Чарльз У. Моррис (Чикаго) Соотношение формальных и эмпирических наук в научном эмпиризме

I

Представляется значимым, что различные группы на­ционального масштаба начинают осознавать некое базовое единство, согласующее направления интеллектуальной деятельности, отмеченные разными предпочтениями.

Пирса, Льюиса, Мида и Дьюи с одной стороны, и Карнапа, Рейхенбаха, Гана, Шлика и Вайсмана с другой. Мы попы­таемся показать, каким образом формальные науки можно перенести в область научного эмпиризма и как кажущаяся резкость контраста между прагматизмом и логическим по­зитивизмом смягчается сходством в интерпретации приро­ды логики. (Соотношение этих двух движений подробнее об­суждается в моей статье «Понятие значения в прагматизме и логическом позитивизме», опубликованной в «Материалах Восьмого Международного философского конгресса».)

Очевидно, что логика и математика, привлеченные к построению эмпирической науки, оказываются вне такой науки в период становления, и вместе с тем логика и мате­матика сами используют символы, а изучение символиче­ского процесса охватывается эмпирической наукой.

Нельзя сказать, что логический позитивист, несмотря на свое решительное неприятие метафизического платонов­ского реализма, каким-либо явным образом связал свой ло­гицизм со своим позитивизмом. Избираемый прагматиз­мом тип анализа оставляет некоторую надежду на прими­рение, поскольку, например, последние разработки в сфере логического позитивизма хорошо согласуются с прагма­тизмом в склонности трактовать логику и математику как сложный результат лингвистического процесса, который охватывается общей теорией символизма. Часто встре­чающееся утверждение, что формальные науки служат ме­тодами тавтологического преобразования одних высказы­ваний в другие, можно легко объединить с той прагматиче­ской точкой зрения, что формальные науки на практике оказываются инструментом наук эмпирических. Растущее признание того, что формальные науки в своем развитии опираются на принятие определенных правил действия, вполне естественно совпадает с убеждением, что сам вы­бор принимаемых правил зависит от того, какие цели ста­вят перед собой люди в конкретной эмпирической сфере. Hauia задача - более основательно прояснить, что стоит за этими тенденциями в самом логическом позитивизме. Ка­кова природа и какова взаимосвязь логического, эмпириче­ского и целенаправленного? Это будут главные наши во­просы. C одной стороны, нам необходимо воздать должное действительным различиям между формальными и эмпи­рическими науками, с другой - попытаться свести их в единую систему знания.

II

Итак, приступим к анализу проблемы и рассмотрим, ка­ким образом символы функционируют в сознании челове­ка. Возьмем конкретный и типичный случай человека, за­мечающего дым в переполненном театре.

Такую ситуацию мы обычно описываем как рефлектив­ную (reflective). Как правило, мы говорим, что человек от­кликается на значение события, называемого «дым», что он «видит» возможные последствия своего действия, и в силу этих последствий решает не кричать. Ни один ученый не усомнился бы, что независимо от сложности в деталях, во всем процессе можно проследить причинно-следственную связь. Примечательно здесь то, что в рамках поведенческо­го процесса мы обнаруживаем поведение особого типа, в котором наличествует сложное функционирование сим­волов - когда окончательное действие зависит от реакций на последствия, предугадываемые или представляемые функционированием символов. Именно потому, что дым означает пожар, а произнесение слова «пожар» означает панику, это слово не произносится.

Итак, что в данной ситуации следует называть «логиче­ским» и каково его отношение к эмпирическим фактам? Логик бы проигнорировал дым, пожар и панику как экзи­стенциальные события. Высказывание «Дым как событие всегда сопутствует пожару, а эти два события всегда со­провождаются паникой, если происходят в переполненном театре», является эмпирически ложным.

Прилагая такой анализ к нашему случаю, получаем, что символ «дым», - по правилу, согласно которому выраже­ния, в которых появляется «дым», можно преобразовать в выражения, в которых появляется «пожар», - приводит нас к выражениям о «пожаре». Следующее правило приво­дит нас к выражениям, в которых появляется «паника», а два правила вместе приводят нас к переходу от «дыма» к «панике» при посредстве символа «пожар». Структура логических отношений начинает проявляться в узнаваемой форме, как только мы переключаем внимание с эмпириче­ских заявлений относительно того, каким образом развер­нутся события, или с ожиданий конкретного человека, на взаимосвязи символов, зависящие исключительно от приня­тия правил применения символов. Биологическим аналогом здесь служит пробное принятие способов действия ради то­го, чтобы проследить их возможные последствия.

Таким образом, поведенческим коррелятом логического анализа является тот момент свободы, в который индивид руководствуется в своем поведении рассмотрением по­следствий различных типов деятельности. Отношение ме­жду эмпирическим рассмотрением в целом и логическим анализом аналогично отношению между рефлективным про­цессом в целом и тем особым моментом в размышлении, в который человек говорит себе: «Если я решу действовать таким образом, к чему меня приведет это решение?» Фор­мальный логик просто ограничивает себя теми фрагмента­ми действия, которые служат символами, и теми правилами поведения, которые являются правилами применения сим­волов.

III

Теперь мы исследуем, в каком смысле логика (и кос­венно - математика) сама является эмпирической наукой. Начнем с рассмотрения отношения правил к эмпирическим данным и целям, которые ставит перед собой человек.

История предельно отчетливо свидетельствует, что применение символов, как и другие правила поведения, претерпевает изменения. Ho не столь часто признается, что при каждом изменении, поверхностном или глубоком, воз­никает необходимость в новом логическом анализе, т.е.

To, о чем мы здесь говорим, можно обобщить в форме концепции переменного априорного. B каждый момент времени для мыслящих существ существует априорное - в смысле набора значений, согласно которым строится ис­пользование эмпирических данных, и логический анализ можно считать следованием структурным очертаниям ап­риорного, поддерживающим умозаключение. Однако это априорное претерпевает изменение вследствие контакта с новыми данными, которые обнаруживаются в ходе его применения, и вследствие перемен в интересах и целях людей. При каждом таком изменении априорное меняется, и возникает новое содержание, подлежащее логическому анализу. Действия в соответствии с новым набором значе­ний приводят к новым данным и новым целям, которые в свою очередь влияют на содержание и структуру априор­ного. Так протекает спиралеобразный процесс.

Следует отметить, что эта концепция объединяет в себе утверждения, которые нередко считаются взаимоисклю­чающими: она согласуется с конвенционализмом праг­матического толка в том, что перемены в априорном (отчасти) являются функцией нужд и целей мыслящего че­ловечества; она согласуется с эмпиризмом в том, что зна­чения несут на себе отпечаток былой связи с переживаемой экзистенцией; вместе с формализмом она допускает, что определение того, какие комбинации знаков влечет за со­бой принятие определенных правил применения символов, можно осуществить, совершенно абстрагируясь от вопро­са об отношении данных знаков к другим экзистенциям. Символы соотносятся с целями, объектами экзистенции и другими символами, и прагматический конвенциализм, исторический эмпиризм и логический формализм ока­зываются правомерными предпочтениями, ложными лишь тогда, когда их преподносят в качестве абсолютной истины.

Кое-кто примет вышеизложенную концепцию перемен­ного априорного в отношении естественных наук, но ему покажется, что логика и математика здесь не при чем. Это заявление мы должны изучить. Разве формальные науки, задействованные во всех науках и в нашей концепции то­же, не являются в некотором смысле предпосылками вся­кого рефлективного мышления, и, следовательно, не ока­зываются ли они вне эмпирической науки как таковой? Разве в самом допущении, что конвенциональные факторы и логическая структура подлежат отличению от эмпириче­ских исследований, не заключается допущение, что мы пе­решагиваем рамки не только прагматизма и формализма, но и эмпиризма?

B некотором смысле это так, поскольку различаемые факторы поддаются различению. Ho в другом смысле - это не так: на чем может основываться вышеописанный ана­лиз, если эмпиризм в широком смысле (а именно, контроль со стороны всего данного) не позволяет обнаружить анали­зируемые факторы в рассматриваемых ситуациях? Когда на более сложном уровне рефлексии мы «эмпирически» обнаруживаем, что рефлективная ситуация нижнего уровня включает в себя конвенциональные, логические и эмпири­ческие моменты, это безусловно усложняет эмпиризм, HO ему не противоречит. Фактически, мы можем проанализи­ровать этот акт рефлексии (скажем, изложенный в данной статье), обнаружить в нем три эти момента, и затем, произ­ведя обобщение, гипотетически утверждать, что все реф­лективные ситуации содержат те же самые три компонента. Сходным образом предпосылки могут стать объектом эм­пирического исследования, несмотря на то, что они приме­няются при этом исследовании (как показывает проделан­ное эмпирическое исследование). To, что логический ана­лиз может быть объектом эмпирического исследования, хотя логический анализ и его результаты используются в данном исследовании, не более удивительно, чем то, что ученые дышат и результаты их дыхания являются предпо­сылками исследования дыхания ученых. Поэтому противо­поставленность логического и эмпирического, вполне ре­альная в каждый момент времени, является различением относительным, поскольку логические аспекты одного мо­мента могут в свою очередь стать эмпирическими данными другого. Так история мышления дает нам примеры того, как синтетические высказывания одного периода становят­ся аналитическими высказываниями другого, и наоборот. B том, чтобы логика как наука логического анализа была эмпирической наукой, противоречия нет.

Определение последствий применения правила в сфере символов - не менее эмпирический вопрос, чем определе­ние последствий применения правила действия. Переход на уровень формального рассмотрения значит лишь то, что мы уделяем внимание только структуре языка и не рас­сматриваем внесимволические связи символов, которыми манипулируем согласно применяемому правилу; но это не значит что мы вовсе расстаемся с эмпирическими привыч­ками нашего разума (habits of mind). B предельном своем выражении формализм раскрывается как эмпиризм особо­го типа в области посредников действительного ичи воз­можного сішволическогоуказания.

Несмотря на то, что логический анализ следует отли­чать от эмпирического исследования, логика как наука о логических отношениях символов является наукой эмпи­рической. Исследование структуры среза древесного ство­ла эмпирично, хотя сам срез можно рассматривать отдельно от целей, ради когорых он был сделан, и от полного исследо­вания дерева; так же эмпирична и логика, несмотря на то, что логический срез области значения, допускающей умозаклю­чения, рассматривается отдельно от целей, которым он слу­жит, и от того процесса, срезом которого он является.

Проведенный анализ проясняет тот кажущийся пара­докс, что логический анализ является инструментом, ис­пользуемым при построении эмпирических наук, И B TO же время сам оказывается объектом эмпирической науки. Поскольку логика, даже в узком смысле формальной логи­ки, эмпирична, неудивительно, что некоторые (не все) прагматики придерживаются более широкого взгляда на логику и считают ее обобщенным исследованием всего рефлективного процесса в целом, а не просто систематиза­цией формального или логического момента этого процес­са. Мы не будем выяснять здесь, насколько мудрым явля­ется такое более широкое представление, но понятно, что оно способно включать в себя все, что может продемонст­рировать более узкое представление о логике. Здесь проти­вопоставлены не формальный и эмпирический подходы, а более широкий эмпиризм (который можно при желании формализовать, т.е. представить в виде исчисления) и бо­лее узкий эмпиризм (выраженный формально), что отно­сится исключительно к систематизации принципов логиче­ского анализа.

Наше обсуждение, по сути, продемонстрировало значи­тельное сходство прагматизма и логического позитивизма в сфере логики в силу общего подхода в терминах симво­лического процесса. Прагматизм способен совладать с подлинной противопоставленностью логического анализа и эмпирического исследования, описывая ту стадию реф­лективного процесса, на которой мы исследуем, к чему приводит нас применение символов при принятии синтак­сических правил; а логический позитивизм со своим акцен­том на синтаксис заходит в область прагматических рассу­ждений, когда рассматривает методику собственной про­цедуры, факторы, определяющие принятие правил, и функцию, выполняемую формальными науками в рефлек­тивном процессе в целом.

IV

Мы обсуждали соотношения логического, целенаправ­ленного и эмпирического. Мы увидели, что, несмотря на равную представленность этих трех факторов в каждой конкретной ситуации (вследствие тройственных отноше­ний, поддерживаемых символами), в отношении знания эмпирический фактор превалирует над остальными, по­скольку знание о наличии этих факторов требует верифи­кации данного высказывания посредством эмпирического нахождения факторов, наличествующих в ситуациях, кото­рые поддаются проверке. B итоге по отношению к знанию прагматизм, логический позитивизм и ранние формы эм­пиризма раскрываются в качестве особых взаимодополни- тельных предпочтений в рамках широкого позитивизма. Под позитивизмом мы понимаем здесь доктрину, согласно которой высказывания, претендующие на истинность, сле­дует принимать лишь в той степени, в которой они контро­лируются непосредственным соприкосновением с объек­том или типом подразумеваемого объекта. За неимением лучшего наименования, этот расширенный позитивизм можно назвать «научным эмпиризмом».

Значимость этого общего результата вполне ясна. Он до­пускает признание в качестве равноправомочных исследо­вание формальных отношений символов (изучение возмож­ных языков), исследование эмпирических отношений сим­волов к существующим объектам (изучение реально суще­ствующих языков) и исследование отношения символов к поведению (изучение функции реально существующих и возможных языков). Однако он не только оправдывает ус­тановки формалиста, эмпирика и прагматика: в терминах концепции переменного априорного, без какого бы то ни было ослабления фундаментального отрицания априорных синтетических суждений, типичных для всех перечислен­ных здссь групп, он позволяет усмотреть в указанных трех установках раскрытие взаимодополнительных аспектов процесса развития научной мысли. Охватывая как методо­логическую обособленность, так и историческое и поведен­ческое взаимодействие логического анализа и эмпирическо­го исследования, он пересыпает, согласно научному эмпи­ризму, исторические пределы ранних форм рационализма и эмпиризма.

Мы рассмотрели только один аспект единения (unifica­tion) сил научной мысли, ставшей возможной благодаря научному эмпиризму. Если подобный результат достигает­ся и в отношении других проблем и групп, оставшихся за рамками нашего разбора (а я не знаю другой ситуации, в которой бы предпочтения могли расходиться настолько да­леко), возникает возможность не только интеграции и еди­нения здания науки изнутри, - науке предоставляется шанс осознать себя как целое и противопоставить свою объеди­ненную мощь угрожающим извне факторам. Ведь от исхо­да спора между научным и антинаучным образом мысли за преобладание в области общественных проблем в значи­тельной степени зависит будущее развитие цивилизации.