Индивидуализм и персонализм

Личности свойственна озабоченность собственной целостностью. Вполне естественно, что в этом контексте рождается мысль о том, что человек может развить собственное внутреннее богатство на путях предельного обособления.

Однако ранее уже отмечалось, что специфика личности — в ее открытости. Она неисчерпаема, восприимчива, беспредельна. Здесь внутри персоналистской традиции возникает противостояние двух, казалось бы, однопорядковых понятий. Дело в том, что персонализм, т.е. культивирование личности, может возникнуть только на базе индивидуализма, признания за человеком возможности быть собой и вести отсчет жизненным событиям с собственной точки зрения. Но персонализм не тождествен индивидуализму.

Индивидуализм и эгоизм

Термин «индивидуализм» может быть использован в разных смыслах. Он может быть противопоставлен альтруизму, который со времен Огюста Конта (1798—1857) обозначает конкретную направленность мыслей и действий, лишенных себялюбия. Индивидуализм способен противостоять коллективизму. Наконец, в нашем изложении можно проследить несовпадение индивидуализма и персонализма.

Противостояние индивидуализма и коллективизма рассмотрено в работе К. Поппера «Открытое общество и его враги». Он анализирует платоновское требование, согласно которому индивид должен подчиняться требованиям целого, будь то вселенная, город, род, раса или другой коллектив. «Коллективизм апеллирует к различным чувствам, например, к стремлению принадлежать группе или роду, а также выражает моральное требование альтруизма и отсутствие себялюбия или эгоизма. Платон полагает, что человек, который не может поступиться своими интересами ради целого, себялюбив»1.

По мнению К. Поппера, коллективизм не противоположен эгоизму и не тождественен альтруизму или отсутствию себялюбия. Индивидуалист может одновременно быть альтруистом: не исключено, что он готов пожертвовать собой, чтобы помочь другим людям. Отождествление индивидуализма с эгоизмом вооружает Платона мощным средством как для защиты коллективизма, так и для нападок на индивидуализм. К. Поппер раскрывает в своей работе, как сложилось такое воззрение.

Вместе с тем К. Поппер показывает, что индивидуализм может объединяться с альтруизмом. Индивидуализм стал основой нашей западной цивилизации. Это — ядро христианства («возлюби ближнего своего», — сказано в Священном Писании, а не «возлюби род свой»). Это относится ко всем этическим учениям, которые получили развитие в нашей цивилизации и ускорили ее прогресс. Основное — практическое учение И. Канта («всегда относись к другому человеку как к цели, а не как к простому средству достижения своих целей»). По словам К. Поппера, ни одна другая мысль не оказала столь мощного влияния на нравственное развитие человечества.

В философии эпохи Просвещения стремление человека к собственному счастью находило больший отклик, чем у Канта, например у Гельвеция. В современной философии эта тенденция наиболее радикальное выражение нашла у Макса Штирне- ра (1806—1856) и Фридриха Ницше. Но хотя они осуждают Кальвина и Канта, все же согласны с ними в том, что любовь к другим и любовь к себе — не одно и то же. Любовь к другим они осуждали как слабость и самопожертвование, в противовес чему выдвигали эгоизм и себялюбие (которые они тоже путали между собой, не проводя между ними различия) как добродетель.

По мнению Э. Фромма, мысль о том, что эгоизм есть изначальное зло и что любовь к себе исключает любовь к другому, не ограничивается лишь рамками теологии и философии, но стала избитой идеей, внушаемой дома, в школе, в кино, в книгах, всеми способами социального внушения. «Не будь эгоистом» — эта сентенция внушается миллионам детей из поколения в поколение.

Не быть эгоистичным означает не делать того, что хочешь, отказаться от собственных желаний в угоду авторитету. За исключением некоторых очевидных моментов выражение «не будь эгоистом» означает не любить себя, не быть собой, а подчинить себя чему-то более важному, чем ты сам, какой-то внешней силе или внутренней принудительной силе — «долгу». Формула «не будь эгоистом» стала одним из самых мощных средств подавления спонтанного и свободного развития личности. Под давлением этого лозунга от человека требуют постоянно жертвенности и полного подчинения: только те действия неэгоистичны, которые совершаются не в пользу индивида, а в пользу кого-то или чего-то внешнего по отношению к нему.

Однако мысль о том, что эгоизм и индивидуализм стали основой всеобщего благоденствия, оказалась краеугольным камнем в построении общества всеобщей конкуренции. Странно, что два таких, казалось бы, несовместимых принципа («эгоизм — это плохо», «блюди свою выгоду») могут проповедоваться в одной и той же культуре. Эта несовместимость двух принципов порождает у людей чувство некоторого замешательства.

Представлением о том, что любовь к себе тождественна эгоизму и несовместима с любовью к другим, пронизаны теология, философия и обыденное сознание. Эта мысль рационализирована в научном языке теории нарциссизма. Нарциссизм — это любовь, влюбленное отношение к самому себе. Слово происходит от имени Нарцисса, прекрасного юноши, который, глядя на свое изображение в воде, влюбился в самого себя. В концепции 3. Фрейда предполагается, что у каждого человека есть некоторое неизменное энергетическое богатство любви. Австрийский психиатр называет эту энергию «либидо». У младенца все либидо направлено на самого себя. Эту стадию Фрейд называет «первичным нарциссизмом». По мере развития ребенка либидо смещается с себя, своего «Я» на другие объекты.

Однако возможна такая ситуация, когда нормальное развитие нарушается, либидо отвращается от объектов и вновь обращается на «Я». Это называется «вторичным нарциссизмом». Согласно Фрейду, чем больше любви я направляю на объекты, тем меньше ее остается для самого себя и наоборот.

Оценивая наследие Фрейда, Э. Фромм ставит вопросы: поддерживается ли психологическими наблюдениями мысль о том, что существует фундаментальное противоречие между любовью к себе и любовью к другим и что между ними возможно такое состояние чередования, т.е. при наличии одной неизбежно отсутствует другая? Верно ли, что любовь к себе то же, что и эгоизм, или они противоположны? Не оказывается ли эгоизм современного человека на деле обнаружением любви к себе как к личности, со всеми ее интеллектуальными, эмоциональными и чувственными возможностями? Тождествен ли эгоизм себялюбию или он обусловлен как раз отсутствием последнего?

Фромм полагает, что утверждение собственной жизни, счастья, развития, свободы, — все коренится в способности человека любить, т.е. в заботе, уважении, ответственности и знании. Если человек в принципе способен на продуктивную любовь, он способен и на любовь к себе. Если же он может любить только других, он вообще не способен на любовь.

Эгоист заинтересован только в себе самом, в своих желаниях, знает только одно удовольствие — брать, а не давать. На мир он смотрит с точки зрения того, что он может взять от него. Он не испытывает ни интереса к нуждам других, ни уважения к их личностному достоинству. Он не видит ничего вокруг, кроме себя. Всех и вся он оценивает только с точки зрения их полезности для себя. Он по природе не способен любить.

Так не доказывает ли это неизбежную несовместимость любви к другим и любви к себе? Так оно и было бы, будь эгоизм и себялюбие одним и тем же, но это допущение совершенно ложно, оно-то и привело, по мнению Фромма, к столь многочисленным ошибочным решениям данной проблемы. Любовь к себе и эгоизм не только не тождественны, они диаметрально противоположны.

Эгоист все время чувствует себя несчастным и озабочен тем, чтобы урвать у жизни то, что принесло бы ему какое-то удовлетворение, но парадоксальным образом сам же и мешает этому. Складывается впечатление, что он слишком заботится о себе, на самом же деле все это оказывается лишь безуспешной попыткой, с одной стороны, скрыть, спрятать, а с другой — восполнить, компенсировать именно эту безуспешную заботу о самом себе. Фрейд утверждал, что эгоистическая личность нарциссична, ибо отказалась от любви к другим и всю свою любовь обратила на самое себя. В действительности же эгоисты не способны любить других, но они не способны также любить и самих себя. Таким образом, индивидуализм (эгоизм) вовсе не всегда противостоит альтруизму.

Столь же сложны и преходящи связи между индивидуализмом и коллективизмом. Утверждение собственного «Я» рождает в конечном счете позицию непохожести на других в коллективе. Она рождает мысль о том, что все другие люди должны подчиниться гипертрофированному «Я». Вот почему, по мнению М.М. Бахтина, в истоках тоталитарных идеологий, т.е. неорганических форм коллективности, лежит своеобразный индивидуализм.

Суррогаты всеобщности рождают коллективный эгоизм, т.е. переплавляются в индивидуализм. «Наивная же индивидуальность с ее неоправданной гордостью, с ее перенесением ответственности на “другого”, с присвоением его прав, вся зиждется на уверенности в хоровой поддержке, убрав которую, мы тем самым обескровим и сам этот тип индивидуализма. Именно таков буржуазный индивидуализм — в его истоке лежат органические формы коллективизма»[210].

Так сходятся крайности различных тенденций. Индивидуализм — это философская, идеологическая оценка жизни отдельного человека как более значимой, нежели деятельность больших ассоциаций и общества в целом.

Персоналистская традиция в своем последовательном развитии отвергает тотальную автономию человека. «Вступая в общество, — пишет А. Шопенгауэр, — нам приходится отрекаться от 3/4 своего «Я», чтобы сравниться с другими»[211]. Истинный, глубокий мир, по его мнению, обретается в изоляции, в уединении. Человек может находиться в совершенной гармонии только с самим собой — таков вывод. Чтобы подчеркнуть самодостаточность личности, ее отчужденность от других, Шопенгауэр уточняет: достичь такой гармонии нельзя ни с другом, ни с возлюб

ленной[212]. Немецкий философ мыслит развертывание субъективности через разъединение с «другими».

Читая Бахтина, трудно отделаться от впечатления, что он полемизирует непосредственно с Шопенгауэром. Русский философ задумывается именно над этой проблемой: что произойдет с личностью, которая намеренно изолирует себя? Удастся ли ей воплотить идеал тотальной одинокости? Или вопреки тому, что сказано у Шопенгауэра, как раз последовательное выстраивание собственного индивидуального мира неукоснительно рождает диалог?

Эту же мысль развивает и Н.А. Бердяев: «Личность, по существу, предполагает другого и другое, но не «не Я»2. Идея личности постепенно переходит в отвержение индивидуализма, в представление о том, что есть нечто выше самой личности.