НЕБОЛЬШОЕ ЛИЧНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

В конце прошлого года, живя в ссылке, я получил несколько заявлений, частью анонимных, частью с подписями, приглашавших меня оставить ссылку, ехать за границу и принять участие в только что возникшем тогда органе «русской радикальной революционной партии» «ВпередЬ1.

В особенности этим средством нельзя игнорировать, когда оно употребляется не так, как следует. При нецелесообразном употреблении оно приносит несравненно большую сумму вреда, чем та сумма пользы, которую оно могло бы принести при употреблении целесообразном. В последнем случае все, что оно может сделать,— это натолкнуть несколько юношей на практическую революционную деятельность, разъяснить им пути и способы этой деятельности, вызвать в обществе сознание своего недовольства существующим порядком.

Я был, конечно, далек от мысли, что своим участием в журнале могу что-нибудь прибавить к обширным науч-ным знаниям и литературному таланту лица, взявшего на себя ведение дела. Я знал, что лицо, заведующее редак-цией, человек весьма сведущий в сфере математических, философских и исторических знаний, но что он весьма мало сведущ в сфере тех практических вопросов, тех насущных интересов, которые занимают и волнуют нашу молодежь.

Он по возрасту человек другого поколения, поколения сороковых годов, поколения отцов; поколения «детей», поколения той новой молодежи, которая выработалась под влиянием общественных условий, непосредственно предшествовавших крепостной реформе, и которая с таким шумом выступила на сцену в начале шестидесятых годов,— этого поколения он не знает, а если и знает, то знает, так сказать, теоретически, по слухам и по книжкам. Сам он никогда среди него не вращался, никогда не жил одной с ним жизнью. Он всегда стоял особняком от него3. Происходило это частью от общего направления его занятий, слишком отвлеченных и слишком мало гармонировавших тогдашнему настроению нашего общества, и в особенности с настроением нашей молодежи; частью же от того положения, которое он занимал среди наших литературных партий. По какой-то странной случайности он по- стоянно держался около лагеря журналов с несомненно реакционной окраской, журналов ненавистных и антипатичных молодежи; его специально научные работы помещались в официальных, правительственных изданиях, его философские и исторические этюды печатались рядом с полицейскими инсинуациями ex-жандармов Громеки, фигурировавшего недавно в роли седлецкого палача, «милого мальчика» Альбертини и иных наездников из клики заматорелого в реакционерстве и всякого рода эксплуататорстве старика Краевского4.

Только в конце шестидесятых годов, когда правительственный гнет достиг, казалось (т. е. казалось тогда, теперь нам это не кажется), своего апогея, когда царские палачи, обрызганные кровью мученика Каракозова, потеряли всякий стыд и впали в какое-то полицейское бешенство,— только в эту несчастную эпоху реакционного безумия, эпоху диких сатурналий распоясавшегося деспотизма, холодные и натянутые отношения между теперешним редактором «Вперед!» и молодежью начали несколько изменяться.

Он оказался в числе «пострадавших»; он сделался одною из жертв ослиной реакции6, и этого для молодежи было довольно.

За одно это молодежь была готова все простить, все забыть. Она стала относиться к нему с некоторым доверием, но тогда он сам уже был оторван от нее. Он был сослан, потом жил за границей, затем очутился во главе «русского революционного органа», органа, объявившего себя представителем «радикально-революционной молодежи». Где же и когда же он мог узнать эту молодежь? Нигде и никогда.

Этому-то недостатку практического знания молодежи я и приписывал первые пе совсем удачные шаги новорожденного органа. Мне казалось, что человек, никогда ни в теории, ни на практике не занимавшийся революционным делом, не может быть верным представителем революционной партии, вот почему и журнал, во главе которого он стоит, не может попасть в унисон с общим направлением этой партии, вот почему между ним и ею (или по крайней мере некоторыми ее фракциями) сейчас же возникли недоразумения, холодные, даже враждебные отношения. Вот почему нашлись в ней люди, которые с первого же раза бросили ему в лицо обвинение в измене и предательстве, а некоторые заподозрили его даже в сношениях с III Отделением7.

Верно или неверно было мое объяснение, но я находил его тогда вполне правдоподобным и потому думал, что каждый честный человек, признающий пользу журнально- революционной пропаганды и не занятый никакими другими более серьезными работами, что каждый такой человек,— если только он может пополнить пробелы редакции по части знания нашей революционной молодежи,— может и должен это сделать. Я полагал, что я мог, следовательно, и обязан был это сделать.

В течение всей своей литературной деятельности я постоянно вращался среди нашей молодежи, среди наших «детей».

Эту-то опытность я и предложил издателю журнала «Вперед!», ею-то я и думал быть ему полезен.

Меня встретили в Цюрихе с радостью, мои предложения приняли. Мне н на ум тогда не приходило определять какими-нибудь формальными договорами мои отношения к редактору, мое право на контроль и вмешательство в дела журнала, в его направление. Однако, чем больше я сбли- жался с редакцией, тем больше я замечал, что расхожусь с нею по некоторым весьма существенным вопросам, касающимся революционной деятельности молодежи, что я расхожусь с нею во взглядах на самую эту молодежь и на те задачи, которые должен иметь в виду русский революционный журнал.

В то же время, ознакомившись с организацией журнала, я увидел — и увидел к немалому моему удивлению,— что в основе ее лежит принцип единоначалия, что только одно лицо — полный хозяин дела, только оно одно имеет решающий голос, что все остальные участники могут лишь подавать свои мнения, но не более. Подобная организация, несправедливая вообще, в журнале анонимном становится возмутительно несправедливой. В анонимном журнале ответственность за направление его падает в одинаковой мере на всех лиц, принимающих в нем постоянное участие.

Но не с одной только теоретической точки зрения я не мог допустить принцип единоначалия; я особенно не могу допустить его с точки зрения чисто практической. Ведь это значило бы предоставить ведение всего дела, дела, близкого каждому революционеру, дела, в успехе которого заинтересована вся молодежь, одному лицу, и притом лицу, по всем своим прецедентам весьма мало внушающему к себе доверие как к революционеру. Я отдаю полную справедливость талантам и знаниям этою лица, и, если бы дело шло о каком-нибудь издании вроде энциклопеди-ческого словаря8, я бы не стал спорить против его едино-властия. Но в деле издания революционного журнала я самым положительным образом восстаю против него. Я самым положительным образом отрицаю его компетент-ность в решении практически революционных вопросов, в определении истинных потребностей и желаний нашей молодежи, в уяснении ее программы и т. п., потому что я знаю, что эти вопросы лежат совершенно вне сферы его обычных умственных занятий, вне сферы его знаний, вне сферы его житейской опытности.

Само собой понятно, что мои отношения к редакции должны были измениться: прежде всего я пожелал определить их точно и ясно.

С этой целью я составил записку, в которой изложил свой взгляд на те общие требования, которым должна удовлетворять, по моему мнению, программа русского революционного журнала9. При словесных объяснениях, возникших у нас по этому поводу, я достиг того, чего желал. Наши разногласия определились.

Оказалось, что мы расходимся в весьма существенных пунктах; однако я думал, что мы все-таки можем вместе работать, если только мы будем нести в журнале одина-ковые обязанности и пользоваться равными правами, т. е. если организация журнала изменится. Не желая совсем ставить этого вопроса на чисто личную точку и щадя по возможности самолюбие почтенного редактора, я пот-ребовал просто во имя справедливости, во имя сообра-жений чисто теоретических предоставление каждому постоянному сотруднику, сочувствующему журналу, ра-венства прав и обязанностей во всем, что касается литера-турной и экономической стороны издания.

Я поставил эти требования условием sine qua поп 10 моего участия в журнале.

Редакция отказалась принять мои условия, я отказался от сотрудничества, этим вполне и окончательно исчерпывался вопрос о наших личных отношениях. Но кроме этого личного вопроса тут был затронут другой вопрос, вопрос общий, вопрос, имеющий, по моему мнению, весьма существенное значение для всей нашей революционной молодежи, вопрос, тесно связанный с некоторыми основными пунктами ее революционной программы. Это — вопрос о задачах и целях русского революционного журнала, т. е. о задачах и целях революционной пропаганды вообще. Около него-то и вертелись все мои объяснения с редакцией; он-то и составляет предмет настоящего моего письма; потому-то я и счел возможным принять предложение некоторых из здешних моих друзей и обнародовать это письмо. Я думаю, что, с одной стороны, оно может послужить к выяснению существенных пунктов нашей ре- волюционной программы, с другой — бросит некоторый свет на отношение наиболее радикальных кружков нашей революционной молодежи к журналу «Вперед!», оно покажет сторонникам этого журнала, где следует искать истинные причины той холодности, того недовольства, которое проглядывает в этих отношениях. Оно покажет им, что для его объяснения им нечего ссылаться на невежество и легкомыслие русской молодежи, на недобросовестные интриги, на ковы11 каких-то враждебных партий и тому подобные призраки их собственной фантазии.