К ИСТОРИИ ПОСТАНОВКИ ПРОБЛЕМЫ

Различение научно-теоретического и практического разума, научного знания и морали, истины и красоты проводилось уже давно — со времен Аристотеля. Это различение было воспроизведено в философии Канта, однако не предполагало противопоставления фактичности и ценностей, всеобщности теоретического знания и отнесения к ценностям, репрезентируемым в субъективном вкусе.

Надо сказать, что выражение «свобода от ценностей» характерно прежде всего для традиций немецкой философии.

Подобное противопоставление фактичности научного опыта и ценностей как особой формы предметности, представленной в культуре, стало центральным в неокантианстве, которое решительным образом размежевало естественно- математические науки от гуманитарно-исторических и по предмету, и по методу, и по своему характеру. Именно для неокантианцев, в первую очередь Баденской школы, науки о культуре имеют дело с особой предметностью — ценностями, которые возникают в результате объективации оценок, выражающих специфическое отношение к ценностям, в отличие от предметности естествознания, всегда фактически данной в опыте, формируемом априорными структурами мысли.

Обычно считается, что идея о том, что наука должна быть свободна от ценностей, формулируется М. Вебером — социальным мыслителем, испытавшим громадное влияние неокантианской философии науки. Его известный афоризм «Пророку и демагогу не место на кафедре в учебной аудитории» имел своим истоком не только различение целерационального и ценностно-ориентированного действий, но и стремление построить «беспредпосылочную» в смысле свободы от всяких религиозных стеснений науку . Подобно неокантианцам Вебер проводил различие между двумя типами знания, между двумя видами мыслительного упорядочивания реальности: если естественные науки номологичны, т. е. осуществляют анализ гетерогенной действительности посредством законов и общих понятий, то социальные и гуманитарные науки базируются на соотнесении явлений культуры с ценностными идеями, которые придают фактам действительности смысл, выявляют и упорядочивают эти факты с точки зрения культурного значения . «Ведь наш интерес к тем феноменам, которые выступают в качестве явлений культуры, всегда связан с их "культурным значением", возникающим вследствие отнесения их к самым различным ценностным идеям» . С этим и связана разработка им метода идеальных типов.

Можно сказать, что методология науки неокантианства и Вебера была далека от того примитивного позитивизма, для которого наука свободна от ценностей и ориентируется преимущественно лишь на постижение фактически данного или на его подведение под всеобщие законы. Как для неокантианцев, так и для Вебера и естественные, и социальные науки, прежде всего социология, номоте- тичны, а логика наук о культуре предполагает подведение гетерогенных феноменов культуры под идеальный тип, который выполняет в этих науках функцию, аналогичную закону. Итак, сама терминология и способ рассуждения, который связан с различением науки, ценностных суждений и ценностей, возникли в начале XX в.

Сам Лэйси, правда, не ссылается на методологию Вебера при описании генезиса постановки вопроса о соотношении науки и ценностей. Он интерпретирует известную мысль Пуанкаре о том, что у науки и у морали свои собственные области и они никогда не могут сталкиваться друг с другом, поскольку мораль показывает нам цели, которые мы должны преследовать, а наука открывает средства их достижения . Пуанкаре прав в том, что нельзя построить научную мораль, притязающую на общезначимость. Его утверждение о том, что не может быть безнравственной науки , в XX в., пережившем Освенцим, ГУЛАГ и ядерную угрозу, кажется, мягко говоря, сомнительным, если не прекраснодушным. Но его мысль, что «мораль и наука по мере своего развития будут превосходно согласовываться друг с другом» \ уже не вызывает решительного отторжения.

Необходимо сказать, что Пуанкаре, будучи конвенциалистом, гораздо ближе к позитивизму, чем неокантианец Вебер. Кроме того, ценности ведь не могут быть редуцированы лишь к моральным ценностям, а аксиология — только к этике. Да и сам Пуанкаре в ряде мест, где он анализирует предпосылки выбора фактов, обращает внимание на значимость таких ценностных мотивов, как красота, чувство гармонии мира: именно это «руководит нами в выборе тех фактов, которые наиболее способны усиливать эту гармонию» . И наука для него — это бескорыстный поиск истины ради ее собственной красоты. Наука и у Пуанкаре оказывается не свободной от ценностей. Более того, она включает в себя ряд аксиологических диспозиций, которые столь важны при выборе фактов, построении теории и превращаются в ходе научных исканий в методологические принципы (простоты, гармонии, экономии и проч.).

Идея автономности науки от религии и морали, сформированная в качестве альтернативы подчинению научного знания вере и моральным установлениям, католическому модернизму и различным вариантам «христианской науки», по-зволяла освободить науку от религиозно-моральной легитимации, обеспечить свободу научных исканий и приняла форму идеи свободы науки от ценностей.

Наука с самого своего возникновения в XVII в. обычно рассматривалась и рас-сматривается в наши дни как знание ценностно нейтральное, свободное от этической и идеологическо-партийной нагруженности, не вовлеченное в анга-жированные задачи и избегающее дискуссий. Как говорил Кант, выражая это по-нимание научного знания как внеситуативного, бескорыстного, незаинтересо-ванного постижения истины, «в сфере чистого разума не бывает настоящей полемики» Такого рода позиция не позволяла уловить вплетенность научного творчества и его результата — научного произведения в живую, напряженную диалогическую атмосферу оценок, самооценок, взаимной критики, взаимопе-рекрещения мыслей, разных постановок и путей решения проблем.

Из состава научного произведения элиминировались скрытые диалогические параметры, многообразные пласты разноречья, направленность творчества ученого на полемику и на утверждение в ходе полемики своей позиции . Но именно эта позиция позволила утвердить высокий когнитивный статус науки в европейской культуре, приоритетность научного знания в самом составе культуре в противовес идеологиям разного толка и религии.

К концу 20-х гг. XX в. благодаря позитивизму сложилось то, что называется первым вариантом стандартной концепции науки. Важной ее особенностью было то, что она исходила из независимости эмпирического и теоретического уровней знания, из допущения возможности нейтрального языка наблюдения, из которого необходимо элиминировать все элементы теоретического языка.

Но уже в первой половине XX в. ситуация начала меняться — прежняя демаркация науки от ненаучных и вненаучных форм знания стала размываться: идеологи стали апеллировать к науке и притязать на научность (так, марксизм, вначале решительно отмежевавшись от различных форм идеологии как неадекватного, превращенного знания, стал осознавать себя как научную идеологию), а политические мифологии начали использовать «научные» методы аргументации и паразитировать на нерешенных наукой проблемах (например, «христианская наука», сайентология). Следует подчеркнуть, что сама постановка вопроса о том, действительно ли наука свободна от ценностей, возникла и была признана научным сообществом (если не всеми, то многими учеными) в период идеологизации науки, которая стала программой политики в области научных исследований в- нацистской Германии и в коммунистическом СССР. Именно здесь научные исследования были лишены автономии, подчинены партийно-государственным инстанциям, вынуждены были принимать идеологические догматы («арийской физики», «советской науки» и проч.) в качестве постулатов научной работы, способов ее обоснования и механизмов признания результатов научного поиска. Поэтому в условиях идеологизации науки сама идея науки, свободной от ценностей, несла заряд свободы научных исследований, была антитезой идеологизации науки, подчеркивала значимость либерально-диссидентских идеалов свободы научных исканий и автономности науки как социального института.

Идеалы ценностно нейтрального знания и объективности позволяли развертывать научную работу в противовес идеологическому давлению и тоталитарному режиму в науке. Достижения науки в тоталитарных государствах во многом были обязаны неприятию учеными в своей научной работе государственно- партийной стратегии на идеологизацию науки, стремлению ученых подчеркнуть нередуцируемость науки к морали и тем более к идеологии, автономность и морали, и науки, их нестыкуемость и прежде всего свободу науки от морали.

Столкнувшись с тоталитаризмом, ростом влияния идеологий, пропагандировавших нетерпимость и фанатизм, аморальностью и вседозволенностью политиков, угрозой ядерного конфликта, ученые вынуждены были задуматься о соотношении науки и этики, об автономии науки, о характеристиках научного этоса, об этических аспектах своей деятельности. В 1942 г. Мертон — основатель социологии науки, анализируя науку как социальный институт, выделил четыре нормы, составляющие этос науки: универсализм, коллективизм, бескорыстность и организованный скептицизм. Именно благодаря императивам научного этоса наука и функционирует как автономный социальный институт. М. Поланьи в 1945 г. публикует статьи «Автономия науки» и «Наука и современный кризис», в 1954 г. — статью «Об отношении между наукой и моралью», где он подчеркивает неустранимость человеческой субъективности из процесса познания, рассматривает научные идеи как убеждения, имеющие нормативный характер, и отвергает представления о науке как абсолютно объективном знании . Существенно то, что в самосознании самих ученых наука уже не отрывается от этики, наоборот, ученые задумались об этических императивах, ценностно-нормативной структуре, которая и обеспечивает автономность науки в демократическом обществе. Воздействие прогресса науки и техники на мораль оценивалось по- разному: Борн говорил о том, что «наука и техника разрушают этический фундамент цивилизации», что необходимым следствием роста науки является распад и девальвация этикиПоланьи видел в возрождении духа разума и справедливости путь выживания европейской цивилизации, а Г. Моргенау считал, что этику можно построить с помощью методов, аналогичных научным .

В середине 70-х гг. XX в. происходит существенный сдвиг и в проблематике, и в методах, и в характере философии науки. Этот сдвиг связан с именами Поппе- ра, Куна, Лакатоса, Фейерабенда и находит свое выражение в переходе от анализа структуры научного знания к изучению роста науки, в выдвижении на первый план социологических параметров роста науки (научное сообщество, парадигма, дисциплинарная матрица, включающая в себя метафизические компоненты, отказ от универсальности методологических норм в науке и моральных норм в этике и др.). Новый поворот в философии науки — поворот к социокультурным и историческим размерностям научного знания позволил иначе рассмотреть и такие проблемы, как критерий объективности науки, место ценностных суждений в составе научного знания, выбор теории, несоизмеримость научных теорий. Так, Кун в своей лекции, прочитанной 30 ноября 1973 г. в Фурмановском университете, выделил пять критериев адекватности теории: точность, непротиворечивость, область приложения, простоту и плодотворность, а среди критериев выбора теории особо отметил роль ценностей, разделяемых творческими личностями, влияющих на выбор и изменяющихся в процессе научного познания .

Поппер, отмечая роль методологического согласия между учеными, связывает его с единой целью. Однако «выбор этой цели в конечном счете должен, разумеется, быть делом решения, выходящим за пределы рационального обоснования» и ведущим к ценностям и стандартам науки. Так, «...сама идея ошибки и способности ошибаться (основа его фальсификационизма и фаллибилизма. — А. О.) включает в себя идею объективной истины как стандарта, которого мы, возможно, не достигаем» .

Поппер дал принципиально новую интерпретацию проблемы ценностей и их роли в науке. Заметив, что «объективность» и «свобода от ценностей» сами по себе являются ценностями, он подчеркнул, что «требование безусловной свободы от ценностей парадоксально. <...> Этот парадокс сразу же исчезает сам по себе, как только мы заменим требование свободы от ценностей требованием признать, что в число задач научной критики входит указывать на смешение ценностей и отделять чисто научные проблемы ценностей — проблемы истинности, релевантности, простоты и т. п. — от вненаучных проблем»

Объективность научного знания складывается, согласно Попперу, из конкуренции отдельных ученых и научных школ, их традиций, социальных институтов, из политической терпимости к свободному обсуждению, присущей демократической государственной власти. Из науки нельзя исключить ценности: ведь истина уже есть ценность.

Кроме того, к научным ценностям Поппер относит релевантность, интерес, значимость высказываний с точки зрения научной проблемной ситуации, плодотворность, объяснительную силу, простоту и точность. Задача научной критики и философии критицизма и заключается в том, чтобы отделить научные и вне- научные ценности, хотя «практически невозможно изгнать вненаучные ценности из научной деятельности. <...> Объективный и "свободный от ценностей" ученый не является идеалом ученого. Без страсти мы не можем достигнуть ничего — и уже конечно не в чистой науке» .

Тулмин — другой представитель постпозитивизма — подчеркивал, что «в самом центре этики и философии науки лежит общая проблема — проблема оценки. <...> В каждой из этих сфер — моральной и интеллектуальной — мы можем поставить вопрос о стандартах и критериях, определяющих оценочные суждения, и о влиянии этих „критериев" на реальную силу и следствия оценок» .

Определенный итог тем спорам, которые развернулись в постпозитивистской философии науки относительно роли оценочных суждений в научном познании, подвел Лаудан, который отметил, что аксиология не может быть сведена ни к психологии, ни к изучению полезности науки и что «аксиология, методология и фактуальные утверждения с неизбежностью переплетаются в отношениях взаимной зависимости» . Он же строит аксиологическую модель обоснования методологического консенсуса между учеными, которую называет сетевой моделью в отличие от иерархической, характерной для прежней философии науки. Итак, одним из серьезных достижений современной философии науки является обсуждение не просто таких тем, как наука и ценностные формы сознания, наука и культура, но и детализация этого круга проблем, дифференцированный анализ различий между методологическим и аксиологическим обоснованиями, между гносеологическими и аксиологическими критериями и т. д. Однако эта дифференциация проблемы сопровождалась одновременно и определенными потерями. Одна из этих потерь — умаление статуса научного знания в современной культуре, превращение науки в одно из предприятий группы специалистов- ученых, которое не имеет ни приоритетного характера, ни первостепенного статуса в культуре.

Высший статус научного знания, прежде всего естествознания, оказался подорванным, и возникло движение, которое полагает, что в демократическом обществе необходимо уравнять в правах все формы общественного сознания, что превосходство науки и непререкаемость ее авторитета — это миф, что наука — это лишь форма идеологии, которая должна быть во имя идеалов свободы отделена от государства (такова позиция Фейерабенда, наиболее яркого выразителя критики науки). Но эта позиция — следствие более фундаментальной установки, которая превращает науку в идеологию, в ангажированное знание, движимое вненаучными интересами и выражающее вплетенность научного знания в культуру, в общественное сознание своего времени. Итак, налицо противоборство альтернативных позиций, ставшее крайне острым в 70-е гг. прошедшего века, когда позиция представителей так называемой стандартной концепции науки, настаивавших на ценностной нейтральности науки, была подвергнута критике и центр интересов сместился на такие проблемы, как плюрализм научно-иссле-довательских программ, взаимосвязь научного сообщества и определенной научной теории, превращенной в парадигму, или образец решения научных задач, несоизмеримость научных теорий и др.

В философии науки произошел парадигмальный сдвиг — от собственно теоретико-гносеологической постановки проблем философия науки перешла к иному кругу проблем, который теперь уже включал ряд социокультурных параметров научного знания, его сопряженность с научным сообществом и ценностями культуры, мультипарадигмальность научного знания, различение макро- и микропарадигм и соответственно макро- и микронаучного сообществ. Теперь уже доминантной становится позиция, которая основывается на социокультурном образе науки, вплетает ее в социальную и культурную действительность и старается размыть границы, установленные в стандартной концепции науки, между научными и вненаучными формами знания. Однако при столь глобальной постановке вопроса многое из достигнутого в анализе структуры научного знания, его статуса и взаимоотношений науки и культуры утрачивается и вообще не улавливается. Необходимо перейти от крайне общей постановки проблемы «наука и ценности» к более дифференцированному обсуждению проблемы, к рас- члененению ее на подпроблемы с тем, чтобы выявить особенности проявления и обнаружения ценностей в различных и по своей направленности, и по своему содержанию процессах, специфических для науки. Так, различение Рейхенбахом контекста открытия и контекста обоснования весьма существенно для конкретного и дифференцированного обсуждения взаимоотношений науки и ценностей, методологического изучения структуры научного рассуждения и обсуждения того, как представлены ценности и оценки в этих столь различных контекстах жизни науки.

Кроме того, исследование проблем научного творчества, генезиса научных гипотез и научных теорий, само собой разумеется, предполагает анализ фундаментальных установок ученых, в том числе и ценностных, которые находят свое выражение в научных инновациях. Развитие логики оценок существенно расширяет возможности логико-гносеологического анализа форм научного рассуждения и языка науки, осмысления того, в какой же мере научное знание свободно от ценностных суждений и оценок. Какова роль убежденности ученого и соответственно его ценностных предпочтений в том, что он делает? При этом индивидуальная убежденность, само собой разумеется, должна отличаться от убежденности, разделяемой научным сообществом. Можно ли дать аксиологическое обоснование не только методологическому консенсусу между учеными внутри группы, но и согласию относительно фактуальных утверждений, принимаемых ими? В чем различие между методологическим и аксиологическим консенсусами? Какова методологическая роль идеалов научности, которые разделяются учеными? Каковы эти идеалы научности, связанные с трактовкой формы организации научного знания, его целей и направленности? Какова роль аксиологии в построении определенных онтологических моделей и схем, в создании картины мира? Таковы лишь некоторые из вполне конкретных вопросов, которые можно поставить, если не ограничиваться объяснительными ресурсами классической философии вообще и классической философии науки в частности.

В отечественной философии начиная с конца 60-х гг. XX в. были развиты различные подходы к проблеме взаимоотношения ценностей и науки. В это же время произошла достаточно тонкая диверсификация данного круга проблемВажно и то, что изучение взаимоотношений науки и этики из сферы общих рассуждений перешло к конкретному анализу этических регулятивов научного знания, моральных коллизий, возникающих вместе с развитием биомедицинских технологий и осознанием ядерной опасности. Поэтому возникли новые области этических размышлений, которые непосредственно связаны с успехами и опасностями научных открытий в XX в. (биоэтика, экологическая этика и др.).

Итак, в наше же время возникли и возникают иного рода вызовы, на которые необходимо искать иного рода ответы, прежде всего философско-научного характера. Вызовы кардинально изменились, а философы и социологи в своих от-ветах используют те же самые категориальные расчленения и методологические подходы, которые уже не релевантны современности. Тем самым философские ответы оказываются псевдоответами на реальные вызовы научно-технического универсума. Наука, да и все духовные модусы культуры — искусство, философия, религия на рубеже тысячелетий столкнулись с целым сонмом угроз, как внутренних (можно напомнить ту критику науки, которая развернулась внутри западноевропейской цивилизации на рубеже 70-80-х гг.), так и внешних (можно напомнить хотя бы религиозный фундаментализм, который чужд и враждебен научной рациональности и готов во имя ценностей «подлинной веры» разрушить все здание западноевропейской цивилизации). Он ставит под вопрос сами ценности европейской цивилизации и культуры, прежде всего ценность рациональности, и в таком случае наука не может быть и не должна быть свободна от обязанности защищать ценности европейской культуры, и в том числе ценность рациональности.