ПЕДАГОГИКА — РОДНАЯ ДОЧКА ПСИХОЛОГИИ (Основы для ухода за правильным развитием мышления и чувства. Соч. М. Зеленского. СПб., 1876)і

«Педагогия,— говорит г. Зеленский,— есть не более, пе менее как тень психологии (?). Отымите первую, и последняя сама уничтожится. Как можно учить и развивать то, что совершенно не познано, даже приблизительно не ионято.

В этих словах, за исключением первой фразы, которую я великодушно отношу к числу обмолвок г. Зеленского,— а подобных обмолвок в книге почтенного доктора более чем достаточно,— в этих словах высказана одна из самых банальнейших истин. Но именно потому, что эта истина банальная и, так сказать, истрепапная, она и принимается всеми без малейшего спора и критики; самые невежественные люди (вроде отставных солдат-педагогов, рекомендуемых известным яснополянским просветителем графом Львом Толстым1) в своей педагогической практике всегда и неизменно если не сознательно, то инстинктивно руководствуются ею . А это-то именно и обязывает относиться к ней с большой осторожностью. Банальные истины — это самые подозрительные истины, потому что они никогда не подвергаются критике.

«Без знания психологии невозможна никакая педагогия» — это очевидно для всякого. Но без какого знания? — вот в этом-то и вопрос» Есть такого рода психологические знания, без которых нельзя даже представить себе ни одного нормально развитого человека, а следовательно, и ни одного педагога, хотя бы оп был из ранга отставных солдат. Каждый человек, живущий среди подобных себе и обладающий тем средним количеством унций мозга, которым обусловливается человеческая способность к са-монаблюдению, неизбежно должен и не может не иметь этих знаний.

— Fi doncl3 — скажет, пожалуй, читатель,— к чему вам было затрагивать подобный вопрос? Конечно, под «психологическими знаниями» мы подразумеваем не те знания — грубые и чисто эмпирические, которые, быть может, присущи любому педагогу даже во вкусе графа Льва Толстого,—нет,мы подразумеваем знания научные, рациональные знания, которые приобретаются лишь путем долгого и основательного изучения пауки психологии...

Прекрасно! Но что такое ваши научные, рациональные знания? Если вы понимаете под ними знание законов, управляющих возникновением, последовательностью и сосуществованием наших умственных восприятий (или идей, понятий — назовите их, как хотите) и наших чувств, то, поверьте, это научное знание почти ничем не отличается, по крайней мере по своему содержанию, от эмпирического знания любого из отставных солдат-педагогов. В этом отношении Бэн и Спенсер не имеют никакого преимущества перед лавочником, поставляющим им мясо, и перед поваром, приготовляющим его, хотя ни лавочник, ни повар, быть может, никогда и не слыхали о существовании таких прекрасных сочинений, как «Senses and Intellect», «Will and Emotions»4 или «Principles of Psychology»5. He по-думайте, чтобы это был парадокс. Не угодпо ли, в самом деле, поразмыслить вам, читатель: ведь все, что Бэп и Спенсер знают,— ну, хоть об ассоциации идей (а известно, что всо наши умствепные отправления обусловливаются той или другой формой сочетания наших умственных восприятий),— все это оли узнали путем чисто эмпирических наблюдений отчасти над своим собственным психологическим миром, отчасти над поступками и жизнью окружающих их людей.

Читаю эти выводы;

«1) Вниманию сначала должно предшествовать образование восприятий; они и их комбинации, в свою очередь действуя на чувство, составляют силу внимания...», т. е. чем больше восприятий возбуждает в моем уме данный предмет, тем сильнее будет мое к нему внимание. Да, ведь это я и раньше знал.

«3) Так как сосредоточение внимания на объекте наблюдения есть необходимое условие правильного и отчетливого развития восприятия, то во время всякого наблюдения необходимо избегать всех других побочных явлений,ко-торые в состоянии отвлечь или даже ослабить внимание...»

«4) Так как сила внимания есть собственно результат действия на чувство выработанных психических процессов» ит. д., то нужно вовремя «давать отдых действующим во впимапии психическим процессам».

Но, боже мой! Какой же профан, которому хоть раз в жизни случилось на чем-нибудь остановить свое внимание, не приходил совершенно к таким же выводам, руководствуясь при этом своим личным опытом, своим эмпирическим наблюдением? Наука, значит, только подтвердила и скрепила своим авторитетом то, что он и без нее и до нее отлично знал и безошибочно применял на практике. Она не сказала ему ничего нового... по крайней мере относительно условий «развития внимания». То же можно сказать и относительно других психиче-ских явлений.

«Для правильного развития восприятий,— резюмирует оп свое учение о восприятиях,— нужно наблюдать следующие правила», которые для краткости я перескажу своими словами: 1) нужно наблюдать объекты по возможности бесстрастно; они должны вызывать в наблюдателе только объективные мыслевые движения, не сопровождаясь явлениями, действующими на чувства; 2) нужно, чтобы объект наблюдался при условиях, наиболее благопри-ятствующих точпости и верности наших объективных восприятий; потому не следует паблюдать, например, сла-бейший источник света при одновременном существовании с пим источника сильнейшего (звезд при солнце, света салытой свечи при друмондовом освещении7 и т. п.); не следует также смотреть на одно, а думать о другом; 3) при наблюдениях нужно тщательно избегать всякой поспешности; 4) «чем важнее восприятие для познания, тем чаще нужно воспроизводить его объект перед органами наших чувств»; 5) «если мы хотим, чтобы восприятия образовывались быстро и энергично, нужно, чтобы образующие их внешние явления были в количественном отношепии сильны, причем следует всегда начинать со слабых раздражений и постепенно переходить к сильпым»; 6) «наблюдающий до тех пор пе должен оставлять предмета наблюдения, пока он не получит от него все восприятия, какие этот последний способен доставить»; 7) он должен рассматривать предмет «всесторонне», хотя бы ему и казалось с первого взгляда, что некоторые его стороны тождественны; 8) он должеп по возможности устранять из своих объектив- пых восприятий все, что производится в них субъективными ощущепиями его органов чувств; а там, где такое устра-нение невозможно, постоянно проверять и исправлять неверные восприятия, ужо образовавшиеся в его уме под влияпием субъективных процессов. Наконец, в заключе-ние всех этих «научных истин» я нахожу следующий муд-рый афоризм: «Для понимания менее вредно, когда внеш-нее раздражение не вызовет вовсе восприятия, нежели вызовет восприятие ложное» (стр. 396—400).

Согласитесь, что вы не найдете ни одного такого наив-ного педагога, хотя бы даже из рассадника графа Льва Толстого, которому не были бы известны все эти «правила» так же досконально, как они известны и любому «мужу науки»? Таким образом, вы видите, что те «научные психологические знания», о которых вы говорили, по содержанию своему ничем не разнятся от знаний ненаучных, т. е. чисто эмпирических, вытекающих из личного опыта каждого человека: и те и другие приводят к одинаковым практиче-ским выводам. Чему же новому можем научиться мы, профаны, от ученых психологов? Или позвольте предложить вопрос в другой форме: чему новому может научиться эмпирическая педагогика от научной психологии? И какой смысл имеет после этого наша банальная истица?

II Большая часть психических явлений, описываемых в психологии, известна каждому простому смертному так же хорошо, как и ученому мужу; профан и ученый дохо-дят до понимания этих явлений одним и тем же путем, пу-тем эмпирического наблюдения над собою и над окружаю-щими их людьми. Мы убедились в этом наглядными при-мерами, взятыми нами из книги того самого автора, у которого мы заимствовали и цитату о необходимости для педагога научно-психологических познаний. Должны ли мы вывести отсюда заключение, что мысль автора неверна и что такой необходимости вовсе не существует? Конечно, да... если бы научная психология не ставила себе никакой другой задачи, кроме описания явлений и без того уже нам известных. Но мы знаем, что это не так: мы знаем, что научная психология не только описывает то, что есть, но и старается выяснить и определить, почему есть то, что есть. Выясняя этот последний вопрос, она логически приходит к другому вопросу, имеющему для практической педагогики особенно важное значение,— к вопросу о том, что должно быть, т. е. каковы должны быть те общие нормальные условия нашей психической деятельности, при которых последняя получает самое полное, правильное, всестороннее и здоровое развитие. Решая этот вопрос, психология волей-неволей должна сойти с торной дорожки чисто эмпирических наблюдений; с ними одними она тут ничего не поделает, В самом деле, как бы хорошо ни наблюдал ученый муж психические процессы, совершающиеся в его собственной душе и у его ближних, но эти наблюдения не дадут ему ни малейшего права делать какие бы то ни было заключения насчет правильности и нормальности этих процессов. Кто внает, может быть, наблюдаемы® вм субъекты дз'мают и чувствуют совсем не так, как бы следовало думать и чувствовать здоровому, йормаЛьно развитому субъекту; быть может, и сам он находится в подобных же условиях? Но предположим даже, что наблюдения психолога охватывают такую массу индивидуумов, что вопрос о ненормальности их умственного развития устраняется сам собою; предположим, что наблюдаемые явления психической жизни вполне нормальны,— что же из этого? Причина их по-прежнему останется для него неизвестной. Сколько бы человек ни наблюдал психические процессы, совершающиеся в его душе, он никогда не узнает, почему именно они совершаются так, а не иначе. А пока оп этого не узнает, он не может иметь над ними никакой действительной власти: он вечно будет находиться по отношению к ним в положении скромного зрителя, поль-зующегося правом негодовать или восхищаться, выражать свое удовольствие или неудовольствие по поводу виденного, но он не может ни на волос ни изменить, ни переделать его.

Всякая наука ставит своей задачей научное изучение наблюдаемых ею явлений; а научно изучить явление — значит раскрыть его причину, выяснить и определить управляющий им закон. Такова же должпа быть и задача психологии. Но так как она не может ее разрешить тем элементарным средством (самопаблюдения), о котором мы говорили выше и которым вместе с нею пользуемся и все мы, заурядные профаны, то ей приходится употреблять при своих исследованиях новые средства, новые методы, нам, простым смертным, в большинстве случаев совершенно недоступные. Таким образом, она покидает тот путь, который приводит нас, профанов, к нашим эмпирическим выводам и идя по которому опа не могла сказать нам ничего такого, чего бы мы не знали и без нее. Опа направляется в новые, так сказать, высшие сферы иссле-дований, куда нам за нею не совсем-то легко следовать, в сферы, доступные лишь для немногих — для специали-стов, способных восходить в эти высшие области. Нам же, простым смертным, приходится оставаться на пороге этих сфер и, довольствуясь нашими эмпирическими выводами, смиренно ждать, пока «люди науки» отыщут наконец при помощи своих усовершенствованных методов, скрытых от наших глаз, таинственный механизм нашей психиче-ской жизни. Когда они это сделают, тогда, только тогда мы действительно услышим от них новое слово и только тогда «банальная истина» станет истиной и психология будет иметь для педагогики такое же значение, какое име-ет теперь физиология для диетики и гигиены8.

Но случится ли это когда-нибудь? Суждено ли нам когда-нибудь услышать от наших ученых психологов новое слово? Или они вечно будут повторять зады и никогда не выйдут из того заколдованного круга «самосознания» и «самонаблюдения», в котором топчемся и мы, простые смертные?

Совершенно понятно, что вопрос этот должен сильно интересовать нас и что мы не можем не желать так или иначе добиться на него ответа. Впрочем, это и нетрудно: средства и методы психологии налицо, стоит, значит, только обревизовать их, и мы сейчас увидим, отличаются ли они чем-нибудь от тех эмпирических средств и методов, которыми пользуемся и мы, профаны, и которые, как мы уже знаем по собственному опыту, не в силах разъяснить нам скрытую причину, истинную сущность психических явлений нашего внутреннего мира.

Хотя психология как отдельная, самостоятельная наука появилась на божий свет очень недавно, однако психические явления служили предметом наблюдений и изучений для ученых мыслителей еще со времен первых греческих мудрецов. Теперь трудно даже с точностью определить, чем впервые заинтересовался человеческий ум: тем ли, что он находил внутри человека, или тем, с чем он сталкивался вне его. И что же? Несмотря на эту древность изучения явлений внутренней природы, мы знаем о ней в настоящее время ничуть не больше того, что знали о ней и наши отдаленнейшие предки.

Этого нельзя, конечно, сказать о явлениях природы внешней. Теперь мы знаем о них по крайней мере в тысячу раз больше, чем знал о них... ну хоть сам Аристотель; пропорционально развитию нашего знания возросла, конечно, и наша власть над ними. Наша мысль подчинила себе главнейшие силы внешнего мира, раскрыла и разъяснила их наиболее общие законы. Но отчего же науки, изучающие явления окружающей нас природы, постоянно прогрессируют, а наука, изучающая явления нашего внутреннего мира, постоянно топчется на одном и том же месте и, несмотря на все свои усилия, не может выбиться из того заколдованного круга, в который попала с самого начала?9 Очевидно, на этот вопрос может быть дан один только ответ: метод наук, изучающих явления внешнего HHpat постоянно развивался и совершенствовался, метод же психологии, напротив, ни на волос не изменился со времени Пифагора, Сократа и Платона. Действительно, до своего обособления в отдельную науку, что случилось так недавно, психология сливалась с метафизической фи-лософией — философией, населяющей мир какими-то не-видимыми, таинственными сущностями, при пособии ко-торых она силилась объяснить все, что не понимала или, лучше сказать, чего не хотела понимать. Метафизические сущности освобождали ее от необходимости всесторонне-го научного изучения наблюдаемых явлений. Она брала их такими, какими они представлялись в ее поверхност-ном, отрывочном, эмпирическом опыте, и затем со спокойной совестью подводила их под категории той или другой сущности. Совершив эту легкую операцию, она с важным видом приступала к созерцанию своей сущности и, разумеется, без малейшего затруднения объясняла ее свойствами все, что желала объяснить. Понятно, что по-добный несложный метод исследования психических явлений был очень соблазнителен даже и для нас, простых профанов. А для профанов-ученых он был еще соблазни-тельнее. С помощью его они в один миг разрубали все гордиевы узлы нашей внутренней жизни и уничтожали в самом зародыше всякио сомнения и недоумения. Совесть их была вполне спокойна. Они все знали и ничем но смущались; чуть представится какое-нибудь затруднение, ответ уже был готов: жизненная сила и т. п. и пр. Что хотели они сказать этими словами? Связывались ли с ними в их уме какие-нибудь ясные, отчетливые представления? Опи об этом не думали. Но если бы они подумали, то им легко было бы убедиться, что они связывают с ними понятие о некотором общем х, суммирующем в себе все те частные я'ы, на которых их ежеминутно наталкивал эмпирический опыт. Подставить вместо многих неизвестных одно неизвестное — это была, конечно, шутка не особенно хитрая, но для ученых профанов привлекательная и удобная. С отвлеченным, абстрактным я'ом им в действительности никогда не приходилось сталкиваться. Совсем другое дело те частные, конкретные я'ы, которые на каждом шагу на-вязывались их вниманию, на каждом шагу настоятельно требовали своего разрешения, для которого у ученых не было под руками никаких готовых данных, а искать их самим не хотелось; чтобы попусту с ним не возиться, они взяли да все эти х'ы и упразднили. Понятно, что после такого смелого шага опи почувствовали себя совершенно свободными от всяких психологических задач, анализов и изысканий; наша эмпирическая опытность изо дня в день возрастала, но они не извлекали из нее почти никаких полезных для себя указаний. Свалив все психические про-цессы в одну общую кучу, они ограничили свои попытки к разъяснению их тем, что наклеили па нее один общий ярлык.

С освобождением психологии из-под ярма трансцендентальной философии характер и общее направление ее несколько изменились. Хотя психология и не отказалась от своих метафизических сущностей, но эти сущности, число которых она значительно увеличила, потеряли в ее глазах свое прежнее значение. Она прямо и откровенно заявила, что непосредственное знание и пони-мание их для нее совершенно недоступно, что она может иметь дело лишь с их частными проявлениями, т. е. с теми психическими процессами, которые ими обусловливаются. А так как эти психические процессы познаются нами только тогда и только настолько, когда и насколько мы их сознаем, то она и признала это сознание главным и почти единственным руководителем.

Таким образом, самостоятельно выступившая психоло-гия, отвергнув непосредственное созерцание абстрактных сущностей, поставила на его место непосредственное созерцание конкретных психических явлений, насколько эти явления доступны нашему сознанию. Иными словами, она занялась тем же грешным делом, каким 8апимаемся подчас и мы, профаны; она стала воздвигать свое паучпое здание на той же рыхлой и неудобной почве, на которой п мы, профаны, строим наши легковесные, на живую пптку сколоченные домики — домики, приспособленные лишь к незатейливым потребностям нашего будничного обихода и не заявляющие пи малейших притязаний на роль «хра-мин науки».

В самое последнее время психологи «непосредственного сознания» несколько расширили свои научные средства, позаимствовали кое-что у физиологии и убедились в необходимости сравнительно-психологических наблюдений над проявлениями душевной жизпи. Однако непосредственное сознание по-прежнему остается их главным руководителем, и они по-прежнему сосредоточивают все свое внимание почти исключительно на описании и классификации психического материала, добываемого ими тем же самым нехитрым путем, каким и мы, профаны, добываем его. Ясно, следовательно, что и от них пока еще нечего ждать нового слова. А между тем их психология пользуется в настоящее время огромной популярностью, и не только в Англии, ее настоящем отечестве, но и на всем континенте. И действительно, если смотреть на нее с точки зрения «непосредственного сознания», то нельзя не убедиться, что по обширности и тщательности своих наблюдений, по глубине и тонкости своего анализа она не оставляет желать ничего лучшего.

Но зато с точки зрения наших профановских интересов она оставляет желать очень и очень многого. Отказываясь самым решительным тоном от возможности когда- нибудь познать сущность природы психических процессов и устраняя даже самый вопрос о ней из круга своих ис-следований, она по необходимости должна ограничиться лишь простым констатированием и описанием этих про-цессов, оставляя совершенно открытым вопрос, который нас, профанов, всего более интересует,— вопрос о причи-нах, их обусловливающих, о коренных законах, ими управляющих. Постоянно занимаясь непосредственным созерцанием наших субъективных восприятий, идей и чувств, насколько они обнаруживаются в нашем сознании, она приходит к полному разграничению субъективного от объективного, явлений психической природы от явлений природы внешней, и, подводя первые под одну общую рубрику «душа», а вторые — под столь же общую рубрику «материя», она противополагает их друг другу как величины несоизмеримые и по природе своей абсолютно различные . Таким образом, оказывается, что психология и после того, как отделилась от трансцендентальной философии, сохранила свой прежний метафизико-эмпирический ха-рактер, свои прежние никуда не годные методы. Руково-димая бледным, мерцающим светочем «непосредственного сознания», она по-прежнему топчется в заколдованном кругу и по-прежнему отказывается разъяснить нам, профанам, истинную причину и основные законы нашей психической жизни. Каких же плодов можем ожидать мы ЇТ нее в будущем?

Впрочем, будем к ней вполне справедливы. Хотя она топчется в заколдованном кругу и из него, по всей вероятности, НИКОГДР выйдет, но зато в пределах этого круга, в пределах сj оего «непосредственного сознания» она работает с неутомимой добросовестностью и с весьма значительным успехом. Благодаря ее трудам масса психологического материала, добытого преимущественно путем самонаблюдения, приведена в известный порядок, сгруп-пирована в более или менее стройную систему, психиче-ские явления распределены по категориям, довольно удовлетворительно определяющим их существенные свойства, выяснены их взаимные отношения и их отношения к явлениям внешнего мира,— выяснены по крайней мере настолько, насколько это позволяют односторонние методы эмпирической психологии. Но, конечно, дальнейшая обработка собранного и систематизированного ею материала — обработка строго научная, ставящая себе целью раскрытие самой сущности психических процессов и управляющих ими законов,— такая обработка превышает ее силы и средства. Однако кому же в таком случае веяться за нее? Кроме метафизики, за нее брались и до сих пор берутся физиология и медицина — науки, давно уже пережившие свой метафизический период развития, давно усвоившие себе строго научный метод исследования. Понятно, что они, постоянно изучавшие с помощью этого метода явления внешней природы, постарались теперь применить его и к явлениям внутреннего мира. Благодаря этому обстоятельству центр тяжести психологических иссле-дований (если можно так выразиться) переместился с субъективной стороны психологического процесса на сторону объективную. Объективной стороной называются обыкновенно те материальные условия, при наличности которых возникает данное психическое явление, а тот субъек- тивный эффект, который она на пас производит и который мы определяем словом сознание, составляет его субъективную сторону. Так как созпание является главным орудием исследований эмпирической психологии, то понятно, что ей доступна только одна субъективная сторона явлепия; сторона же объективная выходит за пределы ее наблюдений. Вследствие этого и метод ее часто называется субъективным методом; в противоположность ему метод, отправляющийся от изучения материальных условий психического явления, называется методом объективным.

Вот этот-то объективный метод физиология и медицина и внесли в психологию, и под его влиянием не только общий характер, но даже и содержание этой науки значительно видоизменилось. Субъективгая психология по необходимости должна ограничивать сф: ру своих исследований лишь небольшой группой явлений, достигающих нашего сознания, лишь сознательными процессами нашей души. Но этими процессами, как известно даже и нам, профанам, далеко не исчерпывается все содержание психической жизни человека. Напротив, они играют в ней очень скромную и, можно сказать, даже второстепенную роль. Мозг наш без помощи сознания постоянно воспринимает массу впечатлений, доставляемых ему как внешними, так и внутренними органами нашего тела, без по* мощи сознания усваивает их себе, перерабатывает, известным обравом комбинирует и распределяет. В сознании являются обыкновенно уже готовые результаты его дея-тельности, и то не все, а только некоторые, и на очень короткое время. Так, например, между ним и нашими внутренними органами (органами пищеварения, дыхания, кровообращения, половыми органами и т. п.) происходит непрерывный обмен впечатлений, иэ которых главным образом слагается основной фон нашей душевной жизни,— то, что мы называем нашим темпераментом, «настроением духа», нашим «характером». Отсюда очевидно, что деятельность мозга, обусловливаемая этими впечатлениями, играет в нашей духовной жизни господствующую роль, от нее зависит общий тон и направление нашей сознательной мысли, она влияет на наши сознательные отношения к явлениям окружающего нас объективного мира, определяет до известной степени характер наших внешних восприятий. А между тем обыкновенно она совершается за пределами нашего сознания, и сознание замечает ее только тогда, когда под влиянием каких-нибудь болезнепных усло-

вий она расстраивается и начинает действовать ненормаль но. Следовательно, научение ее и раскрытие законов, управ ляющих ею, совершенно немыслимо при помощи субъек тивного метода. И пока этот метод считался единственно приложимым к исследованию явлений внутреннего мира, о пей и речи не могло быть. Но, исключая ее из своей науки, психологи уродовали нашу психическую природу, отнимали ее существеннейшие части и, таким обрааом, сами лишали себя возможности узнать и попять ее во всем ее целом. Объективный метод, сделав бессознательную душу исходной точкой изучения сознательной души, восстановил целостность и полноту нашего внутреннего мира и ввел в область психологических исследований массу новых фактов и явлений, без знания которых немыслимо составить себе даже приблизительно верное понятие о законах и природе нашей духовной жизни.

Изучение деятельности бессознательной души и ее отношений к душе сознательной выяснило, во-первых, что между ними не существует никакого качественного различия и что каждый психический процесс, достигая известной степени интенсивности, неизбежно переходит из бес-сознательного в сознательный; во-вторых, что бессозна* тельные психологические процессы суть не что иное, как некоторая форма деятельности нервной силып.

Всякий шаг вперед, всякое новое открытие в области изучения явлений нашей бессознательной жизни будет шагом вперед, новым открытием и в области явлений со-знательной жизпи. Изучив причины, установив законы, управляющие первыми, подчинив их своему господству, человек узнает причины и законы вторых, а следователь-но, и на них также и в такой же степени распространится его власть. Одним словом, «душа бессознательная», как сказал кто-то, «дает нам ключ к познанию души сознательной»12.

209

14 п* Н. Ткач»»

Но чтобы овладеть этим ключом, наука, как мы ска- вали, должна разрешить вопрос о характере п природе того процесса, который происходит в наших нервах и мозгах при образовании так называемого бессознательного психического процесса. В настоящее время он еще очень далек от этого решения. И очень вероятно, что при теперешних своих средствах он и не может к нему прийти, по крайней мере путем прямого опыта и непосредственного наблюдения. Прямой опыт и непосредственное наблюдение на каждом шагу сталкиваются тут с почти непреодо-

лимыми препятствиями — препятствиями, лежащими в сй- мой природе изучаемых явлений13. По необходимости науке приходится прибегнуть к помощи гипотетического метода. Где нельвя действовать непосредственно, где прямой путь загроможден неодолимыми преградами, там благоразумие советует искать окольных, боковых дорожек. Часто последние приводят к дели несравненно скорее, чем первый. Такой окольной дорожкой и является в настоящем случав гипотеза. Гипотеза, более или менее правдоподобная, т. е. более или менее научная, всегда была и, может быть, всегда будет могущественным рычагом всякого научного прогресса. Едва ли было хоть одно великое научное открытие, которому бы она не предшествовала, которое бы она не подготовила.

Нужно думать или, лучше сказать, можно с уверен-ностью утверждать, что при данном состоянии нашил научных средств вопрос о характере и природе нервного процесса если и может быть решен, то не иначе как при содействии гипотезы. В настоящее время уже существует несколько гипотез, л хотя основательность их подлежит спору, однако каждая ив них принесла пауке свою долю пользы, бросив искру света на те или другие факты, до нее остававшиеся в тени.

Впрочем, позвольте, может быть, даже и надеяться не нужно, может быть, такая гипотеза уже и явилась... Передо мною лежит первый том сочинения, обещающего, судя по началу, быть обширным сочинением, которое преподносит нам наш соотечественник, доктор Зеленский, под заглавием: «Основы для ухода за правильным развитием мышления и чувства». Автор излагает в вышедшем томе «свою собственную и совершенно новую» (так он по крайней мере утверждает) «теорию», т. е. гипотезу относительно «метаморфозы внешних движений во внутренние, нервные», «внешних сил — в интеллектуальные», психические! Эта гипотеза, по словам автора, имеет неоспоримые преимущества перед всеми предыдущими: она вполне удовлетворительно объясняет все наши психические явления, не противоречит ни одному факту нашей внутренней жизни, основана на строго научных данных,— вообще лучше, проще и основательнее этой гипотеэы ничего и выдумать нельзя. Ключ к решению одной из труднейших и существеннейших задач современной научной психологии найден! И его нашел наш соотечественник — доктор Зеленский! Бели бы в настоящее время наш патриотизм и без того уже не находился на точке непрерывного ки-пения14, то, право, один этот факт мог бы значительно подогреть его. Только... знаете ли что: говорят, будто предметы, всего более способные раскалять патриотизм, взятые сами по себе, часто оказываются... ну, как бы это поделикатнее выразиться... оказываются весьма эфемерными. Не таковы ли и претензии автора «Основ для ухода» и т. д.?

Посмотрим, посмотрим. Предмет, о котором он трактует, настолько важен и настолько общеинтересен, что всякая попытка осветить его с какой-нибудь новой стороны, направить на него какую-нибудь новую точку зрения,— всякая такая попытка заслуживает с нашей стороны самого полного внимания и, конечно, самого беспристрастного отношения к делу.

U*