает масштаб для оценки выдвигаемых им самим тео-рий» [там же, с. 367]. Незнание того, как ставились и решались в прошлом философские проблемы и чего уже достигла философ-ская наука в своем развитии, часто приводило естествоиспытате-лей к серьезным методологическим просчетам в оценке выдвига-емых ими теорий.

Анализируя с философских позиций основные достижения естествознания, Энгельс специально выделяет те открытия, которые имеют важное методологическое и мировоззренческое значение, и отмечает, что эвристической силой обладает даже неосознанное использование диалектического подхода к природе. Так, например, обстояло дело с составившей эпоху кантовской теорией возникновения небесных тел из вращающихся пылевидных масс. Именно благодаря стихийно-диалектическому подходу, даже не имея еще достаточных эмпирических данных, Кант смог нанести первый существенный удар по господствовавшим в то время метафизическим воззрениям. «Первая брешь в этом окаменелом воззрении на природу,— пишет Энгельс,— была пробита не есте-ствоиспытателем, а философом. В 1755 г. появилась «Всеобщая естественная история и теория неба» Канта. Вопрос о первом толчке был устранен; Земля и вся солнечная система предстали как нечто ставшее во времени» [там же, с. 350—351]. Знаменитый трактат И. Канта и труды П. С. Лапласа «Изложение системы мира» (1796), «Трактат о небесной механике» (1798— 1825) сыграли важную методологическую роль в переходе от ме-тафизической трактовки природы к диалектической.

Методологическое новаторство кантовского подхода к проблеме происхождения Вселенной заключается в фактическом признании борьбы противоположностей как источника самодвижения материи, что означало по существу устранение из науки проблемы «первотолчка» и признание саморазвития материи. И хотя работы Канта в области космологии не оказали немедленного воздействия на развитие естественных наук, что было во многом связано с отсутствием в них необходимого математического аппарата, но они, как указывает Энгельс в «Диалектике природы», предвос-хитили естественнонаучные приложения всеобщего закона един-ства и борьбы противоположностей, и в этом их непреходящее значение.

Диалектические по существу представления проникли постепенно и в другие естественнонаучные дисциплины — геологию, антропологию, географию и т. д. Так, исследования Ч. Лайеля, получившие отражение в его «Основах геологии» (1830—1833), способствовали становлению этой отрасли познания как науки, в которой утверждалось представление об объективном процессе развития природы. Оценивая философское значение этих исследований, Энгельс подчеркивает: «Лишь Лайель внес здравый смысл в геологию, заменив внезапные, вызванные капризом творца, революции постепенным действием медленного преобразования Земли. Теория Лайеля была еще более несовместима с допущением постоянства органических видов, чем все предшествовавшие ей теории» [там же, с. 352]. Эти теории Энгельс критикует с методологических позиций прежде всего именно за метафизичность, за абсолютизацию «внезапности» в виде спонтанных скачков, катастроф, что давало возможность интерпретировать процессы, имевшие место в истории природы, в духе «первотолчка». Также, прежде всего с методологической точки зрения, оценивает Энгельс новые теории, подчеркивая появление в них идей всеобщей связи, развития, противоречивости изучаемых объектов.

Диалектика эмпирического и теоретического. Исследование структуры процессов познания приводит Энгельса к выделению в нем эмпирического и теоретического уровней. При этом он диалектически переосмысливает давнюю гносеологическую проблему приоритета чувственного или рационального в познании. Энгельс выявляет неправомерность подобной постановки проблемы и связанных с нею односторонностей как эмпиризма, так и рационализма. Для прояснения истинного смысла этой дилеммы Энгельс, во-первых, исследует общий вопрос об исходных принципах всякой теории, а во-вторых, анализирует пути возникновения нового знания, обращаясь с этой целью к вопросу о роли индукции и дедукции в познавательном процессе.

«Эмпирическое наблюдение,— пишет Энгельс,— само но себе никогда не может доказать достаточным образом необходимость» [1, т. 20, с. 544]. Таким образом, уже во второй половине XIX в. Энгельсом был отмечен факт принципиальной невыводимо- сти основных положений и законов теории из одних лишь эмпирических данных, факт, обсуждение которого приобрело столь острую форму в логике науки середины XX в. В то же время он критикует и априоризм, подчеркивая вторичность принципов познания по отношению к объективному миру: «...принципы верны лишь постольку, поскольку они соответствуют природе и истории» [там же, с. 34]. Будучи проверены практикой, принципы становятся важными методологическими инструментами познания, выступают как ведущая, направляющая идея, обладающая дедуктивной силой.

Энгельс предвосхитил принципиальные идеи гипотетико-де- дуктивного метода познания и их сегодняшнее применение. Быва-ет, что исходные принципы теории формулируются как догадки, которые после своего подтверждения получают теоретический ста-тус. Эти принципы применительно к новой теоретико-познава-тельной ситуации, на новом уровне знания, могут быть дополнены новыми принципами, трансформированы или вообще заменены ввиду полной неприменимости в новой области. Решающим кри-терием истинности исходных принципов познания в конечном счете всегда остается общественно-историческая, в том числе на-учно-экспериментальная, практика.

Но бывает и так, что принципы, которые многократно подтверждались на практике, в дальнейшем не исследуются и приобретают со временем характер предрассудка. Такое положение, отмечает Энгельс, может иметь место, например, в математике. Он пишет, что в этой науке, «как и во всех других областях мышления, законы, абстрагированные из реального мира, на известной ступени развития отрываются от реального мира, противопоставляются ему как нечто самостоятельное, как явившиеся извне законы, с которыми мир должен сообразоваться» [там же, с. 38]. Подобный отрыв может служить гносеологической предпосылкой многих абстрактных математических понятий, и в силу этого обстоятельства значительно возрастает видимость независимости математического знания от связей и отношений реального мира. Однако практика научного познания, развитие техники и общественного производства доказывают справедливость материалистического подхода Энгельса к математике. Применение «чистой математики» в практической деятельности (т. е. приложение ее к «миру») есть доказательство не того, что она навязывает миру свои законы, а напротив, лишь того, что сама она «заимствована из этого самого мира и только выражает часть присущих ему форм связей,— и как раз только поэтому и может вообще применяться» [там же]. Если, отмечает Энгельс, «у нас математические аксиомы представляются каждому восьмилетнему ребенку чем-то само собой разумеющимся, не нуждающимся ни в каком опытном доказательстве, то это является лишь результатом ,.накопленной наследственности44» [там же, с. 582]. Позднее В. И. Ленин напишет в «Философских тетрадях»: «ПРАКТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА МИЛЛИАРДЫ РАЗ ДОЛЖНА БЫЛА ПРИВОДИТЬ СОЗНАНИЕ ЧЕЛОВЕКА К ПОВТОРЕНИЮ РАЗ-ЛИЧНЫХ ЛОГИЧЕСКИХ ФИГУР, ДАБЫ ЭТИ ФИГУРЫ МОГЛИ ПОЛУЧИТЬ ЗНАЧЕНИЕ АКСИОМ. ЭТО NOT A BENE» [2, Т. 29, С. 172].

Рассматривая роль индукции и дедукции, анализа и синтеза в научном познании, Энгельс выступает против абсолютизации ка-ких-либо способов познания: «...восхождение от единичного к осо-бенному и от особенного к всеобщему совершается не одним, а многими способами...» [1, т. 20, с. 540]. Объективное единство различных явлений требует применения в познании принципов дйалектическои логики, которая «не довольствуется тем, ятобьі перечислить и без всякой связи поставить рядом друг возле друга формы движения мышления...» [там же, с. 538]. Диалектическая логика «выводит эти формы одну из другой, устанавливает между ними отношение субординации, а не координации, она развивает более высокие формы из нижестоящих» [там же].

Характеризуя позицию тех ученых, которые абсолютизируют формально-логические методы познания, Энгельс особенно резко критикует разделение и абсолютное противопоставление друг дру-гу индукции и дедукции: «Эти люди так увязли в противополож-ности между индукцией и дедукцией, что сводят все логические формы умозаключения к этим двум, совершенно не замечая при этом, что они 1) бессознательно применяют под этим названием совершенно другие формы умозаключения, 2) лишают себя всего богатства форм умозаключения, поскольку их нельзя втиснуть в рамки этих двух форм, и 3) превращают вследствие этого сами эти формы — индукцию и дедукцию — в чистейшую бессмыслицу... Индукция и дедукция связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ» [там же, с. 541, 542], и поэтому нельзя преувеличивать роль одной противоположности за счет другой, а «надо стараться применять каждую на своем месте...» [там же, с. 543].

В науке XVIII—XIX вв. были распространены концепции, преувеличивающие роль индукции в познании. В этой связи Энгельс подвергает основательной критике узкоиндуктивистскую трактовку формирования и развития научного знания вообще и английский «всеиндуктивизм», идущий еще от Ф. Бэкона, в особенности. На основе анализа обширного историко-научного материала Энгельс опровергает мнение индуктивистов, что индукция является непогрешимым методом: «Это настолько неверно, что ее, казалось бы, надежнейшие результаты ежедневно опрокидываются новыми открытиями» [там же]. Ученый-материалист, конечно, опирается на индукцию, но она не в состоянии достаточно полно объяснить возникновение новых теорий и методов и нового знания вообще. «Никакая индукция на свете,— пишет по этому поводу Энгельс,— никогда не помогла бы нам уяснить себе процесс индукции. Это мог сделать только анализ этого процесса» [там же, с. 542]. Позиция Энгельса была направлена против отрицания продуктивной роли мышления в познании, что было свойственно многим позитивистам XIX в. Позитивистский характер приобрел в этом столетии односторонний «английский эмпиризм», позитивизм придал агностический вид старому сенсуализму, «первым позити-визмом» назвал Энгельс индуктивизм Дж. С. Милля. Поэтому критика Энгельсом узости индуктивизма была одновременно и ударом по позитивизму.

Критика Энгельсом абсолютизации возможностей не только индукции, но и всякого другого отдельного способа познания носила программный характер и была подчинена более общей задаче — показать эвристический характер материалистической диалектики, которая по самому существу своему не совместима с абсолютизацией какого-либо одного метода познания, каких бы то ни было заранее данных схем мышления. Недаром к проблеме прообразов математических абстракций Маркс и Энгельс подходили с разных сторон, взаимодополняя друг друга: Маркс — с позиции применения частного метода конструктов, а Энгельс — с точки зрения вопроса о приблизительных эмпирических прообразах [см. 12, 161-167] .

Актуален критический анализ Энгельсом гегелевской классификации суждений. Подчеркивая рациональные моменты идеи Гегеля о развитии форм суждения в ходе познания и о переходе их друг в друга, Энгельс замечает, что па первый взгляд эта классификация суждений в тех или иных пунктах кажется совершенно произвольной, однако в действительности это не так. Анализируя с материалистической точки зрения основания гегелевской классификации суждений, Энгельс отмечает преимущества диалектического подхода к проблеме, в силу которого эта классификация коренится в законах не только мышления, но и природы. Последнее, впрочем, не было и не могло быть раскрыто Гегелем ввиду идеалистических принципов его учения о суждении: «То, что у Гегеля является развитием мыслительной формы суждения как такового, выступает здесь перед нами как развитие наших, покоящихся на эмпирической основе, теоретических знаний о природе движения вообще» [1, т. 20, с. 539]. Это положение Энгельс использует далее для критики агностицизма, ибо «законы мышления и законы природы необходимо согласуются между собой, если только они надлежащим образом познаны» [там же, с. 539— 540]. Исходя из этого Энгельс классифицирует суждения на суждения единичности, особенности и всеобщности, показывая, что во многих случаях процесс познания идет по пути единичного — особенного — всеобщего, но абсолютизировать эту форму развития познания, связанную, в частности, с индуктивным восхождением (хотя и не сводящуюся к нему), нельзя [см. там же, с. 538— 539].

Энгельс обращает внимание на диалектически противоречивый характер формирования научной теории, отмечая относительный и преходящий характер существовавших в его время теоретических систем, хотя некоторыми естествоиспытателями они рассматривались как окончательные и абсолютные. Когда эти «ученые мужи» метафизически упорствуют в своих заблуждениях, они начинают «искать спасения во всякого рода уловках, в жалких увертках, в затушевывании непримиримых противоречий и тем самым сами попадают в конце концов в такой лабиринт противоречий, из которого для них нет никакого выхода» [там же, с. 456]. Конечно, ь таких случаях выход есть — честно признать ошибку и начать теоретическое исследование заново, об-ратившись к новым, более плодотворным гипотезам. Но не все на это способны.

Энгельс подчеркивает огромную эвристическую роль гипотезы в научном познании: «Формой развития естествознания, поскольку оно мыслит, является гипотеза» [там же, с. 555]. В наиболее развитых естественнонаучных дисциплинах — астрономии и механике, физике и химии — «находишься среди гипотез, словно в центре пчелиного роя. Да иначе оно и не может быть. В физике мы имеем дело с движением молекул, в химии — с образованием молекул из атомов, и если интерференция световых волн не вымысел, то у нас нет абсолютно никакой надежды когда-либо увидеть эти интересные вещи собственными глазами. Окончательные истины в последней инстанции становятся здесь с течением времени удивительно редкими» [там же, с. 89]. Обнаружение все новых и новых связей и отношений, а отсюда возрастающая «потребность в систематизации изучаемых связей постоянно вынуждает нас к тому, чтобы окружать окончательные истины в последней инстанции густым лесом гипотез» [там же].

Таким образом, наличие элемента гипотетичности в структуре знания является постоянным атрибутивным свойством развития науки. Научная и общефилософская значимость защищаемой Энгельсом концепции о роли гипотез в познании исключительно велика. Она состоит прежде всего в собственно методологической направленности, которая верно ориентирует естествоиспытателей, остерегая их от узости индуктивизма. Концепция Энгельса важна и в мировоззренческом отношении. Дело в том, что во второй половине XIX в. получил распространение позитивистский взгляд на гипотезу, согласно которому она истолковывалась не как пред-восхищение истины, а как ее замена, что по существу означало устранение гипотетических моментов из структуры знания. Ины-ми словами, позитивисты отрицали возможность превращения предположений в твердое знание. Между тем, как показывает Эн-гельс, в постоянном осуществлении этой возможности и состоит генеральный путь познания.

Исключительно важны сегодня глубокие логико-методологические положения Энгельса о роли и функции так называемого идеализированного объекта в познании. В заметке о Сади Карно Энгельс отмечает, что последний «изучил паровую машину, проанализировал ее, нашел, что в ней основной процесс не выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода побочными процессами, устранил эти безразличные для главного процесса побочные обстоятельства и сконструировал идеальную паровую машину (или газовую машину), которую, правда, так же нельзя осуществить, как нельзя, например, осуществить геометрическую линию или геометрическую плоскость...» [там же, с. 543—544]. Но по- добная познавательная процедура «оказывает, по-своему, такие

Же услугй, как эти Математические абстракции: ойа представляет рассматриваемый процесс в чистом, независимом, неискаженном виде» [там же, с. 544]. Эвристический характер процесса идеализации, таким образом, основан на теоретическом конструировании мысленного объекта, при котором стороны, существенные для данного направления исследования, берутся в максимально развитом виде, а несущественные вообще отбрасываются. Этот прием все более широко применяется в современной нам научно-исследовательской практике. «Математическое пространство», «абсолютно черное тело», «несжимаемая жидкость» и т. п. стали ныне естественным элементом научного знания. Идеализация — это необходимая сторона процесса познания, ибо, как показывает Энгельс, создание научной теории высокого уровня общности не возможно без исключения тех свойств изучаемого объекта, кото-рые для данного класса задач не существенны. Объективные осно-вания этой процедуры образует, в частности, относительная неза-висимость отдельных явлений и свойств и различия их ролей при протекании изучаемого процесса.

Существенное возрастание роли абстрактно-теоретического начала в современной науке, пользующейся обобщениями высокого уровня, а также идеализациями и идеальными конструктами, показывает научную прозорливость Энгельса, который, еще по существу находясь в рамках классического естествознания, смог указать на методологическое и эвристическое значение тех частных приемов научного исследования, которые в то время вообще еще не были осмыслены.