НАШИ ИНДЕЙЦЫ 1904 I
Наиболее выдающиеся социологи считают, что социология — наука, находящаяся на стадии становлении, и предвещают появление в этой отрасли знання своего Ньютона, Лавуазье или Лайсля.
Однако вряд лп существуют произведения, содержащие столько произвольных и догматических положений, сколько произведения последователей и эпигонов Конта. Социологию можно определить не только как искусство давать новые названия давно известным явлениям, но и как учение, насквозь пронизанное противоречивыми утверждениями. Не удивительно поэтому, что один крупный социолог делает вывод, прямо противоположный выводу другого крупного социолога. Подобно тому как некоторые идеологи ссылаются на наставников, описанных Скрпбом, многие социологи походят на врачей Мольера: Ле Бон и Тард1 недалеко ушли от Диафуаруса и Лургоиа2.Остановимся на вопросе о расе как одном из тех, относительно которых больше всего расходятся исследователи. Одни считают, что раса является основным фактором общественного развития, и сводят исторический процесс к борьбе рас. Другие сужают сферу действия этнических явлений, повторяя вместе с Дюркгеймом: «Нам не известно ни одно общественное явление, которое было бы обусловлено расовыми факторами». Новиков 3, хотя и считает мнение Дюркгейма преувеличенным, тем не менее без колебаний утверждает: «Раса, как
п вид, является в известной степени субъективной категорией, не проявляющейся вовне». И восклицает в порыве гуманности: «Все представления о якобы умственной неполноценности людей желтого или черного цвета являются порождением болезненного ума. Тот, кто, обращаясь к какой-либо расе, заявит: «...вот твой предел, дальше которого ты не пойдешь», слеп н безрассуден».
Действительно, этнология — удобное изобретение в руках отдельных лиц. Если принять деление человечества на высшие и низшие расы и отстаивать тезис о превосходстве белых и, следовательно, их монопольное право управлять всей планетой, то нет ничего более естественного, чем уничтожение негров в Африке, краснокожих в США, тагала на Филиппинах и индейцев в Перу.
Поскольку в отборе лучших и вытесиеппи слабых и малоприспособленных осуществляется высший закон жизни, насильники заняты именно ускорением этого медленного естественного процесса. Многие не пишут об этом прямо, но дают попять между строк, как это делает Пирсон4, когда говорит о «солидарности цивилизованных людей европейской расы в борьбе с природой и человеческим варварством». Вместо «человеческого варварства» следует читать: «с людьми не белой кожи».10*
275
Более того, не только провозглашается уничтожение людей черного и желтого цвета кожи, но саму белую расу делят на народы, предназначенные для процветания, и народы, обреченные на вымирание. С тех пор как Эдмон Демолеи опубликовал в 1897 г. свою работу «А quoi tient la superiorite des Anglo-Saxons» [«В чем состоит превосходство англосаксов»] [*************], стало модой восхвалять англосаксов и унижать латинян. Хотя некоторые латиняне являются такими жо латинянами, как Атауальпа — галисийцем или Мотецума — провансальцем. Мы видим, как
в Европе и в Америке преуспевают Кассандры, которые предсказывают пожар и гибель новой Трои. Некоторые пессимисты, воображая себя девкалионами будущего потопа и даже ницшеанскими сверхчеловеками, пророчат исчезновение человечества, словно речь идет о доисторических существах или о Луне. Некоторые придерживаются следующего взгляда, хотя окончательно и не сформулированного: преступления и пороки англичан или североамериканцев — это явления, свойственные всему человеческому роду и вовсе не свидетельствующие об упадке одного народа. Напротив, преступления и пороки французов или итальянцев — это аномалии и свидетельство деградации расы. К счастью, Оскар Уайльд и генерал Макдональд родились не в Париже, а заседания круглого стола императора Вильгельма происходили не в Риме.
Нам кажется, не стоит говорить, что мы не принимаем всерьез таких дилетантов, как Поль Бурже6 или Морис Баррес, которые громят космополитизм или оплакивают упадок благородной французской расы из-за того, что дочь какого-то графа-сифилитика и чахоточной маркизы позволяет себе увлечься здоровым и сильным парнем незнатного происхождения. Что же касается мосье Гюстава Ле Бона, мы должны восхищаться его широкими познаниями и его высокой моралью, хотя он является таким же ярым сторонником Спенсера, как Макс Нордо учеником Ломброзо7, а Геккель — Дарвина.
Мосье Ле Бона можно назвать если не Торквемадой8 и не Иродом, то Боссюэ9 в социологии. Если бы он не был достоин уважения за его наблюдения над светом, мы сказали бы, что он в социологии то же, что доктор Сагредо в медицине.Ле Бон предупреждает нас, что он ни в коем случае не трактует понятие «расы» в антропологическом смысле, потому что «чистые расы уже давно почти исчезли; исключение составляют дикие народы» [†††††††††††††]. И чтобы указать нам верный путь, по которому мы должны идти, он заключает: «Среди цивилизованных народов встречаются только исторические расы, т. е. расы, полностью созданные обстоятельствами истории». Согласно положению Jle Бона, испано-американские нации представляют собой именно такую расу, но настолько своеобразную, что она очень быстро перешла от детства к старости, пройдя в течение полувека те фазы, которые прошлп другие народы в течение трех, четырех, пяти и даже шести тысяч лет. В своей работе «Психология социализма» он пишет: «Двадцать две республики Латинской Америки, хотя и расположены в наиболее богатых районах земного шара, не способны использовать свои огромные ресурсы». «Окончательная судьба этой половины Америки — возврат к первобытному варварству, если Соединенные Штаты не окажут ей колоссальную услугу, завоевав ее». «Наиболее богатые районы земного шара были доведены до уровня черных республик Сан-Доминго и Гаити: вот что сделала латинская раса с половиной Америки за период менее чем полвека» (стр. 224 и 473).
Ле Бону можно доказать, что раздражение детской кожи он принимает за гангрену девяностолетнего старца, сумасбродство молодого парня — за буйное помешательство старика. С каких пор революции предвещают разложение и смерть? Ни одна из испано-американских стран не страдает сегодня от такой социальной и политической нищеты, которая господствовала в феодальной Европе. В то время как феодальная эпоха рассматривается как определенный этап исторической эволюции, иснапо-американская революция рассматривается как последний и окончательный этап в развитии латиноамериканского общества.
Мы также могли бы противопоставить Ле Бону-пессимисту Ле Бона-оптимиста, как противопоставляют Блаженного Августпна-епископа Блаженному Августину-язычнику. Возможно, пишет Ле Бон, что после тяжелых бедствий, почти невиданных в истории беспорядков перед латиноамериканскими народами, наученными опытом и сумевшими избавиться от жадных притязаний своих враждебных соседей, стоит трудная задача — приобрести необходимые им качества, чтобы впредь добиваться успехов в яшзни (стр. 244). «Проповедники могут добиться многого, потому что они умеют влиять на мнение людей, а мнение сегодня является решающим». «История так полна неожиданностей, и мир идет по пути таких глубоких преобразований, что сегодня невозможно предвидеть судьбу империи» (стр. 245). Если нельзя предвидеть судьбу наций, то почему же Ле Бон предвещает гибель латиноамериканским республикам? Почему то, что могут осуществить в Европе латинские народы, не могут попытаться сделать в Новом Свете нации того же происхождения? Или, может быть, существуют два различных социологических закона: один для латинян Америки, другой для латинян Европы? К счастью, утрерждение Ле Бона похоже на гвозди: с помощью одних гвоздей можно выбить другие.Таким образом, если Огюст Конт стремился превратить социологию в чисто позитивную науку, то некоторые из его последователей превращают ее в нагромождение пустых рассуждений, лишенных научных оснований.