1904

янв. 1904. Я. П.

Нынче ночью думал:

1) Движение, которое мы представляем себе вечным в будущем в виде прогресса, есть очевидная иллюзия, вытекающая из сознания нашей отделенности от мира.

янв. 1904. Яс. Пол.

Думал:

Боюсь ли я смерти? Нет. Но при приближении ее или мысли о ней не могу не испытывать волнения вроде того, что должен бы испытывать путешественник, подъезжающий к тому месту, іде его поезд с огромной высоты падает в море, или поднимается на огромную высоту вверх на баллоне. Путешественник знает, что с ним ничего не случится, что с ним будет то, что было с миллионами существ, что он только переменит способ путешествия, но он не может не испытывать волнения, подъезжая к месту. Такое же и мое чувство к смерти.

Я сначала думал, что возможно установление доброй жизни между людьми при удержании тех технических приспособлений и тех форм жизни, в которых теперь живет человечество, по теперь я убедился, что это невозможно, что добрая жизнь и теперешние технические усовершенствования и формы жизни несовместимы. Без рабов не только не будет наших театров, кондитерских, экипажей, вообще предметов роскоши, но едва ли будут все железные дороги, телеграфы. А кроме того, теперь люди по-колениями так привыкли к искусственной жизни, что всс город

ки

ские жители не годятся уже для справедливой жизни, не понимают, не хотят ее. Помню, как Юша Оболенский, попав в деревню во время мятели, говорил, что жизнь в деревне, где заносит снегом так, что надо отгребаться, невозможна. Теперь есть люди, и это те, которые считаются самыми образованными, которые удивляются не тому, как могли люди устроиться так, что для них нет ни мятелей, ни темноты, ни жара, ни холода, ни пыли, ни расстояния, как живут городские люди, а удивляются тому, как это люди, живя среди природы, борются с ней.

3) Движение есть иллюзия, необходимо вытекающая из нашей отделенности.

Для чего-то я есмь отделенное от всего другого духовное существо, которому кажется, что оно движется среди движущихся существ, между рождением и смертью. Существу этому несомненно твердо, хорошо только в той мере, в которой оно сознает свою духовность. Сознание же этой духовности кажется ему расширением его пределов. И потому я признаю это сознание своей духовности или расширение пределов своим законом, или волей Того, кто поставил это духовное существо, составляющее мою жизнь, в условия отделенности. Отделенность духовного существа и кажущееся расширение своих пределов не имеет для меня никакого смысла, но смысл этот, недоступный для меня, должен быть и есть. — В этом-то, в том, что жизнь моя имеет непонятный для меня, но глубокий смысл, в этом истинная и необходимая людям вера. Я верю, что есть Тот, для Кого моя жизнь имеет смысл, и есть смысл в моей жизни.

бянв. 1904. Я. П.

Записать надо:

1) Два ума: ум в области матерьяльной — наблюдения, выводы, рассуждения о наблюдаемом, и другой ум в области духовной: отношение к Богу, к людям, другим существам, нравственные требования... Большей частью, даже всегда, чем больше один ум, тем меньше другой.

11 янв. 1904. Я. П.

Вчера думал:

1) Какое заблуждение и какое обычное: дума і ь и говорить: я живу. Не я живу, а Бог живет во мне. А я только прохожу через жизнь или, скорее, появляюсь в одном отличном от других виде.

Прибавляю 22 марта.

Бог живет во мне или, скорее, через меня, или, скорее: мне кажется, что есть я, а то, что я называю мною, есть только отверстие, через которое живет Бог.

14 янв.

Сейчас пришло в голову кое-что. И прежнее записать:

1) Какое праздное занятие вся наша подцензурная литература! Все, что нужно сказать, что может быть полезно людям в области внутренней, внешней политики, экономической жизни и, главное, религиозной, все, что разумно, то не допускается. То же и в деятельности общественной. Остается забава детская. «Играйте, играйте, дети. Чем больше играете, тем меньше возможности вам понять, что мы с вами делаем». Как это стало несомненно ясно мне.

<2) Всех людей можно себе представить придавленными огромным — ну, хоть досчатым полом — или, лучше, войлоком. И все лежат скорчившись, согнувшись, и им тяжело, душно, и нужно и хочется расправиться. И вот каждый, вместо того, чтобы по мере сил выпрямиться, стать во весь рост (стараться быть совершенным, как Отец ваш Небесный), каждый прорывает войлок, выпрастывает руки, кладет на войлочный покров и сидит или лежит. Тем, которые не прорвали войлок и хотят выпрямиться, становится еще тяжелее, и возможность поднять весь покров вследствие дыр становится еще труднее. Все эти дыры — это всевозможные деятельности люд-ские: и государственные, и общественные, и научные, и художест-венные. Нужна же одна деятельность: выпрямления. (Не вышло).>

Нынче 15 янв. Я. П. 1904.

Думал о том же сравнении. Хочется его употребить, а все не выходит. Думал еще так:

Неясно. Отложу.

Нынче думал о главном различии науки и религии. Человеку, он как лошадь на топчаке, — нужно сейчас действовать. Л чтобы действовать, надо знать, как. И для того, чтобы знать это, есть

такое предугадывающее обобщение, вдохновение — религиозное сознание. И потому оно всегда было, есть и будет.

16 янв.

Вчера думал:

Естественники, физиологи рассуждают о том, как получаются человеком впечатления от внешнего мира, и исследуют глаз, волны света, источник колебания волн эфира и воздуха для слуха и нервов для осязания и т. п., а дело все в том, что человек и всякое живое существо неразрывно связано — есть одно со всеми существами мира и знает их так же, как себя, только несколько отдаленнее.

Как прав Амиель, что для всякого чувства и мысли есть свой зенит, на котором надо стараться удержать, запечатлеть чувство или мысль. Пропустишь — и не восстановишь. Так я думал о разбойничьей шайке правительств так сильно и ясно дня два тому назад, а теперь все холодно и несильно. —

янв. 1904. Я. П.

Еще думал вчера:

1) Время для нас только по неспособности нашей обнять все — наша отделенность (тоже и пространство). Но как же объяснить происхождение животных, людей от родителей? — Что такое вне времени мой сын? Какое его отношение ко мне? Такое же, какое мое отношение к моему отцу, моей матери, моей жене, — более близкое, чем к другим существам. Козявка, жившая 1000 лет тому назад в Австралии, — самое далекое от меня существо; собака, жившая тогда же в Австралии, ближе; козявка, теперь живущая в Австралии, ближе; собака, лошадь в России, чем современнее, тем еще ближе; человек в Австралии еще ближе, в России еще ближе, в Ясной Поляне еще ближе, мой сын теперь еще ближе. — Как же может представляться мир существу, для которого нет времени и пространства? А так же, как мне представляется мое «я», совокуп-ляющее в себе все мое прошедшее в этом мире. Je m'entends .

янв. 1904. Я. П.

Вчера очень хорошо думал:

1) Я — духовное и потому внепространственное, вневременное, бесконечное, вечное существо, отделенное от своего начала (знаю, что слово и понятие отделенности есть понятие временно- пространственное, но не могу иначе понимать). И тіх) отделенное существо рвется из своих пределов, как сжатый гач; и в том жизнь, что оно, сознавая свою духовность, свое единство со Всем, стре-мится соединиться с ним. В этом стремлении, усилении сознания, в этом трепетание божеской жизни. Всякое существо, живя доб-реет, т. е. сознает все больше и больше свое єдине і во с другими существами, с миром, со Всем. Мне это представляется во време-ни, т. е. что к старости и собака и человек становятся добрее, но в действительности это происходит вне времени, т.

2) То, что пространство и время не существуют сами по себе, а суть только необходимые формы мышления вследствие нашей отделенности, доказывается тем, что пространство и время вза-имно определяются: пространство есть возможность представить (постигать) два предмета в одно и то же время, или вообще по-стигать два предмета (независимо от времени). Время же есть возможность представлять, постигать два предмета в одном и том же пространстве или независимо от пространства.

22 ят. 1904. Я. П.

Думал:

К правительству надо выяснить свое отношение. И отношение это может быть двоякое: или правительство есть необходимое условие порядка, и надо подчиняться и служить ему; или признать то, что я признаю и чтб нельзя не признать, что правительство есть шайка разбойников, и тогда надо, кроме того, что стараться просветить этих разбойников, убедить их перестать быть разбойниками, самому выгородить себя, насколько это возможно, от участия с этими разбойниками в пользовании их добычей. Главное, не делать то, что делают теперь либералы: признавать правительство нужным и бороться с ним его же орудиями. Это детская игра.

Ночью думал: что такое время? Отчего оно как будто идет и идет медленно? Ведь ничего не идет, а только я сличаю различные движения, так что времени нет или оно стоит. А кроме того, вся-кий промежуток времени есть частица бесконечности, т. с. ничто. Если допустить время бесконечное, то нет различных существ. Все существа суть различные соединения, а так как эти соединения происходят бесконечно, то все повторятся бесконечное количество раз, и нет их уничтожения. Запутался. Чепуха. Устал.

янв. Я. П. 1904.

Кое-что записано в книжечку. А сейчас ходил гулять и думал:

1) Война, и сотни рассуждений о том, почему она, что она означает, что из нее будет и тому под.

янв. 1904. Я. П.

Записано:

Точно так же для серьезного отношения к жизни нужно понимать и помнить, что я умру, как и то, что меня не было прежде.

Главное спасение от всех бед — это сознание людьми своих обязанностей к Богу и поставление их впереди всех других обязанностей: помнить, что прежде, чем я — Царь, кучер, городовой, я — человек. Это, только это одно я желал бы проповедовать всем людям.

Есть трудолюбие, вытекающее из желания служить Богу и людям. Это добродетель. Есть трудолюбие, вытекающее из желания улучшить свое положение. Это безразлично, если не вред-но людям, хотя трудно, чтобы так было. И есть трудолюбие из желания забыться, не покаяться. Это всегда дурное, жалкое, вред-ное трудолюбие. —

У европейских народов 133 миллиарда долга. Кто кому должен? Бедняки, трудящиеся — богачам, владеющим бумагами. — Может быть, когда-нибудь будет иначе, но до сих пор проценты на долги выплачивают трудящиеся рабочие; получают же эти проценты — богатые, владетели бумаг.

2 февраля 1904. Я. П.

Записано:

1) Записано только одно: как трудно житі, религиозно, т. е. для Бога, независимо от своих склонностей и славы людской.

Продолжаю начатое 8 февр. 1904. Я. П.

Трудно жить так потому, что всякую минуту забываешь Бога иод влиянием страстей и воздействия людей. Одно средство для этого — это воспоминание о том, кто и что ты? (воспоминание же есть сознание) и самовнушение; или, что лучше всею, взаимовнушение. Помню, я раз заметил между сестрой Машенькой и се мужем, как он, любовно улыбаясь, сказал ей: помни. Мне подумалось тогда, что они решили напоминать друг другу о доброй жизни, и я умилился. Но этого не было. А как хорошо это могло бы быть между единомысленными, единоверными супругами: чтоб один напоминал другому: в чем жизнь и что важнее всего в мире.

Думал вот что:

1) Мир состоит из отделенных частей божества. Отделенность дает матерьяльное движение. Только уничтожься материя — и нет отделенности. Точно так же уничтожься движение — и нет отделенности. И потому материя и движение существуют только для нас, для отделенных существ. Для Бога нет ни материи ни движения, но есть бесчисленное количество отделенных существ, которые мы можем познавать только в пространстве, т. е. ограниченно, и во времени, т. е. в настоящем и отчасти в прошедшем. Для него же, для Бога, они все, отделенные существа, существуют без пространства и времени.

Все отделенные существа по своему свойству стремятся рас-шириться и перейти в другую, высшую отделенность. В этом наша жизнь. Для Бога же они уже расширились и перешли в другую и третью и в бесконечное число форм жизни. Мы же все это пере-живаем. И в этом жизнь и благо.

В сущности для Бога все стоит, все неподвижно и бестелесно, но есть жизнь. Какая? Мы не можем понять и знать. Наша же жизнь состоит в переходах из одной жизни в другую, вечное движение, вечное воскресение, вечный рост.

Но хотя жизнь наша и духовна, и матерья и движение — условия нашей отделенности, жизнь в этом мире — не только пе призрак, но самая настоящая, единая жизнь, и цель нашей жизни - служение той общей жизни, которую мы знаем. <Самос точное, даже не сравнение, а совершенное подобие отношения пашей отдельной жизни к жизни нашего мира есть отношение клетки ко всему телу. Отношение же наше к Всему — отношение клетки ко всему органическому миру. Клетка живет, служит, стареется, разлагается, умирает; на ее место приходит другая. Только дайте клетке сознание. Запутался. — >

19 февр. 1904. Я. П.

1) Ребенок плачет, рожаясь. Умирающий печалится, умирая. И тому и другому надо радоваться — самая важная минута рождения для обоих. Только для ребенка уже после перехода по сю сторону; для умирающего перед переходом на ту сторону.

23 февр. 1904. Ясн. Пол.

Записано:

1) Меня смущала мысль о том, что без времени я не могу себе представить ничего. Когда я говорю, что все, что я вижу во време-ни, в последовательности, уже есть, я как будто говорю, что все, что будет, уже есть, но я только не могу этого видеть. Но такое представление есть представление все-таки во времени. Понимать же существование вне времени нужно так, как я понимаю себя в том, что я называю воспоминанием: я понимаю себя и 5 лет, и 10 лет, и 15, и 20, и 21, и всех времен в одном. Я — все, что, мне казалось, было во времени, и, когда умру, буду все то, что я был во всей моей жизни. Я соединю все своей жизнью. Жизнь моя ис-ключает время. Но мало того, что я — весь я во все время моей жизни, я — то, что был мой отец, дед, бабка, все люди: я все это ношу в себе, я — даже все, что буду после моей смерти. Я не то что буду — (время), а от меня скрыто все, я не могу обнять все, и от этого мне кажется, что я во времени. Так что ясно, что понятие времени вытекает из ограничения, отделенности. Я — все, но со-знаю только часть, и от того во времени. Смысл жизни, то, что мне представляется целью ее (для меня), есть не что иное, как сознание своего божественного начала, вечности, бесконечности. И потому представляется, что цель жизни есть расширение. Но это не цель, а свойство сознания. Сознание не переставая работает, светит, не может перестать работать, светить. В жизни же его работа проявляется стремлением к единению со Всем. Все же это пред-ставляется прошедшим, настоящим, будущим всех существ. И к единению со всеми существами прошедшего, настоящего, буду-щего стремится человек: с прошедшим — понимая жизнь прошед-шую всего мира и в особенности людей; в настоящем — общаясь с людьми; в будущем — служа им. Для меня это все происходит во времени. Для себя я — одно цельное существо, составленное из меня, прошедшего через время; для высшего же существа я только выражение его ограниченного сознания.

Трудно понять, но так.

25 февр. 1904. Яс. Пол.

Третьего дня в постели утром записал следующее к письму Черткову:

Сознание на первой ступени ищет добра только себе, воображаемому матерьяльному существу; на второй ступени ищет добра только себе, воображаемому отдельному духовному существу; на третьей ступени оно есть добро себе и всему, с чем оно соприкасается: оно ничего не ищет, оно есть, одно есть.

Жизнь есть рост сознания. Все события жизни, какие бы они ни были, только окрашивают рост сознания.

Свобода возможна только на 3-ей ступени сознания. Отдельное матерьяльное существо не может быть свободно. Также не может быть свободно и отдельное духовное существо. Свободно может быть только вечное, бесконечное существо, хотя оно проявляется и в ограниченном виде. «Познаете истину, и истина освободит вас».

Как ни желательно бессмертие души, его нет и не может быть, потому что нет души, есть только сознание Вечного (Бога). Смерть есть прекращение, изменение того вида (формы) сознания, которая выражалась в моем человеческом существе. Прекращается сознание, но то, что сознавало, неизменно, потому что вне вре-мени и пространства. Тут-то и нужна вера в Бога. Я верю, что я не только в Боге, но я — проявление Бога и потому не погибну.

На первой и второй ступени я, настоящее я (божественное) принимает свои пределы за самого себя. Только на 3-ей ступени оно сознает себя тем, что есть.

Когда люди не только на второй, и на первой ступени ожидают бессмертия, они правы по существу; неправы только в том, что они ожидают бессмертия своей воображаемой личности, которая есть только пределы, в которых выражается сознание.

27 февр. 1904. Я. И

Записать:

1) Разница моего первого понимания и теперешнего, и великая разница, в том, что духовное существо, Бог, не может быть ограничено, не может быть частью; сознание же этого духовного существа может быть ограничено.

Ich ftihle mich . Кто этот я и кто тот себя, которого он чувствует? Очевидно, что истинный я — духовное существо чувствует свое воображаемое я, свои пределы, как человек видит свое отражение, свою тень.

То, что я называю своим телом, своим организмом, есть то отверстие, через которое я сознаю. Уничтожь организм — закрывается отверстие.

То, что люди называют великим, просто, естественно, незаметно для того, кого называют великим.

7 марта. Я. П. 1904.

Записать было чего-то два, и оба забыл. Помню, потому что записал, только вот что:

Вся сансара, т. е. суета жизни, все события, как ни кажутся разнообразны для каждого человека, в сущности однозначащи, равны для всех людей: сложная ли, длинная ли жизнь, или простая и короткая. Все родятся, живут, умирают, и время и события не имеют значения. Важно и составляет сущность жизни одно: уяснение сознания, я сказал бы: очищение того стекла, через ко-торое смотрит человек на мир, вернее же, выработка того глаза, того органа, которым человек, вообще живущее существо видит, познает мир.

Прекрасная пословица: живой живое и думает, т. е. что пока человек жив, он не может весь не отдаваться интересам этого мира. От этого так страшна смерть, когда человек, полный жизни, думает о ней. Когда же приближается смерть раной, болезнью, старостью, человек перестает думать о живом, и смерть перестает быть страшною.

Смерть — это захлопнутое окно, через которое смотрел на мир, или опущенные веки и сон, или переход от одного окна к другому.

Чем глупее, безнравственнее то, что делают люди, тем торжественнее. Встретил на прогулке отставного солдата, разговорились о войне. Он согласился с тем, что убивать запрещено Богом. Но как же быть? — сказал он, придумывая самый крайний случай нападения, оскорбления, которое может нанести враг. — Ну, а если он или осквернит или захочет отнять святыню?

Какую?

Знамя.

Я видел, как освящаются знамена. А папа, а митрополиты, а Царь. А суд. А обедня. Чем нелепее, тем торжественнее.

5) Видел сон. Я разговариваю с Гротом и знаю, что он умер, и нсе-таки спокойно, не удивляясь, разговариваю. И н рашторс хочу вспомнить чье-то суждение о Спенсере или самого Спенсера, что тоже не представляет во сне различия. И это рассуждение я знаю и говорил уже прежде. Так что рассуждение это было и прежде и после. — То, что я разговаривал с Гротом, несмотря на то, что оп умер, и то, что рассуждение о Спенсере было и прежде и после и принадлежало и Спенсеру и другому кому-то, — все это пе менее справедливо, чем то, что было в действительности, распределенное во времени. Во сне часто видишь такие вещи, которые, когда их наяву распределяешь во времени, кажутся нелепыми, по то, что о себе узнаешь во сне, зато гораздо правдивее, чем то, что о себе думаешь наяву. Видишь во сне, что имеешь те слабости, от которых считаешь себя свободным наяву, и что не имеешь уже тех слабостей, за которые боишься наяву, и видишь, к чему стремишься. Я часто вижу себя военным, часто вижу себя изменяющим жене и ужасаюсь этого, часто вижу себя сочиняющим только для своей радости.

Сон, который я видел нынче, навел меня на мысль о том. Сновидения ведь это — моменты пробуждения. В эти моменты мы видим жизнь вне времени, видим соединенным в одно то, что разбито по времени; видим сущность своей жизни: — степень своего роста.

10 марта 1904. Я. П.

Записать надо следующее:

Как много определений свободы, и мне думается, все неверны. Свобода людей внешняя возможна только тогда, когда люди перестанут употреблять насилие. И потому в рассуждениях о свободе нужно говорить не о том, в чем свобода, а о том, в каких случаях люди считают законным насилие.

Общее правило, не парадокс: чем глупее, часто безнравственнее дело, тем оно обставляется большей торжественностью: Папа, архиереи, парламенты, богослужения, коронации, знамена, театры, оперы, бордели.

Я видел сон, который уяснил многое, именно то, что сон соединяет в одно то, что в действительности разбивается по времени, пространству, причинности. Вижу, что я с Гротом (он умер и жив) говорю о Спенсере и хочу сказать то, что знаю, по забыл и вспоминаю. Я говорю потом с Маевским, он молод, а я знаю, что он умер стариком. Он рассказывает о своем способе решения уравнений высших степеней, когда три величины известны. Я говорю, что это всегда решается, но он говорит, что х не просто х, а икс иксов. Это говорит кто-то другой, который и Кузминский, и Николинька, и еще кто-то, который тут же был и не был. Маевский рассказывает что-то, но я занят своими мыслями и не слушаю, слышу только конец тот, что меня выпустили откуда-то и что за мной могут прийти, и я боюсь. Играет ли он в шахматы? я спрашиваю. Нет, а мы играем. И Николинька — он же Сережа, и он же Водовозов. Оказывается, что тот, другой, был Водовозов. Маевский говорит, что я бледен. Я чувствую, что это не может быть иначе, потому что то, что я сделал, было очень дурное дело. Я его сделал и теперь делаю и прошу его не говорить этого жене, которая сейчас придет сюда и откроет мое пре-ступление. Преступление в том, что я не мог остановить что-то ужасное. Мы выходим в переднюю, там маленький солдат.

Что ты?

К вашему сиятельству покойника.

Смотрю, в углу передней большая куча веретей прикрывает, очевидно, тело.

Оказывается, что я сделал что-то дурное, и не я, а многие, и мы ушли. Я думал, что я уйду. Но вот привезли, и я просыпаюсь.

Нет личности, нет времени, нет пространства, нет причинности.

В пробуждении все, что кажется последовательным, складывается в один момент. То же и в жизни: последовательность времени и причинности мы делаем — ее нет. Мне становится страшно, что я заглядываю туда, куда не следует заглядывать.

Как только есть Бог, так все люди в одинаковой зависимости от Него. Признание Бога есть признание братства и потому любви. Бог не есть любовь, но из понятия Бога неизбежно вытекает любовь.

14 марта 1904. Я. П.

Надо записать:

1) Высшее сознание Божества предписывает второму сознанию души, сознание души — сознанию тела (самовнушение). Это надо подробнее изложить.

19 марта 1904.

Нынче думал о том, что:

1) Нравственность нельзя предписывать. Нравственная, добрая жизнь вытекает из религиозного, метафизического понима- пия жизни. Как всегда: ни одна цель не достигается прямым стрем-лением к ней, а всегда попутно при стремлении к высшей цели. Так в этом случае: Сознание своей participation с Божеством не-избежно ведет к нравственной жизни; к поступкам нравственным и к воздержанию от безнравственных. —

22 м. 1904. Я. П.

Нынче ночью думал:

Сознание в себе божественного начала возможно только при деятельности или воздержании отчего-либо. Пробовал, ничего не делая, вызывать в себе это сознание, и ничего не выходило; когда же хотел что-либо сделать или подумать не то, то это сознание тотчас же помогало. Точно так же помогает и для того, чтобы сделать то, что считаешь должным, и медлишь или устраняешься.

Не совсем ясно думал о том, что явления жизни распределяются по времени: прошедшего, настоящего, будущего только потому, что я, ограниченное существо, не в силах обнять в одно и то же время прошедшее, настоящее, будущее. Точно так же человек не в силах совместить сознание тела, души и Бога; а они совмещаются в его жизни и живут одновременно в нем.

29 март. 1904. Я. П.

Записать надо:

Вопрос о свободе, который так многообразно и путано решается, весь только в том, что он решается положительно, тогда как он должен решаться отрицательно. Свобода людей может быть достигнута только тогда, когда люди перестанут, употребляя друг против друга насилие, оправдывать его.

Мы забываем, что мы всегда, всякую минуту находимся на пороге смерти, т. е. такого изменения нашей жизни, подобного которому мы никогда не испытывали и которого мы себе представить не можем.

В момент пробуждения складывается в форме времени последовательное сновидение. Не есть ли наша жизнь вся — момент пробуждения, в который складываются ее события в последовательной временной форме?

Живо представил себе тот внутренний мир тайный, одному владельцу его известный, какой есть во мне, во всех людях, в Машеньке сестре, Соне, старике раскольнике и др.

Если есть бессмертие, то оно только в безличности. Истинное Я есть божественная бессмертная сущность, которая смотрит в мир через ограниченные моей личностью пределы. И потому никак не могут остаться пределы, а только то, что находится в них: Божественная сущность души. Умирая, эта сущность уходит из личности и остается чем была и есть. Божеское начало опять проявится в личности, но это не будет уж та личность. Какая? Где? Как? Это дело Божие.

Как радостно и благотворно помнить, что в тебе Бог!

Жизнь есть благо все большего и большего сознания: сначала матерьяльной отдельности, потом душевной отдельности, потом божественного начала в пределах.

(Устал. Отложу записать это очень важное до другого времени.)

СНынче 29 марта 1904. Я. П.

Продолжаю:)

Для Бога все, что было и будет, все это есть, все сливается в Его жизни, как в моей жизни сливается в одно все мое прошедшее, настоящее и (сливается наступая) будущее. Наше стремление и благо в том, чтобы все больше и больше сознавать божеское. Для Бога это не нужно. Это нужно только для нас, давая нам благо. Для Бога не только прошедшее и будущее человека, но прошедшее, настоящее, будущее жизни всего мира слито в одно. Как я ребенок, юноша, муж, старик — одно, так для Бога жизнь ассириян, греков, французов, японцев и всего, что будет и что было в этом мире и во всех мирах, сливается в одно.

Старость, разрушение организма есть радостное расширение пределов сознания. Смерть есть совершенное расторжение их и слияние капли с океаном, может быть только, чтобы опять выделиться каплей. (Эти рассуждения граничат с помешательством.)

Как радостно в детстве и юности усиление сознания (телесного), так радостно в возмужалости усиление сознания духовного, так в старости (что я только что испытал) радостно сознание уже не отдельного духовного существа, а сознание своей причастности к вечному, бесконечному. — Всегда радость. Если же сейчас, в старости, мне кажется, что радость моего телесного юношеского сознания была больше, чем та радость, которую я испытываю теперь от сознания своей причастности Богу, то это от того, что то украшено прелестью воспоминания. Но даже и при этом та радость, которую я испытываю теперь от сознания своей божественности, больше, даже сильнее той.

Теперь последнее — о гипнозе. Мне хочется написать статью о гипнозе. О пользе, необходимости и о преде и злоупотреблении им, о том, как бороться против него. Думая же о причине ого, я пришел к следующему:

Все существа внутренно, скрытно от нас связаны между собой, как корень одного многоветвистого растения (нехорошо сравнение), как одна сила, движущая множество станков, н по і ому ос і а- иовка, ускорение одного станка останавливает, ускоряет другие (опять нехорошо). Дело в том, что все мы — проявления одного существа, и потому каждое проявление в одном вызывает такие же проявления в других. (Как казалось важно и хорошо, а ничего пе вышло.) Хотелось мне сказать то, что проявление действия, вытекающего из сознания какой-либо из трех степеней в одном существе, вызывает такое же сознание в других и такое же действие. Не подчиняется только низшему сознанию высшее. (Ничего не вышло, по я вернусь к этому, потому что чувствую, что тут есть правда.)

31 марта 1904. Я. П.

Продолжаю то, что записал вчера:

Как в организме на всех членах отзывается усилие одного и даже вызывает подражание — кручение пальцев, руки, ноги, — так и в этом мире, где все живое есть один организм, усилие каждого человека, даже животного отзывается во всех других подражанием, гипнозом. (Это все неверно.)

Мир живых существ есть один организм. Сила, жизнь общая этого организма не есть Бог, а есть только одно из проявлений Его. И как наша планета есть часть солнечной системы, которая в свою очередь есть часть другой, большей системы и т. д., так и сила духа есть только одно из проявлений Бога. Так что этим путем Бог всегда недоступен. Он доступен только для разума, который говорит, что есть и должно быть не то что начало всех начал, а начало, не имеющее начала, т. е. начало вне закона причинности, то начало, которого образчик, признаки я сознаю в себе.

5 апреля 1904. Я. П.

Записать надо:

1) Уяснение законов жизни, новое, с новой стороны, понимание их, нравственные правила, скорее, пособия, вытекающие из ясно выраженного понимания, всегда помогали мне в жизни. Но всегда тоже такие нравственные истины притираются, перестают действовать. Но последнее: сознание себя духовным вечным существом, заключенным в пределы, представляющиеся мне телом, долго держится не ослабевая и продолжает поддерживать меня даже в том слабом состоянии, в котором нахожусь теперь. Часто вспоминаю и укрепляюсь. Но вчера забыл в то время, как Фадей просил на пуд муки. Я отказал.

Нынче думал о Николае I, об его невежестве и самоуверенности и о том, какая ужасная вещь то, что люди с низшей духовной силой могут влиять, руководить даже высшей. Но это только до тех пор, пока сила духовная, которой они руководят, находится в процессе возвышения и не достигла высшей ступени, на которой она могущественнее всего.

Хочется писать декабристов.

Все думаю об объяснении гипноза. И не могу найти ясного определения.

Нынче читал философскую книгу об этике Спинозы: вызвала много мыслей. Обоснование этики возможно только на признании божественности природы того, что мы называем собою. Но как beibringen эту мысль неразвитым людям? Внушение. Хотелось бы выяснить роль внушения в жизни общества.

7 апреля 1904. Я. П.

Нынче думал:

Пророк говорит: Дух Божий не говорил мне долго, но нынче я услышал его голос, и он велел мне провозгласить людям.... Матерь- ялист говорит: у меня последнее время плохо действовал желудок, и не было охоты мыслить. Нынче подействовал желудок, и я начал статью. Кто прав? Оба правы. Но у Пророка вопрос взят глубже.

Говорят об эвдемонизме, называя так нравственное учение, целью которого полагается благо. Но при всяком учении ближайшею целью всегда будет благо. — По христианскому учению: цель жизни — исполнение воли Бога, но средство познания воли Бога есть благо — не счастье, а благо, т. е. удовлетворение высших духовных стремлений человека.

22 апр. 1904. Я. П.

Сейчас записываю то, что думал ночью:

1) Если понимаешь себя, как Бесконечное Начало, проявляющееся в ограниченных пределах, то цель, смысл, деятельность жизни одна: делать то, чего хочет Бог, что свойственно Богу, про- явившемуся во мне. При таком понимании жизни уничтожается весь интерес к тому, что случается, интерес только к том, что мне делать, т. е. в настоящем, в момент вне времени.

В том-то и истинная жизнь и свобода, что можешь житі» только в настоящем — вне времени.

Во времени, т. е. так, как человек рассматривает себя, он, очевидно, не свободен; свободен он только в настоящем, в делании вне времени.

29 апреля 1904. Я. П.

Нынче думал очень важное. Иногда мне кажется, ч то это откровение истины, иногда кажется, что это — философский бред.

Движение материи вытекает из ограниченности моего (понимания) воспринимания. Я не могу воспринимать все вдруг, вследствие своей ограниченности, и потому воспринимаю постепенно. Эта постепенность воспринимания представляется мне движением материи во времени, как кажется, что бегут берега, когда постепенно получаешь впечатления от них.

Как же объяснить два крайние явления: движения своего сердца, дыхания, и движения земли вокруг солнца и солнца к Геркулесу? Для того, чтобы объяснить это, нужно разделить наши средства воспринимания на три способа: а)

Нет, это не так, а вот как:

Человек есть проявление Всего — Бога, в ограниченных пределах. Ограничение это в том, что он, чтобы быть Всем, должен пройти через время и пространство (движение и материю). (Нет, не могу.)

2) Человек познает что-либо вполне только своей жизнью. Я знаю вполне себя, всего себя до завесы рождения и прежде завесы смерти. Я знаю себя тем, что я — я. Это высшее или, скорее, глубочайшее знание. Следующее знание есть знание, получаемое чувством: я слышу, вижу, осязаю. Это знание внешнее; я знаю, что это есть, но не знаю так, как я себя знаю, что такое то, что я вижу, слышу, осязаю. Я не знаю, что оно про себя чувствует, сознает. Третье знание еще менее глубокое, это знание рассудком: иыводимое из своих чувств или переданное знание словом от других людей — рассуждение, предсказание, вывод, наука.

Первое. Мне грустно, больно, скучно, радостно. Это не-сомненно.

Второе. Я слышу запах фиалки, вижу свет и тени и т. д. Тут может быть ошибка.

Третье. Я знаю, что земля кругла и вертится, и есть Япония и Мадагаскар, и т. п. Все это сомнительно.

Жизнь, я думаю, в том, что и третье и второе знание переходят в первое, что человек все переживает в себе.

Дух человека божествен, бесконечен, вечен, но сознание его ограничено. Он может сознавать только во времени и про-странстве, но время и пространство бесконечны, и потому и он бесконечен. Бог сознает все, человек же только то, что отграни-чено пространством и временем.

Я был уже многим. И все, чем я был, все это во мне, все это мое я. И жизнь моя здесь и после смерти будет только приобретением нового содержания моего я. И как бы я ни увеличивался, я никогда не перестану быть ограниченным, ничтожным, потому что Все бесконечно.

Я теперешний и я в следующую секунду — один и тот же я, но я не могу сознавать я следующей секунды, и поэтому мне кажется, что есть движение моего сердца, дыхания. Не будь перехода сознания нового я, не было бы движения сердца.

Также не будь перехода сознания нового я, не было бы движения земли вокруг своей оси, дня и ночи.

Все чепуха, а не могу отстать от нее.

Я представлял себе сознание, как ограниченное отверствие в шару. Сначала границы этого отверствия представляются телесным существом, потом то, что составляет содержание этого отверстия, представляется духовным существом, и под конец самое содержимое шара, все содержимое его признается собою. Так что высшее сознание возвращается назад в себя. Но это не так. Телесным существом представляются те пределы, которые ограничивают то, что сознается собою, потом признается то, что находится в пределах. Потом это как бы стекло или лед все утончается и утончается, и сознание переходит не назад, а вперед, в высшую сферу.

Все чепуха, но не могу отстать.

Вся загадка, вся трудность, весь узел определения жизни в том, что жизнь есть сознание только настоящего мгновения, и вместе с тем моя жизнь есть жизнь всего мира и в пространстве и во времени, но я не могу ее сразу сознать всю (как может, должен сознавать Бог), но сознаю ее по частям во времени и пространстве. Я — и я 50, и 30, и 20 лет, и 10, и во время рождения, и до рождения, и в отце, деде, прадеде и во всем предшествовавшем. Все ЭТО ВО мне уже есть. И все, ЧТО будет СО МНОЙ при ЖИ'ШИ и после смерти, все ЭТО уже есть, НО Я ТОЛЬКО lie пережил еще VI01 о, по переживу. И только от этого есть движение п маїерня, время и пространство.

(Опять на пределах откровения и бреда.)

30 апр. 1904. Я. П.

Все так же думаю по утрам (просыпаясь) о своем философском бреде. Думал и вчера и нынче вот что:

Наше постоянное стремление к будущему не есть ли признак того, что жизнь есть расширение сознания. Да, жизнь сеть расширение сознания.

Движение, все движение в мире матерьяльном, начиная с движения сердца до движения Сириуса, есть только иллюзия, про-исходящая от расширения сознания: все больше и больше ожидаю, узнаю и переживаю. (Je m'entends) .

Для того, чтобы могло быть расширение сознания (благо), нужно, чтоб оно было ограничено. Оно и ограничено пространством и временем.

Сначала кажется, что я — матерьяльное (я принимаю свои пределы за себя), потом кажется, что я — что-то духовное, т. е. что-то, как матерьялисты говорят, что-то из тонкой материи, от-дельное. Потом сознаешь, что ни матерьяльного, ни духовного нет, а есть только прохождение через пределы вечного, бесконечного, которое есть Все само в себе и ничто (Нирвана) в сравнении с личностью.

Живя с сознанием телесности, человек — эгоист, борец за свои радости; живя с сознанием духовного существа, он — гордец, славолюбец; живя в сознании своего участничества в Божестве, он делает то, чего хочет и что делает Бог — блага всем.

7 мая 1904. Я. П.

1) Третьего дня встретил оборванного просящего прохожего. Разговорился с ним: он бывший воспитанник Педагогического института. Он — ничшеанец sans le savoir . Да какой убежденный. «Служение Богу и ближним, подавление своих страс- тей это — узость, нарушение законов природы. Надо следовать страстям, они дают нам силу и величие». Поразительно, как учение Ничше, эгоизм, есть необходимое следствие всей совокупности quasi — научной, художественной и, главное, quasi философской и популяризаторской деятельности. Мы не удивляемся и не сомневаемся в том, что если в хорошо разработанную землю попали семена и при этом будет тепло, влага, и ничто не затопчет посев, то вырастут известные растения. Возможно также верно определить, какие будут духовные последствия известных ум-ственных, художественных, научных воздействий.

Мне все больше и больше кажется, что нужно и есть что сказать о причинах подавления духовной жизни людей и средствах избавления. Все то же старое: Причина всего — насилие, оправдываемое разумом насилие, и средство избавления: религия, т. е. сознание своего отношения к Богу. То же хочется выразить в художественной форме. Николай I и декабристы. Читаю много хорошего по этому.

Жизнь ограниченного сознания: наша жизнь и жизнь всех отдельных существ сознается нами движением и материей во времени и пространстве. Для жизни же неограниченного сознания нет ни времени, ни пространства, ни движения, ни материи. Такая жизнь непонятна нам; но она есть. Одна она есть. Наша же жизнь и всех отдельных существ есть только проявление ее. — Такая неограниченная жизнь невыразима словом, непонятна рассудку. Но мы знаем ее; знаем потому, что она есть мы, и мы — это она. Мы знаем ее помимо рассудка, соединяемся с ней вне области рассудка. Для рассудка мы можем объяснить себе существование такой неограниченной жизни тем, что она соединяет в одно все существующее так же, как мы воспоминанием соединяем в одно всю свою прошедшую жизнь и воображением соединяем в одно жизнь других существ. Мы соединяем так только ограниченное число событий и существ, Бог же соединяет в себе все.

Жизнь наша представляется нам расширением своего сознания; в сущности же нет расширения, а есть уяснение сознания жизни. Жизнь (Бог) по существу беспредельна и бесконечна, и потому сознание этой беспредельности и бесконечности есть жизнь в нас. И закон жизни есть все более и более ясное это сознание. (Нехорошо, неясно.)

и мая 1904. Я. П.

Илья Васильевич, лакей, вследствие праздника и гулянья не в духе. И я не успел оглянуться, как заразился тем же дурным, недобрым расположением. Одно из важнейших правил в жизни: не зевать, когда другие зевают. Не поддаваться никакому внушению, не проверив его. Отдаваться только такому, какое признаешь добрым: поддаваться внушению Христа, Марка Аврелия, а не Мопасана и т. п. Не забывать и того, что ты тоже внушаешь.

Вчера, гуляя, думал: Моя жизнь (которую я знаю основательно одну) есть, несомненно, если не расширение (расширение мне не нравится), то уяснение сознания (оно было темно становится яснее). И, дойдя до высшей степени ширины, ясности, т. е. что я сознаю собою другие существа или даже все существа, оно исчезает — наступает смерть. Но такое же сознание

я вижу, знаю — живет в других людях, существах, которые ограничивают мое сознание, соприкасаются с ним. И в них, во всех этих существах происходит то же: они уясняют свое сознание, увеличивают его, живя, и это увеличившееся, уяснившееся в них сознание уничтожается смертью. Так что жизнь вообще есть проявление истинно и неограниченно существующего, сущего, «то fiv» , в бесконечно многих ограниченных сознаниях, которые нам представляются матерьяльными движущимися существами так же, как и мы сами. Эти зарождающиеся и уничтожающиеся сознания суть как бы дыхания Бога. Бог дышит нашими жизнями. Это сравнение не точно. Сравнение будет вернее с живыми клетками тела. Каждая живет и умирает и, живя и умирая, служит всему. Но, чтобы сравнение было полно, надо прибавить, что клетка человек (про другие не знаю, но думаю, что и они смутно сознают) сознает то, что он и все другие клетки имеют источником одно общее начало.

Из этого понимания жизни прямо вытекает нравственное учение всех религий. Человек, дух, сын божий, брат всех существ, призван служить всем существам, Всему, Богу. Как хорошо! Особенно ясно выясняется из этого понимания жизни нравственное обязательство не только не уничтожать жизнь су-ществ, но служить жизни. Жизнь всякая есть проявление Бога. Уничтожить жизнь — значит уничтожить орган, вместе со мной служащий Богу — служащий и мне. 1) мая 1904. Я. П.

Часто с необычайной ясностью чувствую, сознаю случайность этого мира, этой жизни. Она — не все, но она и не ничто, она — частица Всего.

Ехал верхом дорожкой между только посаженными крошечными березками и 40-летними старыми березами моей посадки и живо представил себе, как через 40 лет крошечные березки будут старые, а на место старых будут молодые от корня. И эта мысль — боюсь глупого самомнения, но все-таки скажу — эта мысль показалась мне тем же, чем было упавшее яблоко для Ньютона. Я подумал: что такое значит то, что я знаю, что будет через 40 лет, через минуту, через 100 лет; мог бы знать — ничто не мешает этому — мог бы знать, что будет через 1000, миллионы лет? Что это значит? Значит, что во мне есть разум, предвидящий будущее, уничтожающий время. Время есть для моего тела, но для разума есть только более и менее ясное. Более ясное я называю настоящим. Но его нет. Это только точка соприкосновения, менее ясное я называю прошедшим, еще менее ясное я называю будущим. Так что наиболее ясное есть прошедшее, ближайшее к настоящему, менее ясное — будущее, и тем более ясное, чем оно ближе к настоящему. (Вот и запутался Ньютон.)

Сознание себя в своем теле и вне его в других существах так же, как и сознание себя в прошедшем и будущем, есть сознание своего духовного существа. Сознание себя в своем теле есть сознание самое ясное, сознание в соприкасающихся суще-ствах — менее ясное, сознание в познаваемых только разумом существах — еще менее ясное. Духовное существо сознает себя в своем теле внутренним опытом, в соприкасающихся существах — внешними чувствами, во всех остальных — воображением. Во всех проявлениях своих это — все то же духовное существо, которое мы называем разумом.

Яблоко мое в том, что не только рассуждение, но воображение и воспоминание есть не что иное, как разум.

мая.

Вчера говорил с Бригсом о свободе воли и благодаря ему многое уяснил себе, а именно:

1) Я говорил и думал, что свободы нет ни в плотской, ни в духовной области, но что во власти человека переходить из одной области в другую. Я даже думал и сказал: что человек может переходить по своей воле как из низшей области в высшую, так и обратно. Это неверно. Человек не может произвольно переходить из одной области в другую, но он всегда переходит из низшей степени сознания в высшую. (В этом жизнь.) И переходит не произвольно, а по законам жизни. Иллюзия же обладания свободой происходи ! о і того, чго по зикону ЖИЗНИ всегда, переходя от низшего сознания к высшему, человек чувствует себя все более и более свободным. (11а низшей ступени сознания, когда человек сознает только свою отдельность от Всего, сознает себя телесным существом, он испытывает наибольшую несвободу. Поднимаясь выше, он все более и более чувствуа себя свободным. Признав же себя только одним из проявлении Бога, он чувствует себя вполне свободным.) Подвигаясь же от каждой иизшей ступени сознания к высшей по основному закону жизни, человеку, чувствующему себя все более и более свободным, т. е. все более осуществляющим вложенное в него стремление к благу, кажется, что это он сам свободно избрал эту свободу и благо. Если бы человек незаметно для себя плыл бы по реке, и в этом движении перед ним открывалось бы по берегам то самое, что он желает видеть, то очень естественно, что ему представилось бы, что это дви-гается не то судно, на котором он плывет, а что это он сам по своей воле приближается к тем местам, к которым он желает приблизиться. Иллюзия его разрушилась бы, как только он приблизился бы к местам, в которых он не желает быть. Так точно и непрестающее движение жизни, влекущее человека из низшей области сознания в высшую, от меньшей свободы к большей, от меньшего блага к большему, представляется ему его свободной деятельностью. Иллюзия эта разрушается, как скоро человек совершает поступок, вызванный сознанием низшей степени, когда в нем начинает проявляться сознание высшей степени. Вопрос о свободе воли возникает только во времена переходов от низшей степени сознания к высшей (а процесс этого перехода совершается всегда). И никто никогда не говорит, что человек может свободно выбрать дурное вместо хорошего, но говорят обыкновенно, осуждая человека, что он мог выбрать хорошее вместо дурного. Происходит это от того, что во всех людях постоянно совершается процесс перехода из низшей сферы сознания в высшую (в этом жизнь), и нам кажется, когда происходит борьба низшего сознания с высшим, — что это мы сами произвольно делаем или не делаем. Мы чувствуем себя свободными, но мы не свободны.

2) И как хорошо знать, что мы не свободны, а что мы орудия в руках Бога!

Нет гордости, довольства собой, приписывания севе заслуг, нет превознесения себя над другими. Нет, главное, осуждения других.

Представляются две опасности: при признании свободы воли: самовозвеличение, гордость, осуждение, нетерпимость к людям. При отрицании свободы воли: равнодушие к своей душевной деятельности, фатализм, нравственная бездеятельность. Но истина не может быть вредна. И первая альтернатива удовлетворяет всем требованиям души человека. Боятся нравственной бездеятельности, но не говоря уже о том, что нравственные усилия, как каждый испытал, всегда бессильны, не говоря об этом, какая же может быть более могущественная нравственная деятельность, чем вера в Бога, отречение от своей воли, преданность Его воле.

Если есть во власти человека нечто подобное свободе воли, сознательному стремлению и усилию к благу, то это только одно: сознание того, что движение сознания человека от низшей ступени к высшей есть закон жизни человека и его высшее благо. Но это сознание закона жизни не есть дело личного усилия одного человека, а последствие совокупной деятельности людей, есть опять-таки по закону жизни вступление всего человечества на высшую ступень сознания.

3) Еще говорил с Бригсом об индивидуальности, о возможности личности после смерти. Нельзя отрицать того, чтобы не была возможна личная жизнь и после смерти. Но если она будет, то она будет относиться к нашей теперешней жизни так же, как наша теперешняя жизнь относится к предшествующей, о которой мы ничего не знаем.

мая. Я. П. 1904.

Надо записать о том, что

Человек на низшей ступени покорен только себе, но не по-корен людям и Богу, т. е. закону Всего. На более высокой он покорен людям (законам людским, подчиняя им свою волю), но не покорен Богу; на высшей он покорен Богу, подчиняя Его закону и свою волю, и требования людей.

Смирение перед людьми — свойство низкое, потому что не покорен и себе и Богу. Смирение же перед Богом — высшее свойство, потому что, покоряясь Богу, стоишь выше требований своей личности и людей. —

мая 1904. Я. П.

Думал:

1) Все последнее время не только не ослабляется во мне со-знание своей причастности божеству, но усиливается и помогает жить и делать легко то, что прежде делал с трудом. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что я начинаю переходить па новую ступень сознания, жизни в Боге, жизни Богом. Начинаю чувствовать не только возможность, но естественность такою состояния. Еще шатко, но могу уже стоять. Очень похоже на то, как ползающий ребенок начинает ходить, учится удерживать равновесие. Пройдет время, и ему труднее будет ползать, чем ходить. І Іачппаїо чувствовать, именно чувствовать это. И это очень радосшо. Л говорят: зачем старость? Дурно старость. Неперестающее движение вперед к благу, и чем дальше, тем истиннее, тверже благо.

Главная особенность жизни в Боге — это совершенное отсутствие заботы о мнении людском. К этому трудно привыкпугь, так как переходишь к сознанию жизни в Боге, для Бога, от сознания жизни в людях, для людей. — Признак того, что живешь для Бога, тот, что не нуждаешься в суждении людей — они не могут уже влиять на тебя. И я, слава Богу, начинаю уже испытывать это, как поднявшийся на ноги качающийся ребенок. «Дыбочки! Дыбочки!»

Да, несомненно, все люди должны переживать три степени ясности сознания. Первая — когда ограниченность божественной силы в тебе принимаешь за отдельное существо. Не видишь своей связи с бесконечным началом. Второе — когда видишь, что сущность твоей жизни есть дух, но, не отрешившись от понятия своей отдельности, думаешь, что твой дух в теле — отдельное существо — душа. И третье — когда сознаешь себя ограниченным проявлением Бога, т. е. единого истинно существующего невременного и непространственного. — От этого три рода жизни: а) жизнь для себя, б) жизнь для людей и в) жизнь для Бога. От непонимания этого споры, несогласия, ошибки, осуждения. Как ребенку грудному, находящемуся на первой ступени, я не могу внушить необходимости помнить о других людях и сдерживать себя, так и человеку, живущему для людей, будут непонятны доводы о том, что надо жить для Бога, хотя бы это и было несогласно с требованиями людей. От этого все несогласия и осуждения. Старайся вообще поднять брата на высшую ступень сознания, но не требуй от него согласия с доводами из той области, которая еще чужда ему.

Да, человек не свободен, и люди не свободны, но они все идут к большей и большей свободе, к высшему сознанию в этом жизнь. И потому я не могу сам себя по произволу поднять на высшую степень сознания, но, вступив на известную степень сознания, я могу и должен или, скорее: не могу не содействовать уяснению сознания своего и других людей. Кроме сознания лич- ного, существует сознание общее (религии, мудрость), и этому сознанию я могу, должен, не могу не содействовать, и это сознание влияет и на меня, и на других людей. Так что движение вперед совершается не произвольно одним человеком над собою, а всем человечеством (и, конечно, не произвольно) над каждым отдельным человеком.

25 мая 1904. Я. П.

Для того, чтобы найти благо свое, надо стремиться к благу других. Лучшее, единственное средство служить себе, это служить людям (получишь величайшее благо от мира: любовь людей). Для того, чтобы содействовать благу людей, для того, чтобы служить людям, надо служить Богу, т. е. не иметь целью благо людей, а только исполнение воли Бога (воля Бога — благо людей), и достигнешь и блага людей, и своего. — Это непреложный закон. И жизнь понемногу научает ему.

Человек на низшей ступени личного сознания не может быть движим требованиями сознания высшего, общественного. Так же и человек, стоящий на степени общественной, не может быть движим требованиями высшего, религиозного сознания. Но это не значит того, чтобы требования как общественные, так и религиозные должны бы были быть чужды людям, стоящим на низшей степени (детям, легкомысленным людям). Если бы это было, то люди, живущие на низших степенях сознания, отдаваясь своим влечениям, так далеко зашли бы, что им трудно бы было перейти на высшую степень сознания. Для этого есть выработанные внушения, как общественные, так и религиозные, которые передаются людям, стоящим на низших степенях сознания, и удерживают их в известных пределах. На это-то и нужно внушение.

28 мая 1904. Я. П.

Записать:

1) Жизнь высшего сознания тем особенна, что нельзя хвалить себя, быть довольным собой. Можно только укорять себя, когда сделал не то. Когда же сделал, что нужно, то только не гадко, как работник с хозяином, пришедшие с поля...

30 мая 1904. Я. П.

Думал вот что:

1) Все научные исследования ничтожны без религиозной основы. Разум человека действует плодотворно только тогда, когда оп опирается на данные религии. Только религия, ставя разумные цели, распределяет поступки людей по их значению. Самі,їй прекрасный, благожелательный, умный поступок безобразен, вреден, бессмыслен, не у места (Дурень ты, дурень...). Мест же определяет только религия. Во имя чего надо отдать жизпь п во имя чет пе пошевелить пальцем. Религия одна дает относит ельную оценку поступков, потому что она одна оценивает поступки но их внутреннему достоинству. (Нехорошо, потому что не хочется писать.)

2 ин. 1904. Я. П.

Думал:

Человек, взрослый человек без религиозного мировоззрения, без веры, есть духовный, нравственный калека, он может делан, то, что свойственно человеку, может жить только благодаря ис-кусственным приспособлениям: забавы, искусство, похоть, честолюбие, корыстолюбие, любопытство, наука. И такой человек — как и калека — всегда во власти всех, с ним можно сделать все, что хочешь. И такова вся наша, вся европейская (и американская) интеллигенция. Эта интеллигенция-калека ни во что не верит, ничего не умеет делать, кроме пустяков, но знает, что ей надо жить. И жить она может только чужими трудами. Заставить же кормить, содержать себя она может только людей тоже без религии. И потому все усилия ее направлены на то, чтобы или извратить ту веру, которую имеет народ, или совсем лишить ее народ. Первым делом специально занято духовенство, вторым — ученые: наука, литература, искусство.

Для того, чтобы знать, что надо и чего не надо делать, что прежде (т. е. что важнее) и что после надо делать, нужно знать свое назначение. Если человек знает, что его назначение — земледелие, возделывание растений, то он прежде всего будет исполнять дела, требуемые его назначением: будет пахать, сеять, копать, убирать, всякие же другие дела будет делать только в той мере, в которой они не препятствуют его главному занятию. Кроме того, и в своем деле он в выборе занятий будет руководиться тем, что наиболее важно и нужно для успеха его дела: будет весною пахать, скородить, сеять, а не будет возить навоз или строить и т. п. Так что без знания своего назначения для человека невозможна никакая деятельность. Так это в тех различных дея- тельностях, которые избирает человек в жизни. Точно т о же и по отношению всей жизни человека: Для того, чтобы человек мог вести разумную жизнь и знать, что во всей жизни его наиболее важно, что он должен делать прежде, что после? что выбрать и как поступить (когда являются одно другое исключающие требования) (а такими противуречивыми требованиями полна жизнь всякого человека), для этого человеку необходимо знать уже не свое частное призвание земледельца, столяра, писателя..., ему нужно знать свое человеческое назначение. И вот знание этого назначения человека в мире и есть то, что известно людям под словами: вера, религия. (Кажется, этим можно начать.)

<3) Время есть тот предел, который скрывает от нас наше расширение, наш рост и который дает нам вследствие этого иллюзию самодеятельности, свободы. По мере того, как я расширяю свое сознание, я сознаю его (да, сознаю сознание), и мне от того, что мое сознание открывается мне, кажется, что я сам это делаю.

Пространство же есть тот предел, который скрывает от меня м>.

(Не вышло, а должно выйти).

3)

июня 1904. Я. П.

Думал:

То самое, что не вышло вчера:

Время и пространство суть те два предела, которые с двух сторон (с двух сторон?) ограничивают человека, делают его отдельным существом: — Время дает нам понятие о росте предметов и нас самих; пространство дает понятие о многообразности, множестве предметов.

Пространство дает нам представление своей матерьяльной отделенности, независимой от роста; время дает представление о росте, уничтожающем матерьяльную отделенность. (Опять не вышло — чепуха, а казалось понятно и верно.)

Война есть произведение деспотизма. Не будь деспотизма, не могло бы быть войны; могли бы быть драки, но не война. Деспотизм производит войну, и война поддерживает деспотизм.

Те, которые хотят бороться с войной, должны бороться только с деспотизмом.

июня 1904. Я. П.

Все думал о пространстве и времени. Вчера думал записать

так:

1) Мое единство со Всем скрывается от меня тем, что я не могу сознавать себя иначе, как вещественным в пространстве и движущимся во времени.

Нынче думаю выразить это так:

2) Сознаю себя нераздельным со Всем и вместе с тем чувствую себя отделенным от Всего. (Опять не выходит.)

6 и. 1904. Я. П.

Как будто начала проходить свежесть сознания жизни как участия в Божестве. Не хочу допустить этого ослаблення. Возобновляю сознание. Впрочем, думаю, что всякое такое уяснение себе одной стороны истины оставляет след. Но мало этого, хочу жить сознанием своей причастности Вечному, Бесконечному.

1) Все думаю о пространстве и времени. Прикидываю еще так:

Вещество в пространстве есть то, что ограничивает меня, отделяет меня от всего. (Сознаю ли я себя большим, вещественно, существом в сравнении с блохой или малым в сравнении с горой, но всяком случае то, что я называю собою, есть какое-то бесконечно малое по величине существо — сознающее свои пределы веществом.) Движение же во времени (т. е. отношение движения того, что я считаю собою, к движению всего остального) соединяет меня со всем существующим. (Все очень неясно и дурно.)

и. 1904. Я. П.

Думал не пристально; запишу, когда буду в силе. А именно:

1) Не могу сознавать свое вечное, бесконечное существо иначе, как веществом в движении, ограниченным веществом в движении вне меня.

июня 1904. Я. П.

Записать:

1) Ходил утром, молился, и особенно ясно почувствовал возможность жизни без ожидания награды (страха наказания у меня никогда не было), а только для того, чтобы исполнять свое назначение. Как клетка тела. Не ждать за свои поступки возмездия, ничего не желать, кроме исполнения своего назначения, — видеть в этом все и начало и конец всего — это и есть то отречение от личности, которое нужно для доброй жизни. — Такое руководящее начало в жизни очень облегчает жизнь: уничтожает то насилие над собой, которое требуют различные доктрины. Например. Сейчас, нынче от меня требуют денег погорелые, помощи босяки, совета рабочий, призываемый к воинской повинное ти. Я устал, не могу все исполнить. И я мучаюсь, если я руковожусь правилом, что надо помогать, и т. п. Но как только я сознаю себя

Ч Зак. 3160

живущим только для того, чтобы исполнять свое назначение клетки в теле, я спокойно и радостно делаю, что свойственно моему назначению, не больше, и не тревожусь.

2) Ожидать награды в будущем — то же, что жить надеждой, живя дурно сейчас. Награда, — не награда, а радость, — есть сейчас всегда. Живи ею. И когда живешь своим истинным сознанием, то живешь вне времени, т. е. всегда в настоящем, в том моменте, когда ты свободен. И тогда всегда хорошо.

10 июня 1904. Я. П.

Записать следующее:

Сознание в нас, — не сознание, а то безвременное, вне- пространственное начало жизни, которое мы сознаем, — не-подвижно, нетелесно, вневременно, внепространственно. Оно одно неизменно есть, и жизнь состоит в том, что мы все яснее и яснее, полнее и полнее сознаем его. Сознаем же его яснее и полнее потому, что не сознание растет, — оно неизменно, — а скрывающие его пределы утончаются. Как бы темная, густая туча, сквозь которую с трудом просвечивает солнце, двигаясь, заслоняет солнце все более и более светлыми частями, и солнце выплывает из нее. То же с нашей жизнью. В этом все движение жизни. Нам кажется, что движемся мы, а это движется то, что скрывает от нас нашу истинную сущность.

Времени, разумеется, нет для истинной жизни; оно есть только для тех действий, которые мы совершаем в области «тучи» — того, что скрывает от нас нашу истинную жизнь. В этих делах необходимо сообразоваться с временем, с будущим и с вещественно-пространственными соображениями. Все дела эти непроиз-вольны (нам кажутся они только свободными), и все они, начиная с биения сердца и кончая научным открытием или художественным произведением, все непроизвольны и ведут только к утончению «тучи», к утончению пределов, скрывающих жизнь. Свободны мы только в сознании своей божественности, проявляющейся в настоящем, т. е. вне времени.

Жизнь, истинная жизнь только в настоящем, т. е. вне времени. Как давно я знаю это, а только теперь вполне понял, и то едва ли «вполне». Всегда, в каждый момент жизни можно вспомнить это, перенести свою жизнь в настоящий момент, т. е. в сознание Бога. И как только сделаешь это, так отпадает все, что может тревожить, воспоминания прошедшего, раскаяние, ожидание или страх будущего, и является спокойствие, твердость, ридость. Я испытываю это теперь. И не думай, что что уничтожает энергию жизни, приводит к аскетической умной молитве и глядению на кончик носа. Напротив, это дает несравнимую с обычной жизнью энергию, бесстрашие, свободу и доброту.

Помня о том, что ты живешь только сейчас, в настоящем, т. е. вне времени, нельзя ни печалиться, ни тем более злиться; можно только радоваться и любить. О, помоги мне, Господи, г. с. гот, Кого я сознаю, чтобы всегда, а если нельзя всегда, то хоть как можно чаще сознавать Тебя.

Применяю это к своей жизни теперь, к моим старческим недугам. И недуги становятся благом. Я в старости имею две радости: одну — все радости этой жизни: общение с миром, природой, животными, главное людьми, работу мысли активной и пас-сивной (восприятия чужих мыслей), и еще имею радость сознания приближения перехода в новую форму жизни (мои недуги).

11 июня 1904. Я. П.

1) Только сознание истинной жизни разрешает три неразрешимые вопроса: а) вопрос фатализма, предопределения, б) вопрос свободы воли и в) вопрос эгоизма. Вопрос фатализма в том, что если все предопределено, то мне нечего, незачем жить. Ответ: Все предопределено, кроме той жизни, которая проявляется в твоем сознании. Она-то и предопределяет все. (Неясно, но так.) Вопрос свободы воли в том, что как же я свободен, когда все предопределено во времени? Ответ: Все предопределено во времени, но ты свободен в настоящем, вне времени. Вопрос эгоизма в том, что эгоизм — дурно, безнравственно, вредно для общей жизни, а между тем, как ни верти, в основе всякой деятельности лежит эгоизм. Ответ: Сознание своего «я» и должно быть двигателем всего, но сознание своего истинного «я», единого с Богом, а не обманного «я», кончающегося своей личностью, своих пределов, принимаемых за существо. Сознание своего божеского «я» не только не безнравственно, не вредно, но оно одно нравственно, одно ведет к истинному благу всех людей.

13 июня 1904. Я. П.

1) О Боге думал то, что наш Бог, не говорю уже о Боге церковном — Троице, Боге Творце, Боге деистов, страшно антропомор- фичен, выдуман нами по нашим слабостям. Бог тот, которого я не то что сознаю, не то что понимаю, а тот, существование которого для меня неизбежно, хотя я ничего не могу знать про Него, как галько то, что Он есть, этот Бог для меня вечно Deus absconditus \ непознаваемый. Я сознаю нечто вневременное, непространствен- пое, внепричинное, но я никакого права не имею называть это Богом, т. е. в этой невещественности, вневременности, непрост- ранственности, внепричинности видеть Бога и Его сущность. Это есть только та высшая сущность, к которой я причастен. Но Начало, principium этой сущности может быть и должно быть совсем иное и совершенно недоступное мне. Скажут: это ужасно — чувствовать себя одиноким. Да, ужасно, когда приучил себя к мысли, что у тебя есть помощник, заступник. Но ведь это все равно, что укрыться в шалаш от бомб или, еще хуже, под высокое дерево от молнии. — Нет Бога, которого я могу просить, который обо мне заботится, меня награждает и карает, но за то я не случайное явившееся по чьей-то прихоти существо, а я орган Бога. Он мне неизвестен, но мое назначение в нем не только известно мне, но моя причастность Ему составляет непоколебимую основу моей жизни. (Нехорошо. Может быть, вернусь к этому.)

2) Паскаль говорит где-то, что христианин находится в положе-нии темного человека, который узнает вдруг свое царское происхождение. Я бы сказал так: Человек, пришедший к сознанию своей истинной жизни, подобен человеку, который был бы вывезен из своего деревенского уединения в большой город, где бы он нашел все удобства и соблазны богатой жизни, и который, бесцельно проживя в увеселениях и рассеянии некоторое время, получил бы известие от той власти, которая выслала его в город, что он прислан в город не для своего увеселения, а для того, чтобы быть в этом городе представителем этой власти и исполнить ее поручения.

Все дело в том, чтобы постоянно вспоминать, а потом и постоянно помнить, что ты не праздный, веселящийся путешественник, а посланник, представитель высшей власти, имеющий от нее определенное поручение.

(Не хотел записывать, чувствуя, что нынче слаб. И вышло плохо, а вчера так было хорошо — ясно и сильно.)

15 июн. 1904. Я. П.

Записано две вещи. Одна пустая, другая важная.

1) (пустая). Взяточничество. Стараются уничтожить взяточничество, считают это позором и считают позором те люди, которые владеют землей, отдают деньги в рост, пользуются прислугой, воюют, ходят в распутные дома. Почему взяточничество хуже других дел? Нисколько. Только потому, что оно невыгодно правителям. И сколько таких неверных оценок хорошего п дурного. Такие же неверные оценки образованья, просвещенья. Человек не знает теории Дарвина, Маркса — он невежда. Другой не знае т, как, когда, где сеют хлеб, чем различаются деревья, — это очень мило.

2) (важное). Шопенгауер неправ, говоря, что мы сострадаем страданиям телесным потому, что едины. Единство паше пе телесное, а духовное. Наживин пишет о том, почему мы жалеем убитых солдат, брошенные семьи, заброшенных больных. Ведь все это должно быть, все это благо.

Да, все должно быть, все благо, и, когда мы сострадаем, паша жалость к страдающему есть иллюзия. Это есть только вызов к единению, это есть сознание разрозненности. Мы страдаем не за убитых солдат, а за тех, которые их ведут на бойню, не за брошенные семьи, а за тех, которые их забросили, не за больных, а за тех, кто сделал их больными и не служит им.

Я испытал это чувство в остроге при прощании политичес-ких. Я расплакался, и Егор Егорыч, заключенный, стал утешать меня, что ему не так тяжело, как я думаю. Я тогда ясно сознал свое чувство и сказал ему, что мне жалко не его, а тех, которые поставили их в это положение. Это так: страдающему всегда лучше, чем тому, от кого он страдает.

18 июня 1904. Я. П.

Думал о себе:

что не обманываю ли я себя, хваля бедность? Увидал это на письме к Молоствовой. Вижу это на Саше. Жаль их, боюсь за них без коляски, чистоты, амазонки. Объяснение и оправдание одно: не люблю бедность, не могу любить ее, особенно для других, но еще больше не люблю, ненавижу, не могу не ненавидеть то, что дает богатство: собственность земли, банки, проценты. Дьявол так хитро подъехал ко мне, что я вижу ясно перед собой все лишения бедности, а не вижу тех несправедливостей, которые избавляют от нее. Все это спря-тано, и все это одобряется большинством. Если бы вопрос был прямо поставлен, как бы мне больно ни было, я решил бы его в пользу бедности. Надо ставить себе вопрос прямо и прямо решать em.

Думал еще:

Мечников придумывает, как посредством вырезания кишки, ковыряния в заднице обезвредить старость и смерть. Точно без него и до него никто не думал этого. Только он теперь хватился, что старость и смерть не совсем приятны. Думали прежде вас, г-н Мечников, и думали не такие дети по мысли, как вы, а вели-чайшие умы мира, и решали и решили вопрос о том, как обезвредить старость и смерть, только решали этот вопрос умно, а не так, как вы: искали ответа на вопрос не в заднице, а в духовном существе человека.

Смерть (и старость) не страшны и не тяжелы тому, кто, установив свое отношение к Богу, живет в нем, знает, что то, что составляет его сущность, не умирает, а только изменяется. И умирает и стареется легко тот, кто не только знает это, но верит в это, верит так, что живет этим, так живет, что старость и смерть застают его за работой. Всякий знает, что умереть легко и хорошо, когда знаешь, за что, зачем умираешь, и самой смертью своей делаешь предназначенное себе дело. Так легко умирают взрывающие себя или убитые в сражении воины. Так легко должны были умирать и умирали мученики, самой смертью своей служа делу всей своей жизни и жизни всего мира. Хочется сказать, что счастливы такие мученики, и позавидовать им, но завидовать нечего, во власти каждого в каждой жизни нести это мученичество в старости и смерти: умирать благословляя, любя, умиротворяя своими последними часами и минутами.

20 июня 1904. Я. П.

Кое-что думаю и забываю, кое-что помню, а именно:

Эгоизм — самое дурное состояние, когда это эгоизм теле-сный, и самое вредное себе и другим; и эгоизм — сознание своего высшего «я» — есть самое высшее состояние и самое благое для себя и других. Стоит заботиться о себе телесном — и ряд неустранимых трудностей и бед; стоит заботиться о себе духовном — и все легко, и все благо.

Чем больше живешь, тем становится короче и время и пространство: что время короче, это все знают, но что пространство меньше, это я теперь только понял. Все кажется все меньше и меньше, и на свете становится тесно.

Споры бывают только от того, что спорящие не хотят воротиться к тем положениям, на которых они основывают свои выводы. Если бы они сделали это, они увидали бы или что положения, принимаемые ими за аксиомы, несогласимы, или то, что кто-нибудь один, а может быть, и оба делают неправильные выводы из верных основ.

Человек всегда стремится к тому, чтобы выйти из своих пределов: он пытается сделать это посредст вом матерьяльпых воздействий на матерьяльные предметы или приобретением собственности, или приобретением знаний, или овладением силами природы, или соединением в браке и семьею, или властью, и ничто не освобождает его от его пределов. Всегда одно в ущерб друго- IX): он только растягивает мешок, в котором он сидит. Чем больше он растянет его в одну сторону, тем больше оп натянется и стеснит его во всех других.

Для того, чтобы расширить свои пределы, человеку есть только одно средство: слиться, соединиться с другими существами; соединиться же, слиться с другими существами человек может только тогда, когда он поймет свою духовную сущность. 11о- няв же то, что он духовное существо, он неизбежно сливает ся со всеми другими существами — любовью. (Нехорошо).

В чем ценность жизни человека? Почему нельзя убивать людей? Все равно они умрут. Ценность жизни в том, что каждый человек есть особенное, единственное, никогда не бывшее прежде существо, имеющее соответственное своей особенности назначение. Каждое существо есть особенный и нужный Богу Его орган.

Человек в настоящем, т. е. вне времени, всегда свободен, но, когда мы рассматриваем его поступок всегда во времени, он всегда представляется последствием предшествующей причины. Всякому поступку предшествовал какой-либо поступок или состояние, и не только один поступок и одно состояние, но бесчисленное количество поступков и состояний, и потому всякий поступок может быть отнесен к какому-либо поступку или состоянию или какой-нибудь совокупности предшествующих поступков или состояний как его или их последствие. И потому человек свободен, но кажется несвободным. Совсем обратное тому, что говорят детерминисты, говорящие, что человек не свободен, но кажется свободным. И Лихтенберг глубоко прав: Вы говорите, что человек не свободен, потому что мы несомненно знаем, что всякое действие имеет свою причину, а я говорю, что положение о том, что всякое действие имеет свою причину, несправедливо, потому что я несомненно знаю, что человек свободен.

22 июня 1904. Пирогово.

Думал:

1) Жизнь есть просветление сознания до известного крайнего определенного предела. Как Jlao-тзе говорит: что мало и гиб- ко, что растет, то сильно; что велико и твердо, что выросло, то слабо; человек с самого рождения слабеет физически и сильнеет духовно. Естественно, вне особенных случайностей, человек рав-номерно слабеет телесно и сильнеет духовно.

И когда человек знает это, ему легко расставаться с уменьшением сил. Всякая убыль физическая с лихвою вознаграждается прибылью духовной. Если же человек не знает этого, ему ужасно. И потому надо знать это.

июня 1904.

Записать:

Николай Павлович распоряжается миллионами, посылает тысячи на военную бойню, и иногда сам удивляется: как это его слушаются.

Я задавал себе вопрос: время есть только моя ограниченность, невозможность видеть все вдруг, или возможность видеть два предмета в одном и том же пространстве. Что же значит то, что я расширяю пределы, или уясняю сознание? В расширении и уяснении есть процесс движения, включающий в себя понятие времени? И я отвечаю:

В расширении пределов и уяснении сознания нет движения, а есть только отделенные состояния моего я в настоящем, т. е. вне времени, которые связываются этим моим я. (Некогда докончить.)

О переходе из языческого в христианское.

июня 1904. Я. П.

Продолжаю вчерашнее:

1) То, что я написал вчера, неясно. Последовательность состояний опять время. Хочется сказать, что время происходит от моей способности воспоминания. Воспоминание же есть проявление моею единения со Всем так же, как и разум. Только воспоминание и прошедшем, а разум — в будущем. Сказать надо так: я семь, я сознаю себя отдельным от Всего существом. Отделенность моя определяется иначе, чем движутся окружающие меня предметы: движущимся веществом, которое я сознаю собою. Различно движущееся вещество есть необходимое условие моей отделенности. Если бы было одно движение всего вещества, m пе было бы отделенности. Если же бы было вещество без различною движения, то не было бы отделенности, а все сливалось бы в одно.

Теперь же я сознаю себя отделенным существом п вместе с тем сознаю себя соединенным со Всем.

Если бы я был лишен способности воспоминания и разума, я бы был только отделенным существом, не имеющим никакой связи со всем. Но воспоминание делает то, что все различные свои состояния, все свои различные «я» я признаю связанными с собою, разум же — то, что я сознаю свою связь и со всеми другими существами. (Запутался. Не могу, но не бросаю.)

Больно бывает переходить из хорошо организованной язы-ческой жизни к признанию христианских требований. Но что же делать. Это роды, и, как все роды, болезненные.

Человек в каждый момент настоящего есть отдельное, иное существо. То, что в нем живет Вечное, делает то, что все эти состояния сознаются как одно. Человек не может видеть себя рядом ребенком, отроком, юношей, стариком, умирающим: на низшей, средней, высшей степени развития, и потому эти состояния представляются ему последовательно. От этого время. Последовательность же определяется тем, что только высшая степень представляет новое, иное. Низшая степень не может следовать за высшей, потому что в высшей есть низшая. (Плохо,, но не отказываюсь.)

Или еще так:

Отдельная от других ограниченная совокупность движений вещества сознается мною собою, и также сознается мною собою ограниченная последовательность состояний этой совокупности. Так что движение вещества есть ограничение, пределы моего «я». (Все не то.)

Хочется прибавить Черткову о революционной деятельности следующее:

«Мотивы, которые наталкивают молодых людей на револю-ционную деятельность, весьма различны и смешанны. Есть и это большинство — неудачники, которые, став революционерами, сразу становятся без всякого труда на точку, с которой они могут презирать большинство людей; есть и такие, которые вместе с этим желанием возвыситься в своем мнении, желают служить человечеству и верят, что это самый верный путь служения; есть — хотя и очень малый процент людей, отдающихся этой деятельности ради искреннего желания служить ближнему и отдать на это служение свои силы и даже жизнь. Но все они, какой бы мотив ни натолкнул их, все отдаются этой явно бесполезной деятельности только потому, что ими руководит чувство спорта».

Вспомнил военную выправку при Николае Павловиче (Записки Розена, 3-х забей, одного выучи), вспомнил крепостное право и то испытанное мною отношение к человеку как к вещи, к животному: полное отсутствие сознания братства. Это главное в том, что я хотел бы писать о Николае I и декабристах.

Думал о состоянии души в высшем сознании. Находясь в этом состоянии, сливаешься с высшей волей. Воля же высшая в благе, т. е. просвещении людей. И потому в этом состоянии нельзя быть неподвижным. Напротив, все вызывает к деятельности, но только направленной не на себя, а на других. В этом состоянии естественно пользоваться всяким случаем служить Богу и лю-дям. И какое успокоение! Как трудно угодить себе, и как легко угодить Богу, людям. И не искать этого служения, а только пользоваться каждым случаем. Когда ищут, то это признак того, что не пользуешься случаями, которые окружают нас всегда и везде.

Избавиться совсем от желания славы людской невозможно. Слава людская, любовь людей не может не радовать. Надо только не искать ее, не делать ничего для нее.

2 июля 1904. Я. П.

Много думал о том же: движении, веществе, времени, про-странстве.... Попытаюсь вновь изложить:

Я сознаю себя отделенным от Всего существом. Отделен- ность эта определяется, с одной стороны, тем, что Все представляется мне бесконечным веществом и что среди этого бесконечного вещественного Всего одну часть я признаю собою; с другой стороны, отделенность эта определяется тем, что Все вещество представляется мне бесконечно движущимся и что среди этого бесконечного движения Всего движение той части вещества, которую я признаю собою, я признаю своим движением, своей жизнью. (Опять стал.) Если бы не было внешних чувств и не было памяти, то не было бы ни вещества в пространстве, ни движения во времени. Внешние чувства дают понятие о веществе в пространстве, память — о движении во времени.

Было время, когда анархизм был немыслим. Народ хотел обожать и покоряться, и правители были уверены в своем призвании и пс думали об утверждении своей власти и не делали ничего для этого. Теперь же народ уже не обожает и не только пе хочет покоряться, но хочет свободы, прави тели же пе делают то, что считают нужным для своей и народной сланы, а заняты тем, чтобы удержать свою власть. Народы чуют это и пе переносят уже власть, хотят свободы, полной свободы. С тяжелою воза надо сначала скидать столько, чтобы можно было опрокинуть ею. Настало время уже не скидывать понемногу, а опрокину и».

3) Разве мыслима разумная жизнь в государстве, где глава его торжественно благословляет иконами, целует их и заставляет целовать?

3 июля 1904. Я. П.

Думал:

Жизнь есть увеличивающееся сознание своей духовной, вневременной, внепространственной сущности.

<Я сознаю собою только одну часть вещества. И эта часть отделена в пространстве от всего остального вещества. Кроме того, я эту часть вещества могу познавать только в безвременном моменте настоящего. Все остальные состояния этой части вещества отделены от меня во времени. Если бы та часть вещества, которую я сознаю собою, не могла бы общаться с внешним миром и не могла бы знать о своих состояниях, я бы ничего не знал о мире. Но та часть, которую я сознаю собою, имеет органы, посредством которых она может общаться в известных пределах, определяемых чувством (sens), с внешним миром, и, кроме того, свойство памяти, посредством которого она может до известных пределов (рождения) знать свои прежние состояния. И потому человек во всякий момент своей жизни чувствует себя в общении с внешним миром и с своими прежними состояниями. Разум же человека показывает ему, что> (Опять запутался.)

Надо так:

Не могу.

Екатерина II или Николай I, начиная царствовать, удивляются на то, как легко царствовать, как мало усилия нужно для того, чтобы быть великой царицей, великим царем.

7 июля 1904.

1) Живо понял то, что: какие могут быть для человека от чего бы то ни было результаты? Не говорю уже про свою личную жизнь, какие могут быть результаты в деятельности среди бесконечного по пространству и времени мира? Писа ть па теку- чей воде, передвигать бусы на кругом сшитом снурке? Все бессмысленно. Удовлетворять своим страстям? Да, но, не говоря о том, что все это проходит, все ничтожно, всего этого мало человеку. Хочется делать что-нибудь настоящее, не писать на воде. Что же? Для себя, для страстей. Глупо, но забирает. Сейчас хочется. Для семьи? для общества? для своего народа? Для человечества? Чем дальше от себя, тем холоднее, и странно, тем хуже, безнравственнее. Для себя я постыжусь обобрать человека, не говорю уже убить, а для семьи оберу, для отечества убью, для человечества уже нет пределов, — все можно.

Так что же делать? Ничего? Нет, делай все, что тебе хочется, что вложено в тебя, но делай не для добра (добра нет, как и зла), а для того, что этого хочет Бог. Делай не доброе, а законное. Это одно удовлетворяет. Это одно нужно и важно и радостно.

12 июля 1904. Я. П;

Нынче и вчера думал, особенно нынче, о том, что жизнь есть сон — сновидение.

1) Жизнь эта наша подобна сновиденью. Как сновиденье относится к жизни настоящей, к бдению, к жизни после пробуждения, так наша настоящая жизнь относится к жизни после пробуждения — смерти. —

<Все, что составляет матерьял сновидений, мы почерпнули из предшествовавшей жизни, так и матерьял нашей настоящей бдящей жизни мы черпаем из другой, прежней жизни: наши влечения, отвращения.>

Жизнь в сновидении происходит вне времени, пространства, вне отдельных личностей: имеешь дело во сне с умершими как с живыми, хотя знаешь, что они умершие. Также и место — ив Москве и в деревне, и время — и давнишнее и настоящее.

Жизнь в настоящем, бдящем состоянии — всегда в условиях пространства, времени, различных личностей. Это не преимущество, а, напротив, ограничение, слабость. Так что жизнь в сновидении показывает, какою должна быть жизнь настоящая до- и посмертная, не связанная пространством и временем. Жизнь такая, в которой я могу быть всем везде, всегда.

Смерть есть пробуждение. Сейчас, теперь, живя, я нахожусь в том положении, в котором нахожусь, когда сплю. Мне кажется, что я переживаю разные события, состояния, но все это ничто и есть только произведение моего пробуждения. Мне кажется, что есть время, пространство, а этого ничего нет, есть только про-

Суждение. И что вся моя жизнь не временна, я почувствую, со- шаю в момент пробуждения — смерти.

Так что же жизнь? И что же наши старания жни» гак или иначе? И что мы должны делать? Одно: знать, ччо жизнь паша не ио времени и пространстве, а вне их. А зная это, я невольно буду жить тем, что вневременно, внепространственпо: разумом и любовью, — тем, что единит людей. Разум единит люден том, что приводит их к единству; любовь — тем, что влечет к соединению со Всем.

Но, скажут, если смерть есть пробуждение или, скорее, пробуждение — смерть, то, поняв, что человек спит, он проснется только от того, что сознает себя спящим, как это и бывае т в сновидениях.

Одним сознанием того, что он в этой жизни спит, человек ПС может разбудить себя от жизни, т. е. умереть, как это бывает при кошмаре (пожалуй, с этим можно сравнить самоубийство); но человек может, как и во сне, понимать, что он спит, и продолжать спать. И в этом главное дело человека. Понимать, что все временное и пространственное — сон, и что настоящее в этом сновидении только то, что вне пространства и времени: разум и любовь.

-уц 04. Я. П.

Записать:

Как трудно установить все свои отношения к условиям жизни, к предметам, животным, в особенности к людям. Установишь к одним — расстроишь с другими. Как невозможно описать правильный круг по окружностям, а нужно описать его из центра, так и с установлением отношений к миру. Найди центр и установи отношение каждой части окружности к центру — и будут правильны отношения всех частей окружности между собою. Так и установи отношение к Богу — и установятся все отношения к миру, главное, к людям.

Нынче ночью думал о нравственности. Нравственность, добро — это начало всего, Бог, по Arnold'y which makes Гот righteousness . Из этого все. А несчастные матерьялисты хотя т вывести нравственность из ничего. —

Социализм, помимо сейчасного облегчения положения рабочих, есть проповедь учреждения внешних форм, будущем эко-

который требует праведности (англ.).

номического устройства человеческих обществ. И потому il a beau jeuВсе представляется в будущем, без содержания и осуществления в настоящем, кроме борьбы за улучшение жизни рабочих. Главная ошибка в понимании социализма то, что смешивают под этим понятием две вещи: а) борьба с эксплуатацией капитала и б) воображаемое движение к осуществлению социалистического строя. Первое — полезное и естественное дело, второе — невозможное, фантастическое представление.

18 июля 1904. Я. П.

Записать:

Сновидения нельзя достаточно изучать и наблюдать. Ничто так, как они, не открывает тайны душевной жизни. Данные науки: микроскопические, телескопические, химические, физические исследования, исследования микроорганизмов кажутся нам совершенно ясны и точны. Точно так же кажутся нам во сне различные рассуждения, которые при пробуждении представляются нам ужасающими нелепостями. И как во сне бывает иногда, что критически обсуждаешь свои рассуждения и видишь их нелепость, так и наяву не нужно большего глубокомыслия для того, чтобы увидать, что все эти столь восхваляемые нами научные открытия в сущности нелепы и ничего действительного не открывают, а суть только игра ума, главное же — что поступки людей по отношению всем известных требований совести есть верх безумия.

Обратись к людям своей духовной, божеской стороной: ра-зума и любви, разумной любви, любовного разума — и ты привлечешь их к себе и сам привлечешься к ним. Обратись к ним с телесной, личной стороны — и неизбежно отдаление, борьба, страдание.

Мы постоянно забываем, что мы не стоим, а идем и сами каждый отдельно в возрасте, и все вместе с веком. Заблуждение это особенно сильно в детстве. Дети любят, чтобы все было по- старому, и не хотят верить тому движению, в котором они участвуют. Но с годами движение это убыстряется, как камень, падающий сверху, и старики видят уже быстрое явное движение. Для правильной жизни надо всегда помнить, что мы не стоим и движемся, и не цепляться за то, от чего мы уходим.

21 июля 1904. Я. П. Записать:

Во сне кажется естественным то, что безумно, гак и в пой жизни.

Говорят: жизнь наша — тайна. Нет никакой тайны для разумных вопросов. А для неразумных вопросов все іаііпа.

— 04. Я. П.

VII

Записать:

Чем больше люди разъединены, тем возможнее, нужнее кажется деспотизм — насилие. Теперь же, когда они все живу і одной жизнью, деспотизм — appendix1 не нужный, вредный, губительный. У бабочки выросли крылья, и ей и тесно в куколке, и нужно расправить крылья, и куколка пересохла.

Я — все тот же я в ребячестве, юности, мужестве, старости. Весь мир — все тот же во всем том, что мне кажется бесконечностью пространства и времени, но я не могу познавать (сознавать) его таким Всем; я могу познавать его только частями и по пространству и по времени. В этом моя отделен- ность от Всего. Я не отделен, но сознание мое ограничено. Если я сам себе представляюсь растущим и все меня окружающее представляется мне растущим, изменяющимся — и моим чувствам, и моему воображению, и разуму, то это не значит то, что все изменяется, растет — не только растения, животные, но планета земля, солнце — то это не значит то, что оно изме-няется и растет, но только то, что я не могу ни видеть, ни по-знавать чего-либо постоянным, но могу видеть и познавать только частями во времени и пространстве. Для Бога и я — дитя, и я — старик, и мои родители, и их родители, и до беско-нечности, и мои дети, и внуки, и правнуки, и до бесконечности — все это со всеми сопутствующими этим жизням условиями существуют всегда, и Бог сознает их собою. И не только эти жизни, но жизнь планеты земли и всего, что предшествовало ей, и солнце, и то, что предшествовало ему, и конец планеты земли и потухающего солнца, и до бесконечности все это для Бога есть. Бог сознает все это без стеснений пространства и времени. Я же не могу. Для меня: если я хочу сознать сразу два предмета (без времени), то мне нужно представить их в пространстве. Если же я хочу сознать два предмета сразу, без пространства, то мне нужно время.

Так что я мирское, то, что мы называем человеком, есть мое ограниченное сознание мира в пространстве и времени.

29

04. Я. П.

VII

Записать:

Все о том же: как мне представляется все растущим, расширяющимся, но это иллюзия: бесконечно растущего, расширяющегося не может быть. Для бесконечного нет ни большего, ни меньшего. Так что то, что мне кажется растущим, расширяющимся, есть движение, завершающееся кругом: — змея, кусающая хвост.

Очень важное для статьи: Новая жизнь. Главная ошибка борющихся с существующим злом та, что хотят бороться извне. Перестроится мир не извне, а изнутри. И потому вся энергия на внутреннюю работу.

Еще важнее: Время есть неспособность видеть себя всего сразу. Или: возможность понемногу видеть себя всего. Я момент тому назад и я сейчас — два разные предмета, — я не могу их видеть, сознавать вместе вдруг, и потому я их вижу во времени. Или: благодаря времени я вижу, сознаю себя всего во всех моментах прошедшего. Время есть способность видеть, сознавать два предмета в одном и том же пространстве. Я в прошедшем и я в настоящем — эти два предмета. — Мы говорим: человек имеет способность воспоминания. Воспоминания нет, а есть я (ограниченное пределами сознание Бога), которое сознает ряд своих я, проявляющихся одно за другим, т. е. во времени. Если спросишь, как можно без времени познать себя ребенком, молодым, старым, то я скажу: Я, совмещающий в себе ребенка, юношу, старика и еще что-то, бывшее прежде ребенка, и есть этот ответ.

Пространство же есть неспособность видеть, сознавать себя одним без отношения к другим существам, или: возможность видеть, сознавать много предметов в одно и то же время. Пространство есть возможность видеть, сознавать несколько предметов в одно и то же время. Я в одно и то же время чувствует, сознает себя и свои пределы, состоящие из существ.

Матерьялист говорит: «Увертюра, которую играет орган, происходит от органа и производится им. Вот трубы, вот барабаны, вот литавры, вот движущая пружина. Уничтожьте одну ірубу, все разладится; уничтожьте пружину, все прекратится.

Каких же еще доказательств, что увертюра Фрсйнпоца произошли от органа?»

А почему же именно увертюра Фрейшюца? спрашиваете вы.

«А потому, что было и есть бесчисленное количество органов, которые производили всякие сочетания звуков. Нескладные сочетания разрушали органы, а складные, как увертюра Фрсйнпоца, остались. А вы вносите какую-то ненужную величину: композитора. Все и без композитора очень просто и ясно».

jjf 04. Я. П.

Записать:

Если не любишь кого-нибудь, то старайся вспоминать о нем, видеть в нем все хорошее, главное — постарайся с усилием, жертвой сделать ему добро, и ты спасешься от нелюбви.

Неясное: соединяет во единое различные я (во времени) любовь к себе, воспоминанием; соединяет воедино свое я с другими существами любовь к миру, к Богу, к внешнему.

04. Я. П.

VIII

Записать то, что вообще, и что к статье о религии. Именно:

Слушая музыку и задавая себе вопрос: почему такая и в таком темпе, вперед как бы определённая последовательность звуков? я подумал, что это от того,-что в искусстве музыки, поэзии, художник открывает завесу будущего — показывает, что должно быть. И мы соглашаемся с ним, потому что видим за художником то, что должно быть или уже есть в будущем. Тоже — ив высшей степени — в нравственной проповеди, в пророчестве.

Пришло в голову восторженно блаженное состояние женщины красавицы, знающей, что ею любуются, в то время как она слушает прекрасную музыку и знает, чувствует, что на нее смотрят.

Буду писать прямо в статью.

Жизнь никогда не стоит на месте, а всегда не переставая движется, движется кругами, как будто возвращающими все живущее, через уничтожение, к прежнему несуществованию; в сущ-ности же эти самые круги в своем возникновении и исчезнове-нии составляют новые, другие, большие круги, которые, так же возникая и уничтожаясь, составляют еще большие круги, и так до бесконечности и вверх и вниз.

10 Зак. 3160

Знаем мы это прежде всего и яснее всего, несомненнее всего по своей жизни, начинающейся рождением, продолжающейся усилением, доходящим до мертвой, неподвижной точки, и потом равномерно ослабевающей и кончающейся не ничем, а смертью. Отличие рождения и смерти от возникновения из ничего и уничтожения в ничто — то, что, хотя жизнь как бы возвращается к своему началу, она возвращается иная, чем та, которой началась. Там был ребенок — при смерти старец.

Так что процесс жизни не бесцелен, каким бы он был при простом возникновении и исчезновении, а цель его, очевидно, сделать из ребенка юношу, мужа, старца. То же самое можем видеть мы и вверху или впереди. То же самое видим мы и внизу или позади в жизнях бесчисленных клеток, составляющих тело, воз-никающих и умирающих. Тела наши составляют частицы того большого круга, который совершает земля, солнце, которые также рожаются, стареются и умирают. Все, что мы видим, знаем, подлежит этому закону жизни — рождения и смерти. В микроскопических телах мы не видим этого потому, что процесс совершается слишком скоро, в телескопических не видим потому, что процесс для нас слишком медленен. Знаем мы твердо этот процесс только в себе. Для чего-то нужно всякому человеческому существу переделаться из ребенка в старика и во время этой переделки исполнить какое-то назначение. Если бы цель жизни состояла только в том, чтобы люди переделывались из детей в стариков, то люди не умирали бы до старости. Если же цель жизни состояла бы только в служении людей друг другу, людям совсем не нужно бы было умирать.

Так что жизнь человеческая есть и рост жизни, и служение.

Закон этот рождения, роста и умирания относится не к одной телесной стороне жизни, но и к духовной. Духовная жизнь зарождается, растет и доходит до зенита не на середине жизни, но на конце ее.

10 авг. 1904. Я. П.

Записать надо следующее:

Пустяки: суеверия, гадания привлекают нас тем, что есть возможность найти вне себя поддержку энергии: хорошее пред-знаменование — и бодрее делаешь, а потому и лучше.

Сознание в себе Бога не допускает бездеятельности: зовет, требует проявления, требует общения с божественным и освещения небожественного — борьбы, труда.

(Очень важное к статье: Новая жизнь.) Насилие, власть, деспотизм были неизбежны при отсутствии общения. Общение дороги, пар, электричество делают насилие ненужным. Опо держится только по инерции.

Говорят о воле Бога в смысле цели Бога. Цели пе может быть у Бога. У Него все достигнуто. Так что мотив его деятельности может быть только один: любовь.

Главная причина разделения и несогласия людей в том, что одни считают жизнью наблюдаемое, другие сознаваемое. Делан, пыводы из наблюдаемого есть дело науки; делать выводы из сознаваемого — дело религии, учения о поведении.

Страх смерти тем больше, чем хуже жизнь, и наоборот. 11ри совсем дурной жизни страх смерти ужасен, при совсем хорошей его нет. По страху смерти можно мерять доброту жизни человека. Я не говорю о людях, которые говорят, что не боятся смерти, потому, что даже не умеют думать о ней.

Так что суеверное учение о награде раем и наказании адом за гробом имеет твердое основание. Только поставьте на место рая награду бесстрашия и на место ада наказание ужаса, и будет правда. Так справедливо замечание, кажется, Торо, что в суевериях содержится часто более истины, чем в самой строгой науке.

15 августа 1904. Пирогово.

Записать надо:

Люди придумывают себе признаки величия: цари, полководцы, поэты. Но это все ложь. Всякий видит насквозь, что ничего нет и царь — голый.

Но мудрецы, пророки?... —Да, они нам кажутся полезнее других людей, но все-таки они не только не велики, но ни на волос не больше других людей. Вся их мудрость, святость, пророчество ничто в сравнении с совершенной мудростью, святостью. И они не больше других. Величия для людей нет, есть только исполнение, большее или меньшее исполнение и неисполнение должного. И это хорошо. Так лучше. Ищи не величия, а должного.

Надо установить твердо свое отношение к Царям, богачам, сильным мира. — Одно: преклонение перед ними, другое: равнодушие к ним искусственное и искусственное сожаление, вытекающее из желания не подчиниться их престижу. Настоящее же отношение должно быть отвращение, как ко всем убийцам, грабителям, смягченное только общечеловеческой любовью, как к убийце, каторжнику, который бы случайно захватил тебя в свою власть.

17 авг. 1904. Пирогово.

Записать:

Кощунство, возмущающее меня не умышленно, а непосредственно, не икона в помойной яме, не евангелие вместо оберточной и всякой бумаги (хотя и тут испытываю что-то неприятное), но то, когда говорят шутя, играя, забавляясь софизмами о нравственности, добре, любви, разуме, Боге, как это делает Же- ром Жером, которого я читаю здесь, и как делают это многие и многие и научные, и журнальные, и художественные писатели и нарочно и нечаянно.

Гуляя, вспомнил живо свое душевное состояние в молодости, в особенности после военной службы. До этого еще было живо, чуть живо стремление совершенствоваться. Во имя чего, я не определял, не знал, но чувствовал — есть то, во имя чего это нужно. Но после военной службы я был совершенно свободен от всяких духовных уз, т. е. совсем раб своего животного. Было одно, во имя чего я еще мог принести в жертву похоти животного и даже жизнь самого животного (война, дуэль, к которой всегда готовился), и только одно, а то все было возможно. И так было до 50 лет. Как бы я хотел избавить от этого людей!

(Очень важное.) Бесконечность вещества, как во времени, так и в пространстве, очевиднее всего показывает нам недействительность вещественного мира. То понятие бесконечности, которым так гордятся маломыслящие люди, в котором видят признак величия человеческой природы, есть только признак того, что самый тот матерьял вещественной природы, над которым мы думаем, в сущности есть ничто, есть вопиющее противоречие. Если вещественный мир начался миллионы лет тому назад, и до начала этих миллионов лет прошли еще миллионы, и до тех еще милли-оны, и так без начала (тогда как разум требует определения начала всякого явления), и так же не может не продолжаться бесконечно и не может иметь конца, т. е. цели (а разум требует цели всякого явления), и самое вещество не имеет составных частей, так как может быть бесконечно делимо и никогда не может найти пределы, так как бесконечно велико: за планетами солнце, за солнцем Геркулес, за Геркулесом млечный путь, за звездами млечного пути еще звезды, и так без начала и конца; если таков вещественный мир, то очевидно, что в нем нет ни малого, ни великого, ни долгого, ни короткого, что все в нем — ничто, и что таков только наш вещественный мир, что таким мир кажется нам, но что он не такой, не может быть таким, и что мир вещественный есть наше противуре- чи вое, неизбежно противуречивое представление, и потому никак не может быть действительно таким, каким он нам кажется.

Но если мир не есть то, что нам кажется, и то, что нам кажется, не есть действительный, настоящий мир, то что же действительно, что существует по-настоящему? Что такое то, на основании чет мы признаем этот вещественный мир недействительным, пепастящим? Наше разумное сознание. Только сознавая жизнь, мы не встречаем никакого сомнения и противоречия. Только это сознание указывает нам на противоречия вещественного мира с его бесконечностью по времени и пространству. Мало того: только блатдаря сознанию жизни существует весь этот кажущийся мир. Вещественный мир, со включением моего тела, своими пятью чувствами познающего его, есть произведение этого сознания. Не будь сознания, не будет мира. Уничтожается сознание — уничтожается мир. Правда, что как только оно возникает или восстановляется, возникает или восстановляется и мир, но это никак не доказывает того (как думают многие), что мир может существовать такой, каким мы его знаем, такой, каким мы его знаем, — без сознания.

<Всякий раз, когда месяц встает над морем, мы видим, как он выплывает из моря, как зажигаются ярким светом волны, как вновь потухают от набежавших туч, но то, что всякий раз бывает одно и то же при выходе месяца, мы не имеем права говорить, что месяц выходит из воды, что вода зажигается и изредка потухает> (Не то.)

Здесь следует разъяснить то, что мир состоит из общения различных сознаний, разделенных иллюзией вещества в пространстве и времени.

18 авг. 1904. Пирогово.

Записать:

1) Что же такое мир? И вот, на что не могло ответить наблю-дение, отвечает сознание. Мир — это существа такие же, как я (духовные), соприкасающиеся со мной, отделяющие меня от них и себя от меня. Отделейность свою или их я могу познавать только в виде движущегося вещества. И потому матерьяльный мир, движущееся вещество, есть только форма моего отделения и отделения всех существ друг от друга. Сознанием, только сознанием я познаю другие существа, весь мир. Сознание говорит мне, что человек (всякий человек) есть другое такое же, как я, отделенное существо. То же говорит оно мне про все живое. То же говорит мне и про то, что мне представляется мертвым, как земля, на которой я живу, как звезды, солнце. Я знаю, что земля есть тело, и движущееся тело, только потому, что я знаю свое движущееся тело. Так что истинное существование есть только духовное, и истинное знание тоже только духовное.

авг. 1904. Пирогово.

Читаю Тэна. Очень мне кстати.

Он описывает бедствия анархии 1780—90 годов. Едва ли они больше бедствий теперешней японской войны, происходящей при самом правильном государственном порядке.

Спор с Колей, запишу после. —

Говорил о том, что нет большего и меньшего матерьяльного блага, что во всем компенсация, что крестьянка, питающаяся хлебом и квасом, после родов встающая, заедаемая нечистью и т. п., не несчастнее барыни с своими прихотями, капризами, нервами и действительными страданиями. Что как нельзя в одном месте поднять уровень пруда, нельзя дать себе или другому большего или меньшего блага.

«Если так, то зачем сострадать, помогать людям? Им так же хорошо, как и мне».

Но дело в том, что мне нехорошо, если я в числе тех, которые имеют избыток вещественных благ, если я держусь обмана того, что, отнимая от других или удерживая, можно увеличить свое благо. Мне дурно, и я не могу не стремиться избавиться от этого. Кроме того, и главное, если я знаю, что смысл моей жизни в любви, т. е. в перенесении себя в жизнь, интересы других, я буду помогать другому, потому что таково его желание, и желание не вредное, если он хочет пищи, отдыха, буду помогать, как я буду помогать ребенку, уронившему и сломавшему игрушку. Мое дело жизни есть служение Богу, исполнение Его воли — единения людей. Единению этому препятствует неравенство матерьяльное, ил-люзия того, что можно вещественными средствами увеличить благо, и потому я буду разрушать это неравенство, эту вредную иллюзию, которая мешает единению людей. Вот мой ответ. Ответ этот сводится к тому основному положению, что добро не может определяться внешними, вещественными последствиями. Оно определяется только большим или меньшим исполнением своего назначения, воли Бога.

авг. 1904. Пирогово.

Читая историю французской революции, становится несомненно ясно, что основы революции (на которые так несправед- лино нападает Тэн) несомненно верны и должны быть провозглашены и что, как он говорит, воображаемый человек, т. е. идеал человека, гораздо действительнее француза известного времени и места, и что руководиться этим воображаемым человеком для устройства жизни гораздо практичнее, чем руководиться соображениями о свойствах такого-то и такого-то француза; ошибка была юлько в том, что провозглашенные принципы предполагалось осуществлять так же, как и прежние злоупотребления: насилием. L'assemblee construante была бы совершенно права, если бы она объявила те же самые принципы, а именно: что никто не может владеть другим, не может владеть землей, никто не может собирать подати, никто не может казнить, лишать свободы; объявила, что отныне никто, т. е. правительство, не будет поддерживать vi их прав, и больше ничего. Что бы из этого вышло — не знаю, и никто пе знает, что бы вышло и теперь, если бы это было объявлено; по одно несомненно, что не могло бы выйти того, что вышло в Французской революции. Частные люди никогда не побьют, не зарежут и не ограбят одной тысячной того числа, которое побьют и ограбят правительства, т. е. люди, признающие за собой право убивать и ірабить. Может быть, не было готово французское общество к такому перевороту тогда; может быть, оно не готово и теперь; но несомненно, что переворот этот должен совершиться, что человечество все более и более приготавливается к этому перевороту и что придет время, когда человечество будет готово к нему.

22 авг. 1904. Яс. Пол.

Записать нужно одно, самое важное и радостное.

Мне вполне ясно, близко стало то, что жизнь есть просветление, снимание покровов с сущего. Оно стоит неподвижно, но вокруг него все просветляется, снимаются покровы, оно познает все новое и новое, и ему кажется, что оно движется и что его жизнь в этом движении. Если бы оно было одно, то просветление это было бы просветление, а не казалось бы движением. Но оно не одно, оно просветляется среди различно просветляющихся существ, и эти различные степени просветления дают понятия движения во времени, которое есть только отношение просветлений. Доступные моему наблюдению просветления совершаются в кругах спи-ральных, циклах, кругах, постепенно просветляющихся. (Заболел живот, и не могу дальше связно писать. И это не то.)

Все существа (После).

Сравнить это можно с теплом, светом, заключенным в оболочки льда, вообще тающего от тепла вещества различной толщины. Я одна из таких частиц тепла и света и, по мере таяния оболочки, вижу все более и более другие частицы тепла, растопляющие свои различной толщины оболочки. Что это происходит в людях, я наверное знаю по себе. Знаю, что это происходит в животных, догадываюсь, что это происходит в растениях, предполагаю, что это же происходит в том, что так далеко от меня (так не видна мне тающая оболочка), что я считаю эти тела неживыми — как планеты, звезды и атомы. — Просветления совер-шаются в отдельных частях — личностях, и в соединениях частей: в клетках и в теле человека, в отдельных живых существах и во всей планете с ее обитателями животными и растительными. (Не хорошо. Но то.)

ав. 1904. Пирогово.

Говорят о бедствиях анархии, даже террористической. Разве это может сравниться с бедствиями хоть теперешней японской войны?

Ехал верхом и думал как-то вместе о готовности к смерти и о том большом деле, которое я делаю и могу сделать. И живо почувствовал, что нельзя быть готовым к смерти, спокойно умереть, если приписываешь себе какую-либо важность, считаешь себя не только выше людей, но равным с хорошими людьми. Только смирение самое большое, искреннее дает спокойствие перед смертью. Это от того, что, думая о смерти, думаешь о Боге, о Том, по воле Кого жил и к Кому пойдешь. А если думаешь о нем, то не можешь не чувствовать не то что свою малость, а полное ничтожество свое — нуль. Если же считаешь себя важным, великим, то, значит, не думаешь о Боге, о Том, о Ком нельзя не думать умирая, потому что к Нему идешь. Надо сделаться малым перед людьми, перед собою, чтобы войти в дом Бога. Отрекись себе — и ты сольешься с Ним. Чем больше отречение, тем ближе к Нему.

авг. 1904. Пирогово.

Нынче проснулся рано и вот записываю:

1) О том же, о просветлении: Я, постепенно просветляясь (живя), выражаю себя. То же происходит для рода людей: я, просветляясь, выражаю род всех моих предков. Весь мир (на мой взгляд), просветляясь (живя), выражает все прошедшее мира. Какая это линия? Т. е. все это просветление идет ли все ниеред и вперед по прямой, которая мне кажется прямой только потому, что это бесконечно большая, замыкающаяся кривая, или •>то — прямая, которая для меня, как бесконечная, не имеет смысла, но не бессмысленна для бесконечного Разума. Для меня все •>то спирали, оси которых составляют большие спирали, оси которых еще больше, и так до бесконечности. Я не могу и должен не мочь понять все. Но я знаю направление и движепие, знаю, главное, что я, истинный я, не бесконечен, не бессмысле- пен, но сущий и стою неподвижно, а то, что мне кажется, что я движусь и все движется, есть только просветление, в чем жизнь. И это важно и нужно. (Дурно написано, но для меня и для тех, кто войдут в мой ход мыслей, понятно.)

2) О величии людском, о чем уже писал. Но нынче мне особенно ясно: Для того, чтобы спокойно, разумно понимать жизнь и смерть, неизбежно, необходимо понимать свое равенство со всеми не только людьми, но животными, понимать не только равенство, но ничтожество. Только при таком понимании себя может быть разумная, спокойная жизнь и бесстрашие перед смертью. Ты — какая-то бесконечно малая частида чего-то, и ты был бы ничто, если бы у тебя не было определенного призвания—дела. Это только дает смысл и значение твоей жизни. Дело же твое в том, чтобы использовать данные тебе, как и всему существующему, орудия (иступить топор, источить косу). И все дела равны, и ты не можешь сделать ничего больше того, что тебе задано, не можешь и не сделать. Все твое дело в том, чтобы делать охотно. Стало быть, ты можешь быть супротивником Бога, можешь мучить себя и все-таки исполнить Его дело. В лучшем случае ты можешь только не противиться, не корячиться. И потому ничего важного, великого человек не может сделать. Только стоит приписать человеку великое, исключительное — и делаешь из него урода. Стоит приписать это себе — и погиб: и нет спокойствия, ясности жизни и бесстрашия смерти. — Прикладываю к себе: мне дана потребность думать, выражать мысли, писать и сообразовать кое-как свою жизнь с своими мыслями (что я очень дурно делаю), и потому, как бы мне и другим нам, бактериям, ни казались важны мои записанные мысли, они в действительности так же важны, как выращенная рожь, не важнее, чем воспитанная кошка. Я чувствую: как только приписал себе значение большее, чем яблони, клена, принесшет плоды, так лишил себя спокойствия, радости жизни, покорности смерти.

1 сент. 1904. Яс. Пол.

Записать надо:

По мере того, как открывается сущность жизни, т. е. что человек узнает свою безвременную, беспространственную природу, уничтожается, умаляется его матерьяльная природа, т. е. разбиваются пределы, отделяющие его от других существ (земля, и в землю пойдешь). (Здесь я что-то забыл.)

Не только люди к старости, но животные добреют. Добреют ли растения? Что делается в них, мы не знаем, но то, чем проявляются их жизни в старости, имеет свойства добра: они роняют свои плоды, семена, служат другим и перестают бороться (гниют), уступают место другим.

Одна из причин, по которой женщины менее разумны, чем мущины, та, что они привлекательны для мущин особенно в девическом возрасте, и мущины не исправляют, не осуждают их, а хвалят. (Пустяк.)

Смерть, говорят, похожа на засыпание, но это несправедливо и неверно. Мы не знаем момента засыпания, и потому сравнение с засыпанием ничего не объясняет. Мы знаем только пробуждение и с ним только можем сравнить смерть. Засыпание же есть момент рождения. Аналогия с пробуждением полная: Пробуждаемся или когда выспались, когда нажились, устали от жизни, или когда внешние причины (страдания) будят нас. Как сон становится слабее к времени пробуждения и нам снятся сновидения, так и жизнь все слабеет и все больше и больше сознаешь нелепость окружающей жизни. Иногда (как у меня теперь) это доходит, как при кошмаре во сне, до ужаса перед жизнью и желания проснуться.

Дарвина считают философом, мудрецом, открывшим важный закон. А между тем весь закон его состоит в том, что он вместо: для чего? сказал: почему? Говорили: у северного животного теплый мех для того, чтобы он мог жить на севере, а он говорит: у животного теплый мех потому, что оно живет на севере. (Все, у кого не было теплого меха, умерли.) Но ведь вопрос: для чего? если и переделан в одном случае в вопрос: почему? он не устранен. Для чего олень и собака живут на севере? Потому что все другие животные умерли? Но для чего эти пошли на север или явились там? Для чего вообще животные? Для чего именно такие существа, как животные? (Болит живот, и все не то.)

15 сент. 1904. Я. П.

Записать надо много:

Время и пространство суть ограничения нашею существа. Как ограничение нашего существа, пространство сси» паша не-возможность обнять все существующее: а мы познаем только все то, что из существующего открывается нашим 5 чувствам. Соединяем же в одно все существующее мы посредством разума, который признает существующим все то, что он познает 5-ю чувствами. Как ограничение нашего существа, время есть наша невозможность видеть, познавать все наше существо и весь мир: а мы познаем его только в последовательных состояниях. Духовное же существо наше посредством воспоминания соединяет воедино все эти последовательные состояния, признавая все их, от детства до старости, одним собою.

Не будь воспоминания и разума, жизнь наша была бы одно состояние одного своего существа.

Странная вещь: очень часто я по чувству влеком больше к безнравственным, даже жестоким, но цельным людям (Вера, Ан- дрюша и многие другие), чем к либеральным, служащим людям и обществу людям. Я объяснил это себе. Люди не виноваты, если они не видят истинного смысла жизни, если они еще слепы — не как совы, но как щенята. Одно, что они могут делать хорошего, это не лгать, не лицемерить, не делать того, что похоже на насто-ящую человеческую, религиозную деятельность, но не есть она. Когда же они лицемерят, делают для людей, но не для Бога, оправдывают себя, они отталкивают.

Гипнотизм, внушение есть важное, необходимое условие для общественной жизни, но беда, когда оно употребляется для зла. Мало того, что оно отупляет, развращает людей, останавливает их в их движении к свету и благу, оно в наше время имело еще то ужасное последствие, что когда лучшие люди общества поняли, что религиозные лживые учителя употребляют внушение на вред людям, эти лучшие люди выработали в себе искусство отпора (который всегда нужен) против всякого религиозного внушения. Видишь добрых, хороших людей, которые теперь прямо боятся слов и понятий: Бог, религия, и отворачиваются, не разбирая. А между тем и религия, и религиозное внушение суть необходимые условия разумной жизни людей.

Люди во всем любят отстаивать старое и больше всего в религии. А между тем все идет, все течет, и, очевидно, -точно так же течет, идет основа всей жизни — религия. Религия же, отстав-шая от своего времени, есть уже не религия, есть ничто, даже не ничто, а помеха для истинной, соответствующей требованию людей, религии.

Был очень не в духе 3-го дня и знал это, и держался, и не верил себе. Кто же этот тот, кто не верил и удерживал другого? Если бы не было другого доказательства духовности человека, это было бы достаточным доказательством. Правда, есть люди, — и я был такой, когда этого другого, не верящего тому, кто не в духе, не было; но если он есть в некоторых, то должен быть во всех. Он есть, только не выделился, как не выделился в непроросшем зерне.

Я говорил себе, что смерть похожа на сон, на засыпание: устал и засыпаешь, — и это правда, что похоже, но смерть еще более похожа на пробуждение. В сне я знаю оба момента — и засыпания (хотя этого я не сознаю) и пробуждения, который сознаю. В смерти же я знаю момент пробуждения (хотя и не сознаю его) и момент умирания, который сознаю.

Так что смерть есть наверное засыпание и вероятно — пробуждение. То, что это — засыпание, подтверждается тем, что оно совершается при усталости; то, что это — пробуждение, подтверждается тем, что оно совершается вследствие нарушения спокойствия и благосостояния, т. е. страданий, и вследствие не усталости, а, напротив, полного отдохновения, готовности к делу жизни. (Все это не ясно, надо передумать.)

Как представляться должен мир собаке, волку: она не представляет себе человека брюнетом, плешивым, белым, вообще известным зрительным образом, а запахом: горьким, кислым, сладким и т. п. Для собаки вид человека то же, что для нас его запах. А как представляться должен мир мухе? Трудно догадаться и сколько-нибудь представить себе.

Прекрасная сказка Андерсена о горошинах, которые видели весь мир зеленым, пока стручок был зеленый, а потом мир стал желтый, а потом (это уже я продолжаю) что-то треснуло, и мир кончился. А горошина упала и стала расти.

Несколько раз за это время охватывало чувство радости и благодарности за то, что открыто мне.

Карлейль говорит, что атеизм приводит к валетизму. Кто не признает власть Бога, непременно признает власть человека.

15 сент. 1904. Я. П.

Начинаю эту тетрадь продолжением того, что надо записать на 15 сентября.

В старости отмирают способности, внешние чувства, которыми общаешься с миром: зрение, слух, вкус, но зато нарождаются новые не внешние, а внутренние чувства для общения с духовным миром, — и вознаграждение с огромным излишком. Я испытываю это. И радуюсь, благодарю и радуюсь.

Лихтенберг говорит, что насекомые живут будущим, как мы прошедшим. И мы живем будущим, когда устанавливаем долі, вытекающий из вечного закона, долг, который определяет в самом существенном всю нашу будущую жизнь.

Странное дело: я пришел к тому убеждению или, скорее, вернулся, что всякое объективное изучение есть суета, обман, даже преступление, попытка познать непостижимое. Только свой субъективный мир открыт человеку, и только изучение его плодотворно. Изучение внешнего мира есть изучение данных своих чувств (sens). И потому и изучение внешнего мира — естественные науки — плодотворно только тогда, когда матерьял его — впечатления. Как только изучается невидимое, неосязаемое — начинается ложное знание.

Будь правдив, смиренен и добр, и будешь свободен, спокоен и радостен.

Бог — это закон, требующий правды, смирения и доброты. И исполнение дает свободу, спокойствие и жизнь.

22 сент. 1904. Я. П.

Записать надо:

Страх смерти или, скорее, какое-то недоумение перед смертью происходит от того, что мы приписываем реальность времени (и пространству), приписываем реальность иллюзии, форме. Приписываем же реальность времени потому, что не сознаем в себе вне-временного. Спрашиваем себя: что будет после смерти? Но ведь это — противоречие: что будет, т. е. что произойдет во времени, когда уничтожится жизнь во времени. Одно несомненно: не будет жизни во времени. То же, что жизнь во времени кончается со смерт ью, не доказывает того, что кончается всякая жизнь. Для того, чтобы это было, нужно, чтобы было доказано, что жизнь есть только во времени. А это не только не доказано, а у нас есть сознание противного.

Если же жизнь есть и вне времени, то для чего же она про-является во времени и пространстве? А для того, что только во времени и пространстве, т. е. в состоянии отделения себя от Всего, может быть жизнь, т. е. движение, т. е. стремление к расширению, просветлению. Если бы не было отделения частей, не было бы движения, не было бы жизни. Бог, говоря общепринятым языком, был бы неподвижный, один; теперь же Он живет с нами, нами — всеми существами мира

Без ограничения пространства и времени не было бы нас, не было бы блага нашей жизни, состоящей в расширении, про-светлении. Так что не жаловаться надо на наше ограничение, а радоваться, благодарить за него.

Смерть есть прекращение временного существования. Если временное существование не вся жизнь, а только форма жизни, то смерть или соединяет со Всем, или вводит в новую форму.

Мы не можем себе представить жизнь после смерти и не можем вспомнить жизнь до рождения потому, что не можем пред-ставлять вне времени и можем вспоминать только во времени. Если же мы действительно есмы, то есмы вне времени.

Сны, сновидения, — это образцы жизни вневременной и внепространственной. Мы видим людей умерших и старых молодыми, и находимся и в Москве и в Казани, и лица, с которыми говорим, и А. и Б., и одно не мешает другому.

Религия — это понятная всем философия; философия — это доказываемая и потому запутанная и приведенная в систему религия.

О, как бы хотелось написать катехизис (без вопросов и ответов) нравственности, всем, главное, детям понятный и убедительный! Вот когда сказал бы: ныне отпущаеши.

22 окт. 1904. Я. П.

Записать надо пропасть и, кажется, не дурно. Сейчас, нынче было особенно важное:

1) Опять, что со мной так часто бывало, приходит мысль, кажущаяся странной, парадоксом; но приходит с другой стороны, другой, третий раз, начинаешь думать о предметах и мыслях, связанных с нею, и вдруг приходишь к убеждению, что это не только не парадокс, не случайная мысль, а самая основная, важная, которая открывает новую важную сторону жизни. Так это было со мной с мыслью о призвании человека совершенствоваться. Я осторожно, робко относился к этой мысли, потому что одним она кажется тру- измом, а другим чем-то неприятным, глупо смешным, против чего они озлобленно восстают. И вот я пришел к убеждению, что это мысль, разрешающая все сомнения, что в этом ясный и единственно доступный нам смысл жизни. Зачем нужно (Началу жизни, Богу, или просто: зачем нужно) то, чтобы мы совершенствовались, я не знаю и не могу знать. Могу только догадываться, что ж> нужно для того, чтобы было осуществлено наибольшее благо как отдельных личностей, так и совокупностей их, так как ничто гак пе содействует благу и тех и других, как стремление к совершенствованию. Но если я не знаю, зачем, я несомненно знаю, что в этом закон н цель пашей жизни. Знаю я это по трем самым убедительным доводам: потому что, во-1-х, вся наша жизнь есть стремление к благу, т. е. к улучшению своего положения. Совершенствование же есть самое несомненное улучшение своего положения. И стремление к совер-шенствованию не есть предписание разума, а есть свойство, прирожденное человеку. Всякий человек всегда сознательно или бессознательно стремится к этому. Это первое. Во-2-х, это одна единственная деятельность из всех человеческих деятельностей, которая не может быть остановлена и которая в стеснениях, страданиях, болезнях, самой смерти может совершаться так же свободно, как и всегда. Это второе. Третье доказательство того, что это есть назначение человека, то, что для человека, сознательно поставившего себе эту деятельность целью, исчезает все то, что мы называем злом, или, скорее, претворяется в добро. Гонения, оскорбления, нужда, телесные страдания, болезни свои и близких людей, смерти друзей и своя, все это такой человек принимает как то, что не только должно быть, но что нужно ему для его совершенствования.

Притча о талантах говорит это самое. Жизнь есть увеличение своей души, и благо не в том, какая душа, а в том, насколько человек увеличил, расширил, усовершенствовал ее. Зачем это? Никто не знает и не может знать. Но что это есть, это мы все, если не знаем, то смутно чувствуем и можем знать.

2) Буридан в доказательство несвободы воли приводил воображаемый пример осла, который умер бы с голода между двумя привязанными перед ним на равном расстоянии вязанками сена, потому что у него не было бы мотива начать одну или другую. В таком положении был бы человек, когда потребности и страсти его молчат. Рассуждение о том, какой поступок доставит ему больше выгоды, никогда бы не могло руководить человеком, потому что соображений о последствиях поступка может быть бесчисленное количество самых разных и противуположных. Когда человек не руководим желанием удовлетворения потребности или страсти, мотивом его поступка не может быть рассуждение, ко- торое всегда может противоречить само себе. Выход из этого положения нерешительности дает только чувство справедливости.

Всякое приобретенное знание не принадлежит тому, кто усвоил его, а всем тем, кому оно может быть нужно. Этому естественно следуют все владеющие знанием (всегда есть потребность сообщить его) и те, которые ищут его. Противодействуют этому общению только те, дела которых совершаются во мраке.

Жизнь в смысле внутреннего сознания жизни каждым отдельным человеком и свобода в смысле возможности для человека избирать и совершать поступки по своей воле суть понятия почти однозначащая: жизнь совершается только в настоящем; настоящее же вне времени. Свобода же есть возможность совершения поступков вне условий времени.

Смерть есть прекращение того сознания жизни, которое я испытываю теперь. Сознание прекращается, это я вижу на умирающих; но что делается с тем, что сознавало? Этого я не знаю и не могу знать.

Жизнь наша представляется нам расширением, увеличением сознания. Но ведь это представляется нам только потому, что мы живем во времени. Вне времени, для существа, которое вне времени, нет и не может быть увеличения, расширения, движения

Если даже мирские радости и бедствия, которые могут постигнуть человека, одинаковы для добродетельного, самоотвержен-ного и порочного, себялюбивого человека (хотя это не так, и для добродетельного всегда вероятней больше радостей и меньше бедствий), то все-таки добродетельный человек всегда будет в барышах, так как будет испытывать то особенное внутреннее благо, которое дает добрая жизнь, благо, которого лишен человек порочный.

Для того, чтобы жить свободно, надо жить только в настоящем. Но нельзя жить только настоящим. Деятельность настоящего обусловливается прошедшим и будущим. Это справедливо, но справедливо только по отношению деятельности, направленной на других. Наилучшая, святая жизнь человека была бы такая, в которой он всю свою мирскую деятельность, обусловленную прошедшим и будущим, направлял бы на служение людям; свою же духовную деятельность направлял бы только на служение Богу, своей душе в настоящем. (Дурно выразил, но правда и хорошо.)

Награды и наказания за гробом в вечности и в несуществующем месте — в аду это только грубое выражение того, что награды и наказания совершаются вне времени, т. е. в нашем вневременном сознании, и вне пространства, т. е. в нашем духовном существе.

«Любовь, также требования любви есть сознание любви». Так у меня записано в ночной книжечке. Не могу восстановить значения. Значение такое: то, что нам хорошо, когда мы любим и когда нас любят, значит то, что сущность нашей жизни — любовь.

Надо помириться с тайной, окружающей пас, признать непроницаемость ее и знать, где остановиться в постановке вопросов и в ответах на них.

Одинаково ошибочно не отвечать на вопросы метафизические, как и отвечать на все.

Мы можем знать о нашей жизни, назначении и смысле ее ровно, сколько это нам нужно для нашего блага.

Мы не любим людей не потому, что они злы, а мы считаем их злыми потому, что не любим их.

Пространство есть способность представлять себе тела, и прежде всего свое собственное тело, как нечто матерьяльное, тогда как оно есть только предел, отделяющий меня от всего остального. (Нехорошо.)

В человеке есть твердое сознание того, что он всегда был — и даже не всегда был (время), а что никогда не было того, чтобы его не было. Вот это-то сознание, сознание сознания, я думаю, есть то, что не может исчезнуть.

По мере продления жизни, и в особенности доброй жизни, ослабевает значение времени и интерес вопроса: о том, что будет? Чем старше, тем быстрее идет время, т. е. становится меньше, и тем неинтереснее вопрос, что будет после приближающейся смерти. Меньше смысл, значение: «будет» и больше то, что «есть».

В старости, как и в сновидениях, лица, места, времена сливаются в одно: братья в сыновей, друзья друг в друга: помнятся не лица, а мое отношение к ним. Если отношение одно, то лица сливаются. То же с местами и временами. В смерти все сольется в одно. Что будет это одно?

Французская большая революция провозгласила несом-ненные истины, но все они стали ложью, когда стали вводиться насилием.

Если ты веришь в бессмертие, то не думай о времени. Бессмертие во времени значит вечная, бесконечная жизнь а что бессмыслица.

Какое бы то ни было бессмертие, оно не в вечност и, не во времени.

II Зак. 3160

Спрашивают, зачем умирают дети, молодые, которые мало жили. Почем вы знаете, что они мало жили? Ведь это ваша грубая мерка временем, а жизнь меряется не временем. Все равно, что сказать: зачем это изречение, эта поэма, эта картина, это музыкальное произведение такие коротенькие, за что их оборвали и не растянули до величины самых больших речей, картин, пьес? Как к значению (величине) произведений мудрости, поэзии не- приложима мерка длины, так и к жизни. Почему вы знаете, какой внутренний рост совершила эта душа в свой короткий срок и какое воздействие она имела на других.

Духовную жизнь нельзя мерить телесной меркой.

Мы не можем понимать жизнь иначе, как движение во времени, как движение к благу. А жизнь для Бога есть просто жизнь — жизнь благо.

Бог есть икс (х); но хотя значение икса и не известно нам, без икса нельзя не только решать, но и составить никакого уравнения. А жизнь есть решение уравнения.

Сколько есть людей, всем недовольных, все осуждающих, которым хочется сказать: подумайте, неужели вы только затем живете, чтобы понять нелепость жизни, осудить ее, посердиться и умереть. Не может этого быть. Подумайте. Не сердиться вам надо, не осуждать, а трудиться, чтобы исправить то дурное, которое вы видите.

5 нояб. 1904. Я. П.

Людям дурно жить от того, что они не только не сознают свое истинное положение в мире, но представляют себе это положение совсем не тем, что оно есть. Люди думают, что они живут телесно в этом мире, а между тем они не живут в нем, а только проходят через него. Живут люди духовно вне времени и пространства; жизнь же в этом мире есть только исполнение известного назначения. Сравнить заблуждение человека, думающего, что вся его жизнь — жизнь здесь, можно с тем, что если бы человек

5 ноября начал это. А нынче 21 н. 1904. Я. П. и жалею, что недописал. Записать надо:

1) Если только помнить то состояние не жизни, из которого я вышел и к которому иду, то как не ценить всех тех благ, которыми полна эта жизнь. Человек утопающий, всегда утопающий, не знающий другого состояния, вынырнул на мгновение в последний раз и недоволен тем состоянием, которое он испытывал. По- мни всегда все то, что не только угрожает, но свойственно тебе: разрушение, страдания, смерти близких, своя смерть, и ты бу-дешь ценить всякий час свободный от веет уют, и радость жизни будет самое естественное твое чувство.

2) Когда мы жалеем, сострадаем, мы жалеем не потому, что страдающему сделали больно, а потому, что тот, кто делает больно другому, нарушает то единение, которое должно бы і ь между людьми. Когда злодей мучает другого, мы только по недоразумению говорим и нам кажется, что мы жалеем страдающего: мы жалеем — жалеем в форме возмущения — обидчика.

Когда сумашедший рвется и бьет — и больно — сторожей, мы не жалеем сторожей, но сумашедшего. В этом случае нам ясно, кто настоящий страдалец, кто делает и потому терпит зло. Когда страдает за правду мученик, мы не жалеем его, нам ясно, что не зло, а добро постигло мученика, и только по недоразумению негодуем на мучителей, хотя они должны бы были вызывать нашу жалость.

Сущность дела в том, что человек только сам себе может сделать зло, но не может сделать его другому. Происходит это от того, что человек в жизни застрахован, навсегда обеспечен от внешнего зла: обеспечен тем, что благо человека, составляющее в этой жизни соединение из блага телесного и блага духовного, всегда и во всех людях количественно одно и то же, не может ни увеличиваться, ни уменьшаться соответственно мировоззрению человека (о том, что я разумею под словами: соответственно мировоззрению человека, я скажу после).

Отношение добра духовного и матерьяльного можно сравнить с весами. Мировоззрение человека, более высокое или низкое, можно сравнить с той точкой опоры, на которой серединой своей лежит коромысло весов. На одном плече коромысла духовное, а на другом — матерьяльное благо. Чем больше человек лишается матерьяльных благ: обеспеченья, власти, славы, силы, здоровья, друзей, чем ниже спускается плечо матерьяльных благ, тем ровно на тот же самый угол, на который спустили, поднимается плечо духовных благ: преданности воле Бога, благорасположения к людям, смирения, покорности, терпения, серьезности мысли, бесстрашия смерти. Степени мировоззрения определяют более высокую или низкую точку опоры коромысла. Большая или меньшая чуткость человека определяется длиною плеч коромысла, но где бы оно ни было утверждено и какова бы ни была em длина, закон возмездия духовными благами за потерю матерьяльных остается неизменным. И потому человек не может испытывать абсолютного зла: он может подвергнуться злу матерьяльному, но благо духовное всегда в равной мере вознаграждает за потерю. И один человек также не может быть ни счастливее ни несчастнее другого, как на ровной плоскости озера не может из воды составиться ни бугра ни ямы. А потому и один человек не может сделать зла другому; и когда нам кажется, что человек делает зло другому, мы ошибаемся: мы видим, что совершается зло, но относим зло не к тому, кого оно постигает. Зло может сделать человек только сам себе, а не другому. И такое зло делает себе чело-век или люди, когда они хотят сделать зло другим. —

Зло и добро человека состоит в большем или меньшем совершенстве, в большем или меньшем приближении к Богу. Это приближение можно, продолжая сравнение, уподобить подъему или опусканию точки опоры коромысла. Желающий делать зло другому, зло матерьяльное (так как другого никто сделать не может), для того, чтобы достигнуть своей цели, должен спустить плечо коромысла матерьяльных благ того человека, которому он хочет сделать зло. Для этого он должен спустить свою точку опоры. Так что, спустив матерьяльное плечо коромысла того человека, которому он хочет сделать зло, он поднимает его духовную силу и не вредит ему, себе же вредит, спускаясь на низшую степень миросозерцания.

И потому жалеем мы бессознательно не тех, кому хотят делать зло, а тех, которые хотят этого.

В сущности, все верующие в доброго Бога не могут не верить в то, что в мире нет зла и, главное, что ни один человек не может сделать зла другому. Я не мог бы ни верить в Бога, ни жить в таком мире, где Нерон, Екатерина, глупый Николай могут делать несчастия людей. Этого не может быть. А если есть, то нет ни разума, ни Бога. —

Но скажут: мы видим людей, которым несчастия матерь- яльные не придают никакого духовного блага, напротив, они еще больше раздражаются и теряют последние духовные блага. Я думаю, что это неправда и что нам только кажется, потому что мы не знаем того, что происходит в душах этих людей;

не знаем того, что было прежде несчастий в их душах, не можем себе представить того мрака, в котором жила эта душа. Что бы ни говорил человек, пораженный несчастьем, всякое матерьяльное зло заставляет человека спокойнее, доверчивее, разумнее отнестись к неизбежной смерти.

3) Третьего дня ночью испытал сиротливое чувство, сознав себя удаленным от Бога, с прерванным с Ним общением. Ему не нужно. А я не могу без Него. Как ни глупо, неосновательно, мла- денческо мое отношение к Нему, а оно нужно мне. Нужно на известной глубине или высоте сознания.

Говорят: можно обойтись без Бога. Разумеется, можно тому, кто не дорос до потребности общения с Ним. Я обходился 66лferny ю половину жизни. И теперь не нуждаюсь в Нем, когда живу животной жизнью. Всякий из нас несомненно знает, когда он физически наиболее здоров. Также знает всякий думающий человек, когда он наиболее здоров духовно. Вот в эти-то минуты духовного здоровья нельзя обходиться без Бога.

Нынче 24 н. 1904. Я. П.

Записать:

(старое). Как ни странно это может казаться, несомненно то, что только в том, что называлось ересями, проявлялось и двигалось, т. е. уяснялось, становилось доступно христианство. Ереси могли быть нехристианские, ошибочные, но несомненно то, что учения, признававшиеся государственной, организованной религией: католичество, православие, лютеранство, не были христианством.

То, что в числе иллюзий самые обыкновенные: жалеть жертвы, а не мучителей, быть недовольным миром, когда недоволен собой, бояться будущего, когда боишься прошедшего. (Сплю и потому неясно выражаюсь.)

Вижу сон, что мне проснуться в 5 часов, и просыпаюсь, гляжу на часы и вижу, что 5 часов. Все это во сне. Но потом действительно просыпаюсь и вижу, что ровно 5 часов. Это значит то, что, когда я проснулся и увидал, что 5 часов, я вообразил, что видел сон о том, что проснулся ровно в 5. Для сновидений нет времени, потому что нет видимых движений других существ, которые составляют время. (Все неясно.)

дек. 1904. Я. П.

Записать надо:

Существующий строй до такой степени в основах своих противоречит сознанию общества, что он не может быть исправлен, если оставить его основы, так же, как нельзя исправить стены дома, в котором садится фундамент. Нужно весь, с самого низа, перестроить. Нельзя исправить существующий строй с безумным богатством и излишеством одних и бедностью и лишениями масс, с правом земельной собственности, наложения государственных податей, территорьяльными захватами государств, патриотизмом, милитаризмом, заведомо ложной религией, усиленно поддерживаемой. Нельзя всего этого исправить конституциями, всеобщей подачей голосов, пенсией рабочим, отделением государства от церкви и тому подобными пальятивами.

Люди.... (Не могу толково писать.)

Ars longa, vita brevis(Иногда жалко. Так многое хочется ска-зать.)

7 дек. 1904. Я. П.

Ничего не работается. Живу радостно. Особенно сильно чувствую временность жизни служения, и хорошо. Начал Изложение веры и делаю кое-что для Круга Чтения.

декабря 1904. Я. П.

Записать надо:

Люди говорят, что они своей деятельностью хотят служить человечеству, его развитию, как будто они могут знать, что в этом бесконечно сложном процессе совершенствования человечества, что и как содействует и что препятствует этому развитию. Для того, чтобы не ошибаться и действительно наверное содействовать этому всеобщему совершенствованию, человек может делать только одно: сам совершенствоваться, стараться быть совершенным, как Отец Небесный.

Пришло в голову (не помню, писал ли это прежде), что все то, что мы называем жизнью, есть процесс пробуждения, т. е. перехода из одного сознания в другое. Многое говорит за это. Наши теперешние сновидения — это образцы жизни без времени и пространства. Теперешняя же жизнь с временем и пространством есть исключительное состояние. Время и пространство — по условия сиа. Они тускнеют при пробуждении. То, что я теперь чувствую, приближаясь к смерти, очень похоже па пробуждение. Сно-видения становятся все разумнее и яснее, и вот-вот откроется настоящее состояние бдения (или другого, высшего сна).

Гулял с Илюшком и после его нехороших рассказов попы-тался передать ему религиозное, с сознанием приближения к смерти, понимание жизни. Он не принял, и я усумпился, пе есть ли тго плодотворное сознание близости смерти и движения К ІІСІІ свойство только старости? Вопрос. —

Церковь, чтобы придать себе несвойственную ей силу, при-знала за собой внешнюю непогрешимость. И это-то признание и губит ее теперь. Будучи непогрешима, она не может каяться и потому несет на себе все свои грехи (казни, обманы, ложь) и, чтобы скрыть их, влезает в еще большие грехи и лжи и путается в них.

В нравственном мире очень обыкновенны недоразумения, по которым причины принимаются за следствия и следствия за причины: самое обыкновенное видеть, как люди думают искренно, что они недовольны миром, когда они только недовольны собой; или жалеют жертвы жестокостей людских, когда в сущности достойны жалости и жалки мучители, а не жертвы; или люди думают, что они боятся за будущее, а они только боятся, недовольны прошедшим. И еще много есть таких обманов.

Много раз говорено, но всегда поражает прямо противупо- ложное истине суждение большинства об истинной вере и ересях. Везде может быть истинное религиозное чувство, но только не в соединенной с государственным насилием церкви.

Врачебная наука и практика составляет так же, как пьянство, милитаризм, роскошь и угнетение рабочих, одно из величайших бедствий нашего времени и одного со всеми другими бедствиями происхождения: именно, отсутствия религии, т. е. признания своего положения в мире. Основа разумного (религиозного) понимания жизни есть memento modпамять о смерти, — не столько память, сколько понимание краткости и убегаемости жизни. Врачебная же наука должна смотреть только на жизпь, отыскивая средства продлить ее. И этот взгляд усваивается толпой. Кончается же тем, что продлить жизнь медицина не достигает, а достигает только того, что портит жизнь, лишая ее разумного понимания; не говорю уже о нравственных ужасах страха зараз и нелепых теорий заразительных бактерий.

Разницы между людьми в телесном отношении очень мало, почти нет; в духовном огромная, неизмеримая.

Величие земных благ, которыми пользуется человек, соразмерно тем злодеяниям, которые он совершил и совершает. Нерон, Екатерина, Орловы, Наполеон, Рокфелеры и т. п.

Всякое страдание может быть преодолено духовной силой, потому что страдание имеет предел, духовная же сила бес-предельна.

Меня часто поражает та уверенность, с которой люди, желающие считаться христианами, отрицают закон непротивления злу насилием, тогда как без этого закона все христианство рассыпается, как машинка, из которой вынута пружина, державшая все вместе. Закон непротивления есть только применение к жизни закона: не убий. Если только допустить право защиты силой от насилия, то нельзя уже запретить убийство. «Он хотел убить меня или другого». «Он собирался убить меня или другого, надо остановить его, и нет другого средства, кроме насилия». Стоит допустить это, и убийство разрешено. Все заповеди Христа суть только приложение к жизни заповеди не убий: 1) не гневайся, 2) не прелюбодействуй, 3) не клянись, 4) не противься, 5) люби врагов....

Все это видел во сне. —

Стал опять не в обычное время, а среди дня, ночи молиться, призывать Бога, просить Его. И мне это хорошо очень. Знаю, что я верчусь с землею, а не свод небесный с звездами, а все-таки записываю движения звезд. Знаю, что Он не личность, да я личность, и как в астрономии, так и тут знаю, что не ошибусь. И делаю открытия. Мне очень хорошо.

22 декабря 1904. Я. П.

Записать надо многое, главное, то радостное, твердое, ясное, почти всегда любовное состояние, в котором нахожусь. Вот уж именно: откуда мне сие? За что, при моей гадкой жизни, так много счастья?

Бог отвечает только тому, кто говорит с ним наедине. Нельзя рассказать другому своего отношения к Богу. Как только тайна нарушена, прекращается отношение.

Есть люди, которые пользуются религией для честолюбия, корысти, властолюбия, но есть и такие, которые пользуются ею для забавы, для игры. Эти ужасны.

То значение, которое в наше время приписывается молодежи и женщинам, происходит от того, что старые мущины не знают, что хорошо, что дурно. Молодежь и женщины, по своей горячности и легкомыслию, думают, что знают. Старики и рады верить им.

Есть только два способа совместной согласной жизни людей: повиновение одному или нескольким распорядителям под страхом насилия или свободное соглашение людей, не исключающее и распорядителей, когда это нужно, но без права насилия.

Только начинаешь по-настоящему жить в старости, когда улеглись страсти, освободилась естественная любовь ко всем и уяснился смысл, значение жизни, не нарушаемое смертью.

Казалось ясно, когда думал на прогулке; боюсь, что не выйдет так же ясно в записи:

<Если бы я не был ограничен пределом пространства, то не было бы вещества, и я был бы все, и не было бы жизни.> Так и есть. Не выходит.

<Я есмь движение — расширение — рост. Если бы не было пределов моего я, не было бы вещества, — а не было бы вещества, не было бы движения. Я был бы все, и некуда бы было двигаться. Точно так же, если бы не было пределов моего движения, некуда было бы двигаться. И точно так же, не было бы пределов вещества, я был бы все, и движенья не было бы>. Ничего не вышло, а было что-то.

Жизнь, которую я сознаю, есть прохождение духовной неограниченной (божественной) сущности через ограниченное пределами вещество. Это верно.

Если бы вещество, через которое проходит божественная сущность, было не ограничено пределами, божественная сущность была бы во всем, и не было бы вещества, и не было бы движения, была бы нирвана; если бы через вещество не проходила божественная сущность, то не было бы ни вещества, ни движения. —

Это похоже на дело.

Самые убедительные интонации у сумашедших. Вообще, чем глупее, тем убедительнее. Как будто закон жизни так установлен, чтобы люди подчинялись разумному убеждению только по разуму, а не по гипнозу. В разумном убеждении нет гипноза: всегда трезвость, простота.

Старость — свобода, разумность, ясность, любовь.

С необыкновенной ясностью понял, всей душой почувствовал ничтожество, бедственность, неразумность телесной жизни и несомненность той духовной жизни, которая открывается в ней, несомненность своей причастности Богу.

Ах, если бы удалось ясно передать людям то, что я так ясно понимаю, чувствую, показать, что только это — единое на потребу и для частной, личной, и для общественной жизни.

Либералы, революционеры тратят задаром драгоценный духовный матерьял. Они подобны людям, которые, подойдя к реке, вместо того, чтобы строить мост, бить сваи из приготовленного матерьяла, валят все это в реку в надежде замостить, а река все относит.

Жизнь — это падение с высоты с увеличивающейся быстротой. Надо знать это, чтобы разумно жить, не удивляться, что падаешь, не хвататься руками за то, мимо чего летишь: испортишь руки.

Преступления, совершаемые государством, без сравнения хуже, жесточе всех тех, которые совершают частные люди. Главное же то, что те знают, что они преступники, а эти гордятся, величаются своими преступлениями.

Государство есть произведение только насилия завоеваний. Все теории договора и пр. — оправдания apres coupУжасно читать всю сложную ложь государственного права.

Нынче 31 дек. 1904. Я. П.

Записать надо:

Процесс уничтожения пределов тела: вещества и движения радостный — должен быть радостный. Жизнь есть смерть. Если любишь жизнь, люби смерть. Если любишь плотскую любовь, люби детей. Как плотская любовь ведет к детям, так жизнь ведет к смерти. Смерть есть плод жизни. Как же не любить ее, бояться ее? Как много зла людям сделала ложная церковная вера, по учению которой назначение, цель жизни — смерть — и дея-тельность, употребление сил жизни — труд — представляются злом, наказанием за грех! Труд, грех, смерть признаны злом. А труд есть не только лучшее, но единственное употребление жизни, грех есть сознание своей ошибки, смерть — достижение цели. И все это признано злом. У меня написано: Жизнь есть прохождение духовной нео-граниченной (божественной) сущности через ограниченное пределами вещество. Точнее выразить надо так: Жизнь есть созна- мис духовной сущности в пределах. Пределы эти представляются веществом и движением, и поэтому жизнь представляется прохождением духовного сознания через вещество.

Как легко избавиться от споров! Споры всегда только от того, что хочешь быть прав, не хочешь признан» своей ошибки перед людьми. А как легко сказать: впрочем, может бы і ь, я ошибаюсь (цапли). И не только сказать, но и подумать. Решаются вопросы не в спорах, а в расследовании с самим собою, когда сам себе возражаешь всеми силами. Если в споре хорошо возражаю!, не спорь, а с благодарностью прими к сведению возражение и обдумай его один, сам с собою. Так легко: а может, я ошибаюсь.

Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно. Это патриотизм. Я воспитан в нем и не свободен от него так же, как не свободен от эгоизма личного, от эгоизма семейного, даже арис-тократического, и от патриотизма. Все эти эгоизмы живут во мне, но во мне есть сознание божественного закона, и это сознание держит в узде эти эгоизмы, так что я могу не служить им. И понемногу эгоизмы эти атрофируются.

Совесть есть воздействие сознания вечного, божественного начала на сознание временное, телесное. Пока не проснулось что сознание, нет совести. Напрасно обращаться к ней.

Записано так: Деятельность духовного, вечного начала в пределах (наша жизнь) проявляется движением, разрушающим отделенное вещество. Движения сердца, желудка, легких, мускулов, все есть разрушение отделенного существа. Разрушение это начинается с рождения и кончается смертью. Жизнь есть процесс этого разрушения.