б) Интерес к прекрасному в природе и искусстве  

Здесь Кант высказывает свои сокровенные мысли 15. То, ради чего он, исходя из «независимого от всякого интереса удовольствия», задается вопросом об интересе к прекрасному,— это никоим образом не искусство, как следовало бы ожидать. Мы из учения об идеале красоты сделали вывод о преимуществе искусства перед пре&красной природой; Кант же, напротив, подчеркивает ¦(§ 42) преимущество красоты природы перед красотой искусства. Красота природы обладает преимуществом не только для чистого эстетического суждения, выявляя то, что прекрасное вообще основывается на целесообразности представляемых вещей для нашей способности к позна&нию; это столь явно в природно-нрекрасном в силу того, что у него нет содержательного значения, и, следователь&но, суждение вкуса выказывается в своей неинтеллектуа- лизованной чистоте.

Здесь отказ от эстетики совершенства наиболее полно смыкается с нравственной значимостью прекрасного в при&роде. Именно потому, что в природе мы не встречаем цели в себе, но тем не менее находим красоту, то есть целесообразность, служащую нашему удовольствию, при&рода содержит в себе «намек» на то, что мы представ&ляем собой действительно конечную цель творения. Отход от античного космического мышления, в рамках которого человеку было отведено особое место во взаимо&связи всего сущего, а каждому сущему задана цель со&вершенства, придает миру, переставшему быть прекрасной упорядоченностью абсолютных целей, новую красоту, делая его целесообразным для нас. Он становится «природой», невинность которой состоит в том, что она ничего не знает о человеке и его суетных стремлениях. Но одновременно ей есть что нам сказать. В аспекте идеи интеллигибельного определения человечества при&рода, будучи прекрасной природой, обретает язык, обра&щенный к нам.

Разумеется, значимость искусства основывается также и на том, что оно нам говорит, представляя человеку его самого в его нравственно предназначенном сущест&вовании.

Само по себе это верно. Но сколь бы впечатляющей ни была завершенность этого кантовского хода мысли, все же феномен искусства здесь рассматривается в мас&штабе, для него не предназначенном. Можно предложить и обратное решение. Преимущество прекрасного в при&роде перед прекрасным в искусстве — это всего лишь оборотная сторона того, что природно-прекрасному недо&стает определенной способности выражения. Тем самым можно, напротив, усмотреть преимущество искусства пе&ред прекрасным в природе в том, что язык искусства — это язык, предъявляющий требования, не предлагающий свободного и неопределенного истолкования по настрое&нию, но обращенный к нам со значимой определенностью. Чудо и тайна искусства состоит в том, что эта опре&деленная принудительность тем не менее не сковывает наш душевный мир, а по-настоящему раскрывает сво&бодное пространство для игры наших познавательных способностей. Кант был совершенно прав, когда он гово&рил 16, что искусство должно казаться нам природой, то есть нравиться, как природа, чтобы за ним не уга&дывалась принудительность произвольных правил. Мы не обращаем внимания на преднамеренное совпадение изображения со знакомой нам действительностью, мы не смотрим, на что оно похоже, не измеряем уже хо&рошо известной нам мерой смысл его притязаний — напротив, эта мера, «понятие» эстетически расширяются до бесконечности 17.

Определение Кантом искусства как «прекрасного пред&ставления о вещи» 18 соответствует истине в той сте&пени, в какой даже безобразное становится прекрасным в художественном изображении.

Нельзя отрицать, что учение об эстетических идеях, через изображение которых художник бесконечно рас&ширяет данное понятие и приводит в движение свобод&ную игру душевных сил, предстает сегодняшнему чита- телю в невыгодном свете. Создается впечатление, что эти идеи присоединяются к уже введенному понятию, как атрибуты божества — к его изображению. Традицион&ное приписывание более высокого ранга рациональному понятию, а не недемонстрируемому эстетическому пред&ставлению столь сильно, что даже у Канта возникает ложная иллюзия предшествования понятия эстетической идее там, где, однако, вообще ведущая роль в игре способностей отводится не рассудку, а воображению 9. Теоретик искусства и помимо того найдет достаточно свидетельств, подтверждающих, что Канту с трудом удавалось согласовать свою руководящую точку зрения с внепонятийностью прекрасного, которая к тому же гарантирует его общеобязательность, не принимая, хотя бы и непроизвольно, приоритет понятия.

Основная линия его рассуждений, однако, свободна от подобного недостатка и выказывает впечатляющую последовательность, которая находит свое завершение в функции понятия гения при обосновании искусства. Не обращаясь к более подробной интерпретации этой «спо&собности изображения эстетических идей», можно все же уяснить, что здесь Кант ни в коей мере не остав&ляет своей трансцендентально-философской постановки вопроса и не уклоняется на обходные пути психологии художественного творчества.