Издержки персонализма

Тоталитарный режим, использующий диктатуру для подавления всякого инакомыслия, личностного своеобразия, как показывает опыт истории, не способен обеспечить ни долговременной социальной динамики, ни собственной стабильности.

Мы осознаем сегодня, что всякое общественное установление, будь то закон, традиция или социальный институт, должно поверяться интересами личности. Идеальное человеческое общежитие может создаваться, судя по всему, на предельном учете особости каждого индивида, его разума, воли и чувств, всей человеческой субъективности. Пренебрежение к слезе ребенка или к голосу, который «тоньше писка», оборачивается драмой или даже трагедией для других. Общество — это равнодействие индивидуальных устремлений. Навязывание воли, парализующей «всех прочих», идеологии, безразличной к личности и фанатически отвергающей «чуждые» ценности, неизменно сопряжено в панораме длящейся истории с возмездием.

«Общество может строиться либо снизу вверх, — отмечает отечественный критик и философ Борис Кочубей, — от человека, его уникальной личности к группе, гражданскому обществу и, наконец, к государству и объединяющей его идее, либо сверху вниз — от государственного аппарата через генеральную идею по иерархии “демократического централизма” вплоть до каждого из “винтиков”. Второй вариант неоднократно испробован, не рискнуть ли наконец на первый»1.

Идея суверенности личности легко усваивается общественным сознанием. В сфере изреченного слова мы уже отметили, что каждый человек самобытен. Но уникальность, незаменимость личности оказывается для нас проблематичной, как только мы сталкиваемся с инакомыслием, с нестандартным поведением. Вот неформалы, странные, раздражающе агрессивные...

Свобода нередко оборачивается хаосом. Возможность выбора превращается в собственную противоположность. Когда у человека множество альтернатив, это тоже становится бедствием. Информационный «содом» в России стал уже притчей во языцех... «Общество, разбредающееся по закоулкам личных проблем выживания, вряд ли дорастет до способности поставить общественное мнение над интересами прослоек, борющихся за власть. Поэтому за общественное мнение зачастую выдается тенденциозная “подборка” мнений, произведенная какой-либо группой, имеющей доступ к “микрофону”»1.

Безусловный приоритет личности, человеческих ценностей... Но вместе с тем в общественном сознании наметилась тревожная тенденция: персоналистская идея доводится до абсурда, освобождается от нравственных критериев, от размышлений о природе человека и его предназначении. Едва ли не полностью игнорируется огромный религиозный и философский опыт постижения человека.

В ряде публикаций говорится о личности без малейшей попытки войти в сферу философско-антропологического размышления. Возникает малопривлекательный образ человека, выпавшего из лона человечества. Маячит угроза диктатуры индивида, готового отстаивать собственное своеволие в толпе, внутри человеческого скопища.

Вот выступает по телевидению известный философ. «Все должно быть подчинено человеку, — вещает он, — и общество, и церковь, и Бог». Даже в безбожном атеистическом сознании, начисто отвергающем сверхъестественное, не мог, мне кажется, родиться такой затейливый изгиб мысли: Бог подчинен человеку. Такого индивида, в распоряжении которого оказались силы небесные, начинаю страшиться...

И оказывается, не зря... Уже цитированный нами Б. Кочубей, рассуждая о странном понятии «превышение пределов обороны», прямо спрашивает: «Почему же я не имею права убить того, кто посягнул на мою личность, мою честь и мое имущество?» Обратите внимание, сколь изящно право оказать сопротивление насильнику подменено здесь заповедью «убий».

Процитируем еще раз оппонента: «Все вне- и надличностные ценности могут играть колоссальную роль в развитии человека и общества, но лишь постольку, поскольку осознается их вторичный, второстепенный характер по отношению к ценности отдельного человека».

Остановимся и поразмышляем. О какой жизненной ориентации идет речь? Действительно ли соотнесенность личности со святынями человеческого рода носит столь условный характер?

Никто, разумеется, не оспаривает суверенности личности. Но не станут ли люди, освобожденные, как выражается Кочубей, от «абстрактных идей» в порядке самообороны убивать друг друга? Неужели универсальная заповедь «не убий» носит надличностный или внеличностный характер и поэтому легко может быть отброшена в сторону? Не оборачивается ли такой ход мысли языческим своеволием?

Персоналистская философия, обосновывающая суверенитет личности, не может отвлечься, я думаю, от вопроса о том, каковы собственные пределы человека, в чем черпает он основы нравственности, что питает его волевые импульсы. Если мы решили вернуть нашему мышлению антропологическое измерение, то начинать следует, видимо, не с культа индивида, не с безоговорочного признания его самоуправства, а с осмысления человеческой сущности. Всякий иной подход к проблеме, как это ни парадоксально, может обернуться новой деспотией.

Возвращая человеку его достоинство, его право строить мир по собственным меркам, нельзя, на мой взгляд, не видеть опасности скороспелого вывода: «Индивид превыше всего».

Не надо, допустим, доказывать, что в основе философии

Н.А. Бердяева лежит идея личности. Критикуя М. Штирнера, русский мыслитель отмечал: «Он признал “единственного”, не имея на это никакого права, без всяких на это оснований. Ибо поистине его “единственный” лишен всякой реальности, “единственный” обобран, голым и нищим пущен по миру. “Единственный” лишен реальности “я”, реальности личности. Ибо личность есть онтологическая реальность, она входит в иерархию онтологических реальностей. Личность предполагает реальность других личностей и реальностей того, что выше и глубже ее. Личности нет, если нет ничего выше ее»1.

Возможно, это выглядит парадоксом: ставить во главу угла философской рефлексии личность и в то же время утверждать, что она не может быть последней инстанцией человеческого бытия: «личности нет, если нет ничего выше ее». Однако несомненно, что внутри персоналистской традиции антропоцентрическое самообожание индивида оказывается зачастую бессмысленным и малопродуктивным. Добро в человеке всецело зависит от его свободного подчинения высшему началу.

Ценность личности во многом соразмеряется с совокупным духовным опытом человечества. Можно сказать без преувеличения, что в христианском сознании человек постоянно соотносит себя с надмирным, всечеловеческим. Условием духовности личности в христианстве служит исполнение Христовых заповедей, которые и оцениваются нами как выстраданные человеческим родом. Внешне они предстают перед человеком как совокупность надличностных запретов. Но без учета этой универсальной практики индивид действительно, как подметил Бердяев, обобран и нищ. Ведь личность сама по себе тотальность, в ней воплощена своеобразная соборность, иначе говоря, слышны голоса других людей. Она невозможна без вселенского, надмирного, осмысления человеческого бытия.

Не убивай! Не прелюбодействуй! Не кради! Возлюби ближнего своего! Не сотвори себе кумира! Эти заповеди рождены не опытом одной жизни.

Человек входит в человечество не в качестве изолированной и обособленной фигуры, он не может перескочить через определенные ступени бытия, собственные ценности он черпает из арсенала культуры. Вот почему, на мой взгляд, возникло понятие общечеловеческих абсолютов. Ведь понятие «человеческие ценности» в известной мере бессодержательно. Статус «человеческий» имеет любая ценность, любая жизненная ориентация.

В работе «Проблемы поэтики Достоевского» Михаил Михайлович Бахтин (1895—1975) написал: «Человек никогда не найдет всей полноты только в себе самом»1. Это означает, что выбор ценностных ориентации вовсе не предполагает предельного отвержения любой воли другого человека или другого коллектива.

Ведь у русского философа речь идет вовсе не о том, что каждый человек зависит от другого, не о формуле социальности. Мысль эта— открытие экзистенциальной, персоналистской философии. В ней ключ прежде всего к человеческому бытию. Оно зыбко, прихотливо, легко поддается деформации. Чтобы сохранить себя, ощутить окликнутость бытием, надо впитать в себя живые взволнованные голоса других...

Человеческое бытие хрупко, но стойкость его зависит от душевной и умственной отзывчивости людей. Услышать голос! Далекий, возможно, предельно слабый и даже чуждый. Но такой нужный мне лично как весть полноправного сознания. Войти в мир другой человеческой вселенной. Ощутить посторонний голос как особую точку зрения на мир и на самого себя, как бытие другого человека.

Но не выглядят ли эти рассуждения предельно абстрактными, когда речь идет о пределах самообороны? Вы слушаете чужой голос, проникаетесь иной судьбой, а вас, попросту говоря, раздевают... Причем здесь христианские заповеди? Преступность душит общество, как ее одолеть? Вопрос о том, что законы надлежит привести в соответствие с реальной практикой, само собой, не подвергается здесь сомнению. Если человек, обороняясь, нанес преступнику урон или случайно убил его, общество не может карать его как злонамеренного душегуба. Но ведь речь идет совсем о другом — о праве личности на основе презумпции ее самоценности. В условиях, когда правоохранительные органы бездействуют, а христианское сознание едва ли не вытравлено, сколь соблазнительной выглядит идея самосуда. Меня хотели убить, но я опередил нечестивца. Он преступил дозволенные пределы, преступлю и я. Так утвердится наконец порядок. Однако бережным отношением к жизни, к уникальности личности здесь и не пахнет...

В том-то и дело, что персоналистская традиция, задумавшись над предназначением человека, выдвигает перед ним определенные нравственные императивы, соразмеряет его поступки с общечеловеческими целями. Свобода трагична. Она ставит человека перед выбором, потому что основана на нравственном законе, а не на игре страстей. Личность отнюдь не стремится к самоутверждению и не пытается навязать общественной организации своекорыстные интересы.

Однако стоит ли сегодня проводить различие между персонализмом и индивидуализмом, между свободой и своеволием? Не актуальнее ли, учитывая недавнее прошлое страны, отбрасывать все надличностное? Почему не отдать предпочтение индивиду, если ущербность тоталитарных структур стала очевидной? Кому-то может показаться, что автор хочет вернуть социальную мысль в традиционное патерналистское государственное русло. В самом деле, названная проблема возникла не сегодня. В наши дни своеволие превратилось в грозный симптом...

Вряд ли кто заподозрит Надежду Яковлевну Мандельштам в приверженности к тоталитарному мышлению. Но именно ей принадлежит статья «Свобода и своеволие». В ней отмечается, что своеволие, исследованное Достоевским, губит не только своевольца, но растлевает все вокруг, выжигает почву, несет всеобщее уничтожение. Разрушение и самоуничтожение — неизбежные следствия своеволия. По мнению Н.Я. Мандельштам, история первой половины XX столетия, представленная как разгул своеволия, отказавшегося, как ему положено, от всех ценностей, накопленных человечеством, является прямым следствием гуманизма, потерявшего религиозную основу.

Осудив практику тоталитаризма, мы, однако, не избавились от «болезни своеволия». Более того, мы сделали из недавнего опыта парадоксальные выводы. Кое-кому мнится, что, сняв с индивида «надчеловеческое бремя», мы построим гуманное общество. А вот предостережение Н.Я. Мандельштам: «Если исторический опыт нашей эпохи не поможет людям положить конец воинствующему своеволию, останется только совершить последний и логический шаг — самоуничтожение»[213].

Своевольный индивид наших дней отказывается признавать право, если оно не выражает его вожделений. Под видом культа человека он отвергает все, что не совмещено с его собственным жизненным пониманием. В социальной организации ему грезится только насилие над ним. В чужой нации он клеймит странные обычаи и опасную кровь. В христианских заповедях он усматривает абстрактную мудрость, совершенно непригодную для повседневности.

Своевольцы, как подчеркивает Н.Я. Мандельштам, объявили культ человека и в результате растоптали его. Они ухватились за человекобожие, против которого предупреждал Ф.М. Достоевский[214]. Но если не своевольный индивид, то значит вновь деперсонализированные государственные структуры? Нет, от своевольца к личности нет прямого пути, ибо своеволие — порождение индивидуализма, свобода — торжество личности...

* * *

Только зрелое философско-антропологическое сознание замечает разницу между свободной личностью, вобравшей в себя универсальный опыт человечества, и тем, кто возвеличил себя и свою волю, вытравив из своей души высшее начало, абсолютизировав собственные вожделения. Человеческое, следовательно, в значительной степени можно оценивать как всечеловеческое...

Литература

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1979. Бердяев Н.А. Философия свободного духа. М., 1994.

Гоготишвили Л.А. Варианты и инварианты М.М. Бахтина // Вопросы философии. 1992. № 1.

Гуревич П. С. Проблема Другого в философской антропологии М.М. Бахтина // М.М. Бахтин как философ. М., 1992.

Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1990.

Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М., 1990.              ,              /

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1991.

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. М., 1989.

Контрольные вопросы

1. В чем различие индивидуализма и коллективизма?
2. Всегда ли правомерно противостояние эгоизма и альтруизма?
3. Правильно ли утверждение «люби других, а не себя»?
4. В чем отличие эгоизма от себялюбия по Фромму?
5. Вступая в общество, отрекается ли человек от своего «Я»?
6. Что такое общечеловеческие ценности?
7. Почему тоталитаризм обречен?
8. Как раскрыть формулу «индивид превыше всего»? ,
9. Откуда взялись универсальные заповеди?
10. Почему человек не найдет всей полноты только в себе сЦг мом? Что такое «болезнь своеволия»?             

Темы самостоятельных и контрольных работ

1. Противопоставление индивидуализма и альтруизма.
2. Первичный и вторичный нарциссизм, по 3. Фрейду, у
3. Коллективный эгоизм.
4. Изоляция личности.
5. Деспотическая опека над личностью.
6. Универсальные ценности.
7. Идея суверенности ЛИЧНОСТИ.
8. Индивидуализм и персонализм.