Личность или общность?

В европейской культуре личность воспринимается как суперценность. Уже христианство возвестило идею суверенной, автономной и незаменимой личности. Как писал Ф.М. Достоевский, «признание человеческой личности и свободы ее, а, стало быть, и ее ответственности, — есть одна из самых основных идей христианства.

Мысль о ценности, хрупкости и уникальности человека стала в европейском сознании основой так называемой персоналист- ской (лат. persona — «личность») традиции. Сначала проявилось внимание к живому конкретному человеку в христианстве, затем возникла идея личности как социально и нравственно богатого человека, и наконец сформировалось представление о гуманизме как идейном течении, восславляющем человека. Личность в европейской культуре — неоспоримая ценность, нечто противостоящее безличности коллектива, социальной общности.

Другое дело — восточная культура. Здесь никогда не могла бы родиться собственно персоналистическая традиция. Человек рассматривался как песчинка мироздания, как частичка коллектива, социальной организации. В противовес европейской культуре восточные культуры видели неоспоримую ценность вовсе не в том, чтобы прославлять индивида, конкретного человека во всей неисчерпаемости его своеволия. Напротив, здесь существовал культ социальной организации.

Представители персонализма считают, что по-настоящему реальны только личность, индивид, а все общности, по существу, вторичны. Они не имеют самостоятельной ценности, поскольку являются плодом договоренности между индивидами (идея, идущая от «теории общественного договора»). Следовательно, социальная организация любого толка рождается в головах людей. Что касается восточной культуры, то там издавна складывалось совсем иное мнение.

Какая из этих культурных традиций лучше? Так поставить вопрос можно только условно. Дело в том, что, развернув огромный потенциал личности, показав неслыханные возможности обогащения культуры за счет личностного богатства, европейская культура показала вместе с тем, какие опасности таятся на этом пути для человека, общества и всего человечества. Здесь рождается угроза анархизма и своеволия...

Восточные культуры, не проявляя особого интереса к личности, сделали основной акцент на коллективе, на социальной организации. Такое внимание к проблемам существования социальных общностей утончило нравственную тематику. Конфуцианская этика предполагала, в частности, культ заветов предков, строгое соблюдение моральных императивов. Коллектив помогал раскрыть возможности личности. Однако на этом пути возникала опасность тоталитарного мышления, деспотической опеки над личностью.

Обе тенденции таят в себе опасности. С одной стороны, индивид перестает быть человеческой личностью, если ему чужды интересы и проблемы хотя бы одной (а обычно нескольких) человеческой общности, к примеру такой, как семья. С другой стороны, коллектив утрачивает личностное содержание, становится безличным, если к конкретному человеку не проявляется

должное внимание, а вместо этого господствует полное безразличие...

Проследим эту проблему на примере общечеловеческих ценностей. Природа их сложна, противоречива, поэтому на протяжении человеческой истории они нередко оспаривались. Многим, возможно, кажется, что провозглашенные нами общечеловеческие ценности мгновенно вросли в ткань общественного сознания. Однако мы еще не успели утвердиться на новом ценностном пространстве, как со всех сторон посыпались предостережения и доводы против общечеловеческого.

Постоянные атаки в философско-антропологической литературе и публицистике ведутся, можно сказать, и справа и слева. Чаще всего подчеркивается, что общечеловеческие ценности важны только тогда, когда речь идет об устранении опасности вселенской катастрофы. Во всех иных сферах человеческого бытия, как предполагается, лучше руководствоваться конкретными интересами нации, класса, державы или политического союза.

Консервативно настроенные политики, антропологи, публицисты толкуют о том, что общечеловеческие ценности не рождаются в готовом виде. В панораме конкретной истории они существуют в форме классов, каковым и надлежит отдать предпочтение. Пророчествуют о космополитическом забвении национального, идеологически конкретного. Пугают идейным разоружением. Размышляют о том, что в диалектике общечеловеческого и классового мы неправомерно увлеклись первой стороной этого соотношения.

Но вот что парадоксально: не менее яростно отвергаются общечеловеческие ценности со стороны радикальной мысли, выступающей с прямо противоположных позиций — от имени гуманизма и демократии. Особый гнев в данном случае вызывает первая часть слова — «обще». Это она, подчеркивают радикалы, своей абстрактностью растворяет, обезличивает человеческое содержание одухотворяющих святынь. В пространстве всечеловеческого конкретный индивид размыт, его предпочтения неразличимы. Взамен персоналистской идеи, размышляют радикалы, опять предлагается нечто безличностное. Не проще ли на путях гуманистического обновления общества ограничиться ценностными ориентациями человека, а ненавистное «обще» отбросить как воплощение чуждой и анонимной сущности?

В мировоззренческих спорах, как это ни огорчительно, историко-философская традиция часто отступает на второй план. Идея надмирного, универсального (общечеловеческих ценностей), рожденная религиозной интуицией, философским прозрением и выстраданная всей историей человечества, становится объектом критики с позиции «злобы дня». Опыт тоталитаризма заставляет нас с подозрением относиться к любому идейному построению, внутри которого определяются некие пределы для личности.

f

Философы и публицисты озабочены тем, чтобы освободить людей от всевластия доктринальной мысли, деспотии государства, от полного растворения личности в таких надличностных сущностях, как коллектив, нация, культура, человечество. Отсюда полемически заостренное стремление избавить человека от всех оков, раскрыть неисчерпанный потенциал персоналист- ской традиции, обеспечить безраздельный примат индивида, противостоящего любым отчужденным структурам и безымянным феноменам.

Вряд ли можно оспаривать сегодня достоинства персоналист- ской идеи. Мысль об уникальности, самоценности и незамести- мости каждого человека, который неизменно воплощает в себе зону неповторимого культурного творчества, обладает несомненной привлекательностью. В истории европейской культуры чувство индивидуального достоинства, культ обособленного человека особенно наглядно обозначились в живописи Возрождения.

Высокое Возрождение (1490 г. — первая треть XVI в.) меняет взгляд на человека и его отношение к миру. В центре искусства этой эпохи образ — идеального прекрасного человека, совершенного физически и духовно. Он не отвлечен от действительности, но наполнен жизнью, внутренней силой и значительностью, титанической мощью самоутверждения.

Подлинным основоположником стиля Высокого Возрождения был Леонардо да Винчи (1452—1519). Его творчество знаменовало грандиозный сдвиг в искусстве. В мир реальных страстей и драматических чувств вводит нас самая значительная из монументальных росписей Леонардо да Винчи — «Тайная вечеря». Отступив от традиционного толкования евангельского сюжета, Леонардо раскрывает глубоко человеческие чувства и настроения. Сведя к минимуму обрисовку обстановки трапезной, нарочито уменьшив размеры стола и выдвинув его к переднему плану, он сосредоточил внимание на драматической кульминации события, на контрастных характеристиках изображения различных темпераментов. Сложная гамма чувств выражается в мимике и в жестикуляции, которыми апостолы отвечают на слова Христа: «Один из вас предаст меня».

Резкий контраст апостолам представляет образ внешне спокойного, но печально задумчивого Христа, находящегося в центре композиции, и облокотившегося на край стола предателя Иуды, хищный грубый профиль которого погружен в тень. Смятение, охватившее Иуду, подчеркнуто жестом руки, судорожно сжимающей кошелек. Мрачным обликом выделяется Иуда среди других апостолов, на чьих лицах можно прочесть выражение удивления, сострадания, возмущения.

Леонардо не отдаляет фигуру Иуды от других апостолов, как это делали мастера раннего Возрождения. И все же отталкивающий образ Иуды острее и глубже раскрывает идею предательства. Все двенадцать учеников Христа расположены группами по три человека, по обе стороны от учителя. Некоторые из них в волнении вскакивают со своих мест, обращаясь к Христу. Композиция фрески поражает единством, цельностью. Она строго уравновешена, центрична по построению.

Кульминацией Высокого Возрождения и в то же время отражением глубоких противоречий культуры эпохи явилось творчество Микеланджело (1475—1564). Античность открывает перед ним гигантские возможности, таящиеся в скульптуре. В Риме он создал мраморную группу «Пьета» — первое большое оригинальное произведение мастера, пронизанное верой и торжеством гуманистических идеалов Возрождения. Драматическую тему оплакивания Христа Богоматерью скульптор решает в глубоко психологическом плане, выражая безмерное горе наклоном головы, точно найденным жестом левой руки Мадонны. Нравственная чистота образа Марии, благородная сдержанность ее чувств раскрывают силу характера и переданы мастером в классически ясных формах, с поразительным совершенством.

Голландский живописец Франс Хальс (между 1581 и 1666 г.) был совсем забыт до середины XIX в. Честь его открытия принадлежит импрессионистам. Представителей новой живописи, по-видимому, поразила его свободная манера: мазки на полотнах Хальса то скрещиваются, то лезут друг на друга, то рассыпаются веером, то ложатся аккуратно, плотно, как на миниатюре, хоть пересчитывай узелки драгоценного кружева.

Этот художник пришел в мир с открытым сердцем, полным простодушной веры и, казалось, неистребимой жизнерадостности. Его маленькая страна была свободной, университеты в ней по-настоящему независимы, церковники не имели силы и власти. Зачем мечтать о власти, если так здорово могут устроить мир простые парни: стекольщики, стеклодувы, ювелиры, селедочники, колбасники... И без устали пишет художник этих людей. Да, модели для своих полотен Хальс находит на рынках и в трактирах. В портретах, которые заказывают ему купцы и офицеры, он продолжает оставаться самим собой. Почти не утруждая модель позированием, Хальс успевал запечатлевать людей в движении, непосредственно в повседневной жизни. Удивляет эта не ведающая невозможного легкость его кисти. Оттого и говорят о хальсовских портретах как о «гениальных экспромтах». Будто работает художник смеясь. И кстати, мало кто может сравниться с ним в изображении смеха: на его полотнах раскатистый хохот мужчины, призывный смех женщины, улыбка ребенка, кривая усмешка бродяги, сверкание зубов, блеск глаз, шутка, веселье... И вдруг все завершается горьким, выстраданным, леденящим душу сарказмом.

На девятом десятке жизни Хальс создал портреты попечителей и попечительниц Гарлемской богадельни. Здесь нет ни радуги цвета, ни света, ни воздуха. Истина не любит украшений. На утратившем прозрачность фоне, заставляющем вспомнить о затхлой, пропитанной сырыми испарениями атмосфере подземелий, в нелепых позах покачиваются образы — призраки стариков. Вот в кого выродились потомки бесстрашных гезов. И мы слышим обращенное к потомкам завещание Хальса: «Не верьте им — сытым, добропорядочным, бережливым, скромным, занятым благотворительностью и... торговлей живым товаром!» Гуляка, весельчак, жизнелюб, величайший оптимист, Хальс стал

скептиком, пессимистом, обличителем. Он сумел разглядеть истинное лицо действительности.