5. Религиозное чувство — основа веры

Фундаменталистская программа воскрешения истинно христианского пиетизма, воплощавшаяся в философии Эдвардса, потребовала от него исследования того, что можно было назвать основой индивидуальной веры на уровне конкретного человека — религиозного чувства.

В согласии с общими ревайвалистскими установками (см. гл. III) Эдварде писал: «Предположение или концепция, которую я обсуждаю, следующего содержания: истинная религия по боль-шей части покоится на благочестивых чувствах» (68, 74). Отметим, что, говоря о «чувствах», Эдварде употребляет весьма распространенный в конце XVII — первой половине XVIII века термин «аффект» (affection). И все же представляется более правильным переводить его как «чувство», ибо для американского философа аффект преисполнен глубоко позитивного содержания. Аффект — это то, что без остатка захватывает душу человека, подчиняет и облагораживает ее. В этом смысле аффективная вера противопоставлялась Эдвардсом рационализму современного ему пресвитерианства, делавшего упор на благочестивом поведении и оставлявшего в тени искренность личного переживания веры.

Рассуждая о том, что же оказывается самым стойким в земной манифестации веры, американский философ ссылался на христианскую историю, пронесшую через все испытания, гонения, казни самое стойкое и неизмейное — религиозное чувство. Сравнивая религию со слитком золота, который, оплавляя на огне, очищают от примесей, Эдварде заключал: « и тогда оно (золото, или христианство.— Я. Я.) предстает в своей наиболее первозданной красоте и естественном совершенстве, предметом, достойным хвалы, чести и славы — оно избирает себе любовь и радость как то, в чем религия раскрывает себя: в истине, чистоте и величии» (68, 74).

Как же Эдварде определял «аффект»? Не иначе как «наиболее сильное и чувственно обнаженное проявление склонности или волевого акта души» (68, 74). Душа, считал Эдварде, обладала двумя способностями: (а) восприятие и размышление (speculation), в совокупности составляющие рассудок и (б) способность вырабатывать отношение к предмету мысли или чувства — склонность (inclination). Склонность, выражающаяся в том или ином действии, есть воля. Примечательно и то, что часть разума (mind), как бы «ответственного» за волю, Эдварде называл «сердцем» (heart). Таким образом, проходящее через всю философию Нового времени понятие «сердце» (вспомним Б. Паскаля или Т. Джефферсона) вовсе не было художественным эпитетом, а имело вполне определенное философское содержание, а именно: часть разума, связанная с волевым началом и эмоциональной оценкой предмета мысли и действия. Причем Эдварде делал и более детальную классификацию «сердечной функции» разума. Во-первых, это положительные реакции «сердца» на те или иные явления внешнего и внутреннего опыта. Речь шла о различных благосклонных оценках, степенях «приятств^нности». Во-вторых, это градации противоположного свойства — отрицательные реакции, ненависть.

Справедливо полагая, что первый вид реакции решительно превосходит второй по гамме своих вариаций и оттенков, Эдварде отмечал, что и те и другие реакции могут быть сдержанными (т. е. как бы замкнутыми в себе) и открытыми (определенно направленными в сторону данного явления). Из комбинации определенно направленной положительной реакции он и выводил религиозное чувство.

Постепенно повышая и повышая степень «душевного накала», человек приходит в состояние удивительной внутренней убежденности и обнаженной эмоциональности. И более того, действует в согласии со своим душевным состоянием.

Подробно классифицируя и характеризуя различные аффекты (чувства) позитивной направленности, Эдварде делал вывод: «Из всего сказанного ясно и недвусмысленно следует, что истинная религия по большей части заключается в аффектах» (68, 76). При этом любовь превращалась Эдвардсом в главенствующий положительный аффект, источник всех иных позитивных чувств. И даже негативные эмоции, скажем, ненависть, возникают из любви как противоположные ей. Из необузданной, аффективной и всеохватной любви к Богу происходят все другие'религиозные чувства; из нее следует ненависть к греху и страх перед ним; боязнь разгневать Бога; благодарность ему за его доброту и т. д.

Общий итог звучал следующим образом: «Я полагаю, очевидно, что истинная религия весьма глубоко коренится в аффектах (чувствах)» (68, 77). Более того, настаивал Дж. Эдварде, степень религиозности зависит от устойчивости и силы привычки, закрепленной в аффекте (чувстве). Дело, оказывается, не в том, чтобы испытывать, прилив религиозных эмоций, а в том, чтобы иметь их постоянно, неизменно. И здесь «сердце» ответственно за установление пропорции внутренней религиозности и ее внешних проявле-ний в пиетичном поведении.

Интенсивное использование Эдвардсом психологии для оживления религиозности имело ряд важных особенностей. Прежде всего, Эдварде неустанно подчеркивал, что, говоря о религиозном чувстве, он имел в виду не любое религиозное чувство, а принадлежащее истинной религии.

Впрочем, исследование религиозного чувства, предпринятое Эдвардсом, не было бесплодным,— философ в меру своей теоретической эрудиции разобрался в истоках психологии религии, проложив путь к учению У. Джемса, который спустя более чем столетие после смерти Эдвардса весьма лестно отзывался о пуританском философе в своем знаменитом произведении «Многообразие религиозного опыта».

Значение психологических исследований Эдвардса не только в том, что они предвосхищали теорию У. Джемса, но и в том, что Эдварде впервые попытался дать анализ религиозному чувству, найти психологические истоки религии. Это было чрезвычайно .важно для страны, в которой протестантизм стал одним из главных формообразующих факторов национальной культуры. В недавно изданной обобщающей монографии по истории американской философии как части американской культуры известный философ Джон Макдермотт вновь подчеркивает значимость религиозной составляющей в истории американской философии: «Линия прямой преемственности ведет от Уинтропа к Эдвардсу, Адамсу, Джефферсону, Эмерсону и Дьюи. Для них вопрос религии— вопрос неизбывный, сродни проблемам геополитики и взаимодействия человека с окружающей средой» (89, 72). Именно эта линия преемственности пронизывает и многие аспекты современной американской культуры, национального сознания и национальной психологии. И в этом смысле философски обоснованная пиетич- ность Эдвардса находит и ныне своих сторонников, как, впрочем, и критиков.