Антони Эшли Купер Шефтсбери

26.02.1671 г. 15.02.1713 г.

• Английский философ, мыслитель-моралист

Родился: Умер:

Прожил — 41 год

«Трудно вообразить, какая же в том честь Богу, если его славят создания, не способные разли-чить, что достойно хвалы и что превосходно в самом роде чело-

(Шефтсбери)

веческом».

я «Мы никогда не будем придавать себе слишком важного вида, если сможем быть уверены, что мы на самом деле то самое, что о себе думаем». (Шефтсбери)

1. жизнь JJ • Граф-

У • После смерти отца унаследовал титул лорда.

Одним из первых в Великобритании ввел в философский оборот понятие «здравый смысл»:

¦ Если под словом «смысл» мы понимаем мнение или суждение, а под словом «здравый» — всеобщность его принятия большим числом, то будет трудно показать, кто же является законодателем здравого смысла... Определить здравый смысл так же сложно, как и понятие истинной веры или ортодоксии.

Шефтсбери широко пользуется выражением «часовой механизм»* в качестве фундаментального концептуального образа для философской метафоры и для построения принципиальных уподобительных аналогий.

I * «Часовой механизм» — вообще излюбленное «сравнительное» представление XVII в. (Uhr-wirck, clock-work): человек как винтик универсального механизма Вселенной; миру присуща сложность того же упорядоченного плана, что и В часах, и столь же сокрытая от глаз, как и внутреннее устройство часов, заданное глазу не шестеренками и их сцепленностью, а всего лишь стрелками с их — если строго — только оговорённым значением.

Страдал тяжелой болезнью — астмой.

Был остроумно-находчив и осторожно-осмотрителен:

¦¦¦ Джон Толацд:

«Мне вспоминается разговор, о котором я узнал от близкого родственника старого лорда Шефтсбери.

Сочинения Шефтсбери:

«Исследование о добродетели, или достоинстве» (1699); «Письмо об энтузиазме» (1708);

«Sensus communis, или Опыт о свободе острого ума и доброго расположения духа» (1709); «Моралисты, философская рапсодия, представляющая передачу некоторых разговоров о естественных и нравственных предметах» (1709); «Солилоквия, или Совет автору» (1710); «Характеристики людей, нравов, мнений, эпох» (1711); «Философский образ жизни»:

/ Первоначально это произведейие вышло под названием «Общественный энтузиаст» (1705). /

Свой нравственно-эстетический идеал Шефтсбери выражал двумя словами, служившими ему и лозунгом и принципом: «Прекрасное и честное».

| 2. СУДЬБА 4 Гилберт Честертон:

1 " «Исключительно точной характеристикой Шефтсбе

ри "было бы такое определение из классической английской литературы: ".;.Он лезет на рожон, чтоб выказать свой ум"».

13. УЧЕНИЕ^ • Сокровенное

¦ Сегодня дела мои шли успешно, в итоге представления мои восхищены до небес: «Мир превосходен! Всё великолепно! Каждая вещь мила и привлекательна — люди, слова, компания, общество, можно ли желать лучшего?» Назавтра приходят разочарования, неудачи, огорчения. И что же следом? «О, жалкое человечество! О, испорченность! Кто бы стал жить среди людей? Кто — писать и творить для такого мира!»

Как известно, областью философии является учить нас, что мы такое, хранить нас в нашем тождестве с нами самими и так направлять господствующие над нами образы, страсти и умонастроения, чтобы мы были постижимы для самих себя и узнавались не только по чертам лица и внешнему виду.

Была у древних знаменитая надпись в Дельфах — «Познай себя», что означало: раздели себя, будь двумя. Ибо коль скоро разделение произведено правильно, то, думали они, всё, что есть в душе; будет понято правильно и будет устроено с благоразумием. Такое доверие испытывали они к этому внутреннему слову солилоквии. Ибо как особая черта философов и мудрецов рассматривалась их способность поддерживать свою внутреннюю беседу. И они гордились здесь тем, что никогда не бывали менее одиноки, как оставаясь наедине с собою. Ибо человек низкий, полагали они, никогда не бывает с собою и при себе. И не потому, что его совесть не может не волновать и не возмущать его постоянно, — но они думали, что у такого человека в нем самом недостаточно внутреннего интереса к себе, чтобы он мог пользоваться такой великодушной способностью и возвыситься до того, чтобы стать другим себе самому: честно допущенный в товарищество, он поспешит обмануть своих друзей и позаботиться о них так, как то ему свойственно.

Я не могу не оплакивать философию, поскольку мне приходится заниматься ею в такое время, когда авторитет ее пал необычайно низко. Философия не является более силой деятельной в этом мире, и ее нельзя с какой-либо пользой вывести на публичную сцену. Мы замуровали ее — бедную госпожу! — в колледжах и кельях и обрекли ее на рабский труд рудокопа. Эмпиризм и педантичная софистика — теперь ее главные ученики. Школьный силлогизм и жизненный эликсир — избраннейшие про-изведения ее. И столь далека она от того, чтобы производить на свет государственных мужей, как то было в древности, что едва ли какой- либо человек, известный своим общественным положением, снизойдет до того, чтобы признаться, что обязан ей хотя бы в самом малом. И если некоторые и поддерживают еще знакомство с нею и иногда посещают ее в ее уединении, то бывает это «тайком и ночью», — так важный ученик приходил к учителю и гоСподу своему.

Я отчетливо ощущаю, что во всех значительных проектах есть, на пер-вый взгляд, некий налет химерической фантазии и самомнения, ввиду чего сами прожектёры являются, скорее, в каком-то смешном свете.

Все мы бываем в замешательстве, когда бежим вслед за тенью, забывая о субстанции.

О ветхая Первопричина, ты времени древнее, но вечно юная — в цветении, как вечность!

Напрасно трудимся над тем, чтобы понять это начало Чувства и Мысли, начало, кажущееся нам столь близким к движению, однако столь отличное от него и от самой материи, — оно поэтому не терпит, чтобы мы постигли, как мысль в материи рождается, но не терпит и того, что- ,бы мы уразумели, как материя рождается из мысли.

Ибо, помимо бесконечного, нет ничего, что могло бы видеть связи и сопряженности в бесконечном.

Вы говорите — природа. А что такое природа? Что это — некий смысл? Некое лицо? Есть ли у нее разум и разумение? Нет? Кто же тогда разумеет за нее, кто печется и заботится о ней? Никто, ни единая душа, но каждый — сам о себе.

Ибо будь в природе два или больше начал, так они должны были бы согласоваться друг с другом или бы остались в несогласии. Если бы остались в несогласии, то всё было бы в замешательстве, пока одно из начал не взяло бы верх. А если бы они согласовались, то должна была бы наличествовать какая-то естественная причина, чтобы им согласо-ваться, и такая причина не могла бы уже идти от какого-то особого и частного замысла, плана или мысли, — что вернуло бы нас назад к признанию одного начала и к подчинению ему двух остальных. И по-этому, когда мы сравним каждое из этих трех мнений, то есть что нет никакого направляющего деятельного начала, что есть более чем одно начало, и что может быть только одно начало, и что может быть только одно такое начало, — мы поймем, что последнее мнение единственно состоятельное.

с Манера полемики э:

«— Но что бы ни полагать, — заметил Теокл, — о несложной и несоставной материи — вещь в лучшем случае весьма трудная для уразумения, — материя, будучи сложной и совмещенной в известном числе таких час-тей, как те, что единятся и сговариваются между собой в этих наших каркасах и телах и в других, подобных нашим, — если она способна представить нам столь много бесчисленных примеров частных форм, разделяющих ее простой принцип, посредством которого они живут, действуют и обладают некоей натурой или гением, особо им приданным и пекущимся об их благополучии, — как же можем мы не замечать этого в целом и отрицать это великое и всеобщее Одно в самом мире? Как быть столь противоестественным, чтобы отрекаться от божественной Природы, общей нашей родительницы, и отказываться признать всеобщего верховного правящего Гения? — Правители, — возразил я [Филокл, другой участник беседы], — когда ездят инкогнито, то не требуют, чтобы их замечали, и не требуют, чтобы оказывали им почести, если являются одетыми не по чину.

При бесконечности вещей не может видеть всё с полнотой ум, у которого нет бесконечного видения. А коль скоро каждая отдельная вещь соотносится со всем вообще, то ум не может знать совершенной и истинной связи какой бы то ни было вещи в мире, который неизвестен ему во всей полноте и совершенстве.

Давайте представим человека, совершенно чуждого мореплаванию и не знающего природы моря и вод; пусть он внезанно очутится на борту какого-нибудь судна, бросившего якорь посреди океана, вдалеке от всякой суши, — пока стоит безветрие, — пусть человек этот осмотрит всю эту громоздкую, непоколебимую и неподвижную машину среди глади морской, пусть сначала увидит он всё, что находится внизу, а потом весь такелаж, мачты и паруса над головой. Легко ли будет ему видеть, что всё это — одно целое и правильное устройство, что все вещи зависят одна от другой, как сможет догадаться он о предназначении помещений внизу, кают и складов! Но, не зная предназначения и замысла всего перечис-ленного, неужели он заявит, что мачты и такелаж — бесполезны и: обременительны, и по этой причине вынесет свой приговор всему сооружению и станет презирать его строителя? Мой друг, не будем выдавать свот его невежества, но подумаем, где мы находимся, в каком всебытии. Подумайте о многих частях этой громадной машины, в которых мы так мало разбираемся и от которых невозможно нам найти все концы и применения, — когда, вместо того чтобы смотреть на самую вершину, мы видим только какую-нибудь нижнюю палубу и сами находимся в этой темной клети, заключенные в своей плоти, ограниченные трюмами и самыми нижними помещениями судна.

Теперь же, рассмотрев всё это согласованное единосообразное сооружение и признав универсальную систему всебытия, мы, чтобы быть последовательными, должны признать универсальный ум; и ни один здравомыслящий человек не должен отнимать у него престол его.

Ни^человека, ни другое животное, какими бы полными по своему составу ни были они — по отношению к себе самим внутри себя, нельзя признать столь же полными — по отношению ко всему вне их, но их нужно рассматривать как находящихся в связях — каждый с системой своего рода.

Все вещи этого мира связаны в единство. Как ветвь связана с деревом, так и дерево непосредственно связано с землей, воздухом и водой, питающими его. И как плодородная почва соответствует дереву, так же точно сильный и прямой ствол дуба или ильма отвечает вьющимся ветвям плюща или винограда; точно так же самые листья, семена и плоды этих деревьев согласованы с различными живыми существами; а из этих последних — одни с другими и со стихиями, в которых они живут и к которым они известным образом приспособлены и подогнаны, как некое добавление к ним: так, с помощью крыльев — к воздуху, с помощью плавников — к воде, с помощью ног — к земле, равно как и другими соответствующими внутренними частями более замысловатого состава и устройства. Так, созерцая всё на земле, мы по необходимости должны видеть всё в одном, как бы всё слагая в одно единосогласие. Такова же система и большого мира. Посмотрите на эту взаимозависимость вещей!, на связь между ними — между Солнцем и этой населенной Землей, и между Землей и другими планетами и Солнцем! Порядок, союз и согласие целого! И знайте, мой друг, что, следуя этим путем, вы должны будете признать Универсальную систему и согласный план всех вещей.

Как говорят мудрые, Природа столь тонко связала концы, что одно переходит в другое и неразличимо.

Нам следовало бы воздерживаться от смеха, слыша, что индийские философы, желая успокоить народ, спрашивающий, на чём держится это гигантское сооружение мира, отвечают — держится на слоне. А на чём слон? — Щекотливый вопрос! Но на него никоим образом нельзя отвечать. Вот только тут и Можно упрекнуть наших индийских философов. Им следовало бы довольствоваться Слоном и не идти дальше. Но у них еще в запасе черепаха, спина ее достаточно широкая, как им кажется. И вот черепаха вынуждена нести новую тяжесть, а дело обстоит хуже, чем прежде.

Есть нечто такое, что предшествует откровению, некоторое предварительное доказательство разума, уверяющее нас в том, что Бог есть.

Так как человек создан для общества, то он и должен родиться с чувством любви к тому целому, частью которого он является, и от рождения обладать предрасположенностью к тому, чтобы стремиться к его благосостоянию.

Добродетельно только то, что имеет в виду общее благо.

• Просто важное

Как бы воля ни была свободна, мы видим, что настроение каприз управляют ею.

Общество было для человека естественным состоянием и иначе как обществами он никогда не жил и не мог жить.

«Человек человеку волк»... Ученые любят толковать об этом воображаемом состоянии вражды. Но утверждать так — чтобы унизить человека — до некоторой степени нелепо, поскольку волки по отношению к волкам очень ласковые животные. У них оба пола принимают участие в заботах о своих малышах, и этот союз продолжается между взрослыми: они воют, чтобы сзывать других, когда они охотятся или когда хотят окружить добычу, а также если открыли хорошую падаль. Даже среди животных свиной породы нет недостатка во взаимной привязанности, и они спасают товарищей в нужде.

Будучи по отношению к добродетели реалистом, я стремлюсь доказать, что действительно есть нечто, само по себе существующее в природе ве-щей, непроизвольное и неискусственное, если можно так выразиться, но данное извне, или не зависящее от обычая, моды или воли; даже не от самой Верховной воли, которая не может управлять ею, но сама, будучи необходимо доброю, управляется или даже тождественна с нею.

Ни страх ада, ни тысячи страхов перед божеством не ведут за собой появления совести там, где нет понятия о том, что нехорошо, что отвратительно, что представляет нравственное уродство или что похвально. Там же, где это есть, там уже действует совесть и необходимо появляется боязнь наказания, даже если ничто не угрожает им.

Кто не слышал ходячее утверждение, что миром управляет личная выгода? Но я думаю, что тот, кто поближе присмотрится, увидит, что страсть, настроение, каприз, усердие, партия и тысячи других побуждений, идущих вразрез с личной выгодой, имеют большее значение в движении этой машины.

4 МЫСЛИ JJ И ^сли Л1°ДИ терпят разговоры о своих пороках, — это —у лучший признак того, что они исправляются.

Единственный способ спасти человеческое здравомыслие и сохранить разумность в мире — это дать свободу острому уму. Однако никогда не будет свободен острый ум там, где отнята свобода для насмешки. Если людям запретить серьезно говорить о некоторых предметах, они будут говорить о них иронически. Если им вообше запретить говорить о таких предметах или если они действительно почувствуют опасность таких разговоров, то они станут вдвойне маскироваться, облекаться в одежды таинственности и говорить так, что трудно будет понимать или ясно истолковывать их тем, кто склонен причинять им вред. И вот тогда насмешка входит в моду и достигает своих крайностей. Дух преследования породил дух иронии, а отсутствие свободы несет ответственность за отсутствие подлинных нравов, за порчу или дурное употребление изящной шутки и юмористического умонастроения.

Чем больше давление, тем резче сатира. Чем ужаснее рабство, тем она тоньше.

Художник, если он не лишен гения, понимает правду и единство в замысле, он понимает, что перестанет быть естественным, если будет слишком тесно следовать за природой и во всём воспроизводить ее. Педантизм и ханжество — это такие жернова, которые способны утопить любую книгу, несущую на себе хотя бы малую толику их мертвого веса. Дух педанта не отвечает требованиям века — мир хочет, чтобы его учили, но не хочет, чтобы его опекали.

Единственный яд для разума — страсть. Ибо ложное рассуждение быстро переменится, если пройдет страсть.

Никакие мысли не покажутся правильными, если они не были использованы для надлежащего направления самих себя, если они не получили должную строгую форму еще прежде, чем были высказаны. Самое трудное, что есть в мире, — быть хорошим мыслителем, не будучи строгим критиком самого себя, и проверенным собеседником — в разговорах с самим собою.

я Кто имеет дело с характерами, не может не знать характер свой собственный — или же он вообще ничего не будет знать. А кто пожелает развлечь человечество чем-то полезным в таком роде, должен сначала сам быть уверен, что извлечет пользу для себя. Ибо в этом смысле совершенно справедливо сказать, что мудрость и милосердие должны начинаться с нас самих, я Тот, кто уверен в жизни после смерти, не нуждается в чрезмерных

заботах о судьбе добродетели в этом мире, я Нет ничего глупее и обманчивее половинчатого скептицизма. Ибо пока сомнение прилагается только в одной стороне, на другой тем сильнее растёт достоверность. Одна сторона глупости кажется смехотворной, а другая всё более раздувается и всё больше лжёт, я Если добродетель сама по себе не ценна и не почтенна, то я не вижу, какой почет может быть в том, чтобы следовать ей ради выгодной сделки. Если любовь к совершению добра сама по себе не есть склонность добрая и истинная, то я не знаю, возможна ли вообще доброта или добродетель.

я Странно представить, чтобы война, самое дикое, что только есть, была

страстью наиболее героических душ. я Всё превосходно, всё заслуживает любви, всё радует и веселит — всё, кроме человека и его жизненных обстоятельств, которые не кажутся столь совершенными, я Отсутствие свободы несет ответственность за отсутствие подлинных нравов.

я Ни в чём человек так вполне не проявляет себя, как в своем расположении духа (temper) и в характере Своих страстей и наклонностей. Если он теряет то, что в них есть мужественного и достойного, он настолько утрачивает себя, как если бы он потерял память и разум, я Утверждать, что естественным состоянием людей было жить врозь друг от друга, нельзя, не впадая в нелепость, потому что лучше отнять у живого существа всякое другое чувство и привязанность, чем привязанность к обществу и себе подобным, я Для дурного выбора нет извинений.

я Мнительное себялюбие и низость — вечные спутники нашего страха, я Тот, кто оказывается настоящим другом, — тот и настоящий человек,

тот не остаётся в долгу и перед обществом, я Что для одних — нелепость, для других — доказательство, я Все бесспорно ищут счастья, но вопрос в том, находим ли мы его, следуя природе и уступая своим обычным наклонностям или же подавляя эти наклонности и со страстью отдаваясь личной выгоде, узкому эгоизму или даже только сохранению жизни, я Человек альтруист по натуре, и истинная мораль Не нуждается в поддержке религией. В человеке, который стал нравственным под влиянием религии, нет правды, истинной набожности и святости больше, чем бывает доброты и ласковости в тигре, посаженном на цепь. • и Героизм и человеколюбие — почти одно и то же. Но стоит чувству этому хотя бы немного сбиться с пути, и любящий человечество герой превращается в свирепого безумца: освободитель и хранитель делается ' притеснителем и разрушителем, и Нашим мыслям в целом присущ такой темный и неясный язык, что самое трудное на свете — заставить их сказаться со всей отчетливостью, и В одном только можно быть более чем уверенным — коль скоро у нас есть ум и мы не утратили желаний и чувств, всевозможные фантазии и капризы будут трудиться изо всех сил и, в обществе ли мы или наеди-не с собою, — они оттого не прервутся и не прервут своей деятельно-сти. У них в любом случае будет поле деятельности, и Может ли что-нибудь, кроме дурного настроения, порождать атеистов? и Многие добродетельные люди стали бы спокойнее душой, если бы получили уверенность в том, что они зависят только от слепого рока: мысль о том, что Бог существует, вызывает у них больший трепет, чем мысль о том, что Он не существует, и Энтузиазм — заразительная болезнь, передающаяся жестами, взглядом, звуками голоса и т. д. и Нравственное чувство, подобно половой зрелости, развивается у нас к определённому. возрасту.

Джордж Беркли

АНГЛИЙСКИЙ философ

12.03.1685 г. 14.01.1753 г.

«Единственное преимущество, на которое я претендую, — это то, что я всегда МЫСЛИЛ и судил

(Беркли)

самостоятельно».