ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА «ВПЕРЕД!»

I

Я отказался от сотрудничества в вашем журнале, по-тому что вы отказались предоставить мне наравне с вами право решающего голоса в выборе и помещении статей, право контроля над общим направлением журнала .

Если бы я был во всем согласен с вашим журналом или, наконец, если бы я питал к вам, подобно теперешним вашим сотрудникам, безграничное личное доверие, если бы я видел в вас истинного и настоящего представителя рус-ской революционной мысли, я бы никогда не решился поднять вопрос о несправедливости принципа единонача-лия. Я бы охотно пожертвовал этим принципом практи-ческому интересу дела; я бы работал у вас; я бы предоставил в полное ваше распоряжение весь тот запас знаний и способностей, которыми я обладаю, и мне на ум бы не приходила мысль спорить о правах.

Но вы сами понимаете, что ни я и никто из молодежи шестидесятых годов не мог питать к вам подобного дове-рия. Мы все знали, кем вы былиг прежде чем сделались революционером. Мы знали, что вы половину своей жизни служили на службе у русского правительства, получая от него чины и награды; что вы никогда не мешались в «политику», никогда даже в теории не занимались вопросами, имеющими какое-нибудь непосредственное отношение к социальной революции.

Ваша мысль, постоянно занятая либо математическими формулами, либо метафизикой, либо философским созерцанием прошлого, была чужда живым вопросам дня.

В «медовый месяц» нашего либерализма, когда все общество увлекалось общественными вопросами, когда у всех лихорадочно бился пульс, когда даже философ Страхов сделался политиком12, вы и одни вы спокойно беседовали о задачах философии13. В то время, когда все честные, молодые, живые силы группировались около представителей нашей радикальной журналистики,— вы работали в лагере Краевского, стояли под знаменем, служившим символом рутины.

Имея за собой такое прошлое, вы не могли и не должны были рассчитывать на полное доверие с нашей стороны. Ваши настоящие заявления слишком резко противоречат всей вашей предшествовавшей жизни. Если бы вы были «флюгером», тогда другое дело, но ведь вы человек с твердыми, весьма ясно определившимися убеждениями. Как же это мог случиться с вами такой удивительный переворот? Как это вы вдруг из спокойного философа, из благонамеренного сотрудника старых «Отечественных записок» превратились в красного революционера, в редактора журнала, объявившего себя органом «ради- кально-революционной партии»? Такие метаморфозы всегда немножко подозрительны.

Не то чтобы я сомневался в вашей искренности, не то чтобы я не верил в действительность вашего превращения (чего на свете не бывает), но, не посетуйте на меня за откровенность, я не верю, я не могу поверить в его прочность. Мне кажется, что от старых привычек, от старых идеалов, вошедших в плоть и в кровь человека, нельзя так же легко отказаться, как от изношенного платья. Рано или поздно они пробьются наружу и смоют новые, навеянные извне убеждения.

Правда, вы моментально отказались от своего изобре-тения, чуть только увидели, что над ним смеются; вы на-писали другую программу (говорят даже, что была и третья), но и в вашем новом profession de foi14 сквозь революционные фразы сквозило далеко не революционное содержание. Да, наконец, самая поспешность, с которой вы меняли свои революционные professions de foi, не свидетельствовала ли она о шаткости и неустойчивости ваших революционных убеждений? Скажите же по совести, мог ли, имел ли я право доверять вам. Правда, вы несколько раз старались убедить меня, что ваши личные мнения не могут иметь существенного влияния на мнения редактируемого вами журнала, что хотя по своим приватным взглядам вы продолжаете стоять на точке зрения первой программы, но что это нисколько не мешает вам в качестве редактора революционного органа проводить в нем самые радикальные, самые революционные идеи. Таким образом, по вашим же собственным словам выходило, что вы изображаете собой некоторого рода двуипостась, первое лицо которой — философ, по-степеновец, либерал, верующий в прогресс, а второе- красный революционер, редактор органа «радикально- революционной партии». Но кто же мог мне поручиться, что первое лицо когда-нибудь не поглотит второе, что философ не зажмет рта революционеру и не заставит его плясать по своей дудке? Напротив, судя по двум первым книжкам «Вперед!», мне казалось, что это поглощение революции философией уже факт совершившийся.

В самом деле: вникните в сущность распространяемых вашим журналом идей и вы сами убедитесь, что они могут привести к торжеству всего, чего хотите, но только не к торжеству революции.

Да нужно ли еще вам в этом убеждаться? Мне кажется, что вы уж давно в этом убеждены и что именно потому-то вы и распространяете их.

II

Что подразумевает ваш журнал под словом революция? Народное движение, направленное к уничтожению существующего порядка вещей, к устранению тех исторически выработавшихся условий экономического быта, которые его давят и порабощают. Это слишком обще. Какое движение? Осмысленное, разумное, вызванное ясным сознанием принципиальных недостатков диких общественных условий, руководимое верным и отчетливым пониманием как его средств, так и конечных целей. Это сознание и это понимание должны быть присущими всему народу или по крайней мере большинству его,— только тогда, по вашему мнению, совершится истинная народная революция. Всякую другую революцию вы называете искусственным «навязыванием народу револю-ционных идей» (кн. I, «Наша программа»15). «Будущий строй русского общества,— гласит ваша программа,— осуществлению которого мы решились содействовать, должен воплотить в дело потребности большинства, им са-мим сознанные и понятые» (ib.).

Следовательно, революцию вы понимаете в смысле осуществления в общественной жизни потребностей большинства, им самим сознанных и понятых. Но разве это

будет революция в смысле насильственного переворота? Разве когда большинство сознает и поймет как свои потребности, так и те пути и средства, с помощью которых их можно удовлетворить, разве тогда ему нужно будет прибегать к насильственному перевороту? О, поверьте, оно сумеет тогда сделать это, не проливая ни единой капли крови, весьма мирно, любезно и, главное, постепенно. Ведь сознание и понимание всех потребностей придет к нему не вдруг.

Значит, ваша революция есть не иное что, как утопический путь мирного прогресса. Вы обманываете и себя и чи-тателей, заменяя слово прогресс словом революция. Ведь это шулерство, ведь это подтасовкаI

Неужели вы не понимаете, что революция (в обыденном смысле слова) тем-то и отличается от мирного про-гресса, что первую делает меньшинство, а второй — боль-шинство. Оттого первая проходит обыкновенно быстро, бурно, беспорядочно, носит на себе характер урагана, стихийного движения, а второй совершается тихо, медленно, плавно, «с величественной торжественностью», как говорят историки. Насильственная революция тогда только и может иметь место, когда меньшинство не хочет ждать, чтобы большинство само сознало свои потребности, но когда оно решается, так сказать, навязать ему это сознание, когда оно старается довести глухое и постоянно присущее народу чувство недовольства своим положением до взрыва.

17

2 П. Н. ТкачевИ затем, когда этот взрыв происходит,— происходит не в силу какого-нибудь ясного понимания и сознания и т. п., а просто в силу накопившегося чувства недовольства, озлобления, в силу невыносимости гнета,— когда этот взрыв происходит, тогда меньшинство старается только придать ему осмысленный, разумный характер, направляет его к известным целям, облекает его грубую чувственную основу в идеальные принципы. Народ дей-ствительной революции — это бурная стихия, все унич-тожающая и разрушающая на своем пути, действующая всегда безотчетно и бессознательно. Народ вашей рево-

люции — это цивилизованный человек, вполне уяснивший себе свое положение, действующий сознательно и целесообразно, отдающий отчет в своих поступках, хорошо понимающий, чего он хочет, понимающий свои истинные потребности и свои права, человек принципов, человек идей.

Но где же видано, чтобы цивилизованные люди делали революции! О, нет, они всегда предпочитают путь мирного и спокойного прогресса, путь бескровных протестов, дипломатических компромиссов и реформ — пути насилия, пути крови, убийств и грабежа.

Потому, повторяю опять, когда «большинство народа» дойдет до «ясного понимания и сознания» своих потребностей, тогда насильственный, кровавый переворот станет немыслим, тогда наступит та эра «бескровных революций» в немецком вкусе, о которой мечтал Лассаль16, идея которой лежит в основе современного западноевропейского рабочего движения, в основе немецкой программы Интернационала 17.

Буржуа и философы, палачи и эксплуататоры без осо-бенного страха и трепета созерцают отдаленную возмож-ность наступления подобной эры.

Даже нашему III Отделению, впадающему в умоисступление при одном слове революция, подобная революция — ваша революция, революция, обусловленная «ясным сознанием и пониманием большинством своих потребностей», не может быть страшной. Напротив, его прямой интерес состоит в том, чтобы пропагандировать ее идеи. С помощью такой пропаганды можно совсем сбить молодежь с толку, представляя ей действительную рево-люцию как искусственное навязывание народу несознан- ных и непрочувствованных им идей, как нечто деспотиче-ское, эфемерное, скоротечное и потому вредное; уверяя ее, что победа народного дела, что радикальный переворот всех существующих общественных отношеннй зависит от степени сознания народом его прав и потребностей, т. е.

от степени его умственного и нравственного развития, можно незаметно довести ее до убеждения, будто развивать народ и уяснять ему его потребности и т. п. — значит подготовлять не торжество мирного прогресса, а торжество истинной революции.

III

Ваш журнал именно и ведет такую пропаганду; он именно и стремится довести молодежь до такого убеждения, т. е., сам того не ведая и, вероятно, не желая, он служит целям и интересам III Отделения. Напрасно вы стали бы отрицать тот скрытый смысл, который вы при-даете слову революция^ напрасно вы стали бы уверять, будто вы никогда не защищали в вашем журнале пути мирных реформ, бескровного прогресса. Я зпаю, ваш журнал никогда не решится проповедовать открыто ваших идей; но они, если можно так выразиться, по-стоянно присутствуют в нем в скрытом состоянии; они придают ему известный цвет, известное направление; они составляют его дух. Я знаю — слово революция не сходит у вас с языка, но в душе вы ей не верите.

Да, вы не верите в возможность кровавого переворота! В противном случае вы не могли бы поставить его в зависимость от такого условия (сознание и понимание большинством его прав и потребностей), при котором он немыслим. Вы не могли бы сделать одним из основных и неизменных пунктов программы своего журнала положения: «Лишь тогда, когда течение исторических событий укажет само (?!) минуту переворота и готовность к нему народа русского, можно считать себя вправе призвать народ к осуществлению этого переворота» (кн. I, стр. 14, «Наша программа»). Кому это «можно считать себя вправе...» и т. д.? Вам? Но не нам.

Неужели вы не понимаете, что революционер всегда считает и должен считать себя вправе призывать народ к восстанию; что тем-то он и отличается от философа- филистера, что, не ожидая, пока течение исторических событий само укажет минуту, он выбирает ее сам, что он признает народ всегда готовым к революции. Нет, вы это понимаете, и потому-то вы и поспешили включить ваше положение в число основных пунктов про-граммы. Вы хотели этим дать понять, кому следует, что вас нельзя смешивать с настоящими революционерами, революционерами-практиками, что хотя вы и толкуете о революции, но совсем не о той, к которой они стремятся, что ваша революция совершенно особая, никому никакими опасностями в настоящем не грозящая, что она возможна лишь в отдаленном будущем, «когда течение исторических событий само укажет минуту», когда народ будет приготовлен к ней, т. е. поймет и сознает свои права и потребности.

Этим-то вашим неверием в возможность революции (т. е. революции настоящей, а не той призрачной, которой вы заменяете неблагозвучные слова мирный прогресс) объясняются ваши отношения к нашей революционной молодежи, советы, с которыми вы к ней обращаетесь, наконец ваши взгляды на задачи революционного журнала.

Кто не верит в возможность революции в настоящем, тот не верит в народ, не верит в его приготовленность к ней; тот должен искать вне народа каких-нибудь сил, каких-нибудь элементов, которые могли бы подготовить его к перевороту. Вы ищете этих сил в среде нашей интел-лигентной молодежи. Вы думаете, что эта молодежь должна отправиться в народ и «уяснить ему его потреб-ности, подготовить к самостоятельной и сознательной деятельности для достижения ясно понятых целей» (кн. I, стр. 14). Лишь следуя вашему совету, она, уверяете вы, «может считать себя действительно полезным участником в современной подготовке лучшей будущности России» (ib.).

Всякую другую революционную деятельность, не направленную к «уяснению и подготовлению» народа, вы считаете, таким образом, бесполезной. Конечно, с вашей точки зрения, вы правы. Ведь все другие революционные деятельности, до которых так падка наша молодежь, все эти агитации, демонстрации, заговоры и т. п.,— все это имеет своею целью вызвать то, что вы называете «искусственной революцией» (стр. 16). Ну, а вы хотите естественной, требующей предварительного «уяснения» и «подго-товления», наступающей по указанию «течения историче-ских событий». Гр. Шувалов, если бы он читал ваш жур-нал*, должен бы был вас поблагодарить за это остроумное разделение революций на естественные и искусственные.

Если вам удастся убедить молодежь в бесполезности последних и в необходимости первых, то III Отделению придется почить на лаврах. Деятели искусственных революций только ему и опасны, только с ними оно борется, только они причиняют ему всего больше хлопот и печалей. Ваша же «естественная революция» едва ли его особенно обеспокоит: в ее возможность оно верит, вероятно, ровно столько же, сколько вы верите в возможность революции «искусственной». Притом же ваши дальнейшие советы юношам должны убедить его, что «делатели есте-ственных революций» не будут ему слишком надоедать, что это будут люди солидные и терпеливые, привыкшие «в поте лица своего» подвизаться на поприще «саморазвития» и «самоперевоспитания», постоянно обогащающие себя «солидными и основательными знаниями». Какой же вред может произойти от таких благонамеренных подвижников?

«Лишь строгой личной и усиленной подготовкой, — говорите вы,— можно выработать в себе возможность (одну только еще возможность!) полезной деятельности среди народа».

«Лишь внушив народу доверие к себе, как к личности (а то еще как же?), можно создать необходимые условия подобной деятельности».

Оба эти положения вы признаете неизменными членами своего революционного символа веры (ваша программа, кн. I, стр. 16). Затем в статьях «Знание и революция» (кн. I) и «Революционеры из привилегированной среды» (кн. II)18 ваш журнал подробно развивает, в чем именно должна состоять эта «строгая усиленная подготовка» и это «внушение народу доверия к себе как к личности».

Общий смысл и заключительный вывод обеих статей таков: юноши, если вы хотите быть революционерами (в смысле т. е. «уясните л ей» и «подготовителей»), то прежде всего учитесь: «выработайте в себе критическую силу мысли правильными методами» (кн. I, стр. 225), «изучите специально какую-нибудь отрасль науки» (стр. 229), «обогатите свой ум серьезным и основательным знанием» (кн. II, стр. 148), «переделайте и перевоспитайте себя фи-зически и нравственно настолько, чтобы бодро переносить все лишения, не гнуться при всяких невзгодах» (ib.). Вот совет, с которым ваш журнал считает теперь удобным и своевременным обращаться к молодежи. Я уже несколько раз, м. г., в личных беседах с вами говорил вам, что я думаю о подобных советах. И теперь, когда я опять коснулся их, я не могу удержаться, чтобы не выразить снова и снова того чувства глубокого негодования, которое они всегда возбуждали во мне.

Как! Страдания народа с каждым днем все возрастают и возрастают; с каждым днем цепи деспотизма и произвола все глубже и глубже впиваются в его измученное и набо-левшее тело, с каждым днем петля самодержавия все туже и туже затягивается на нашей шее,— а вы говорите: подождите, потерпите, не бросайтесь в борьбу, сначала поучитесь, перевоспитайте себя.

О, боже, неужели это говорит живой человек живым людям? Ждать! Учиться, перевоспитываться! Да имеем ли мы право ждать? Имеем ли мы право тратить время на перевоспитание? Ведь каждый час, каждая минута, от-даляющая нас от революции, стоит народу тысячи жертв; мало того, она уменьшает самую вероятность успеха переворота. Пока самый сильный и могущественный враг, с которым нам приходится бороться,— это наше прави-тельство с его военными силами, с его громадными мате-риальными средствами. Между ним и народом не сущест-вует еще никакой посредствующей силы, которая могла бы на долгое время остановить и удержать народное дви-жение, раз оно началось.

Сословие наших землевладельцев, взятое само по себе, разрозненно, слабо и как по своей численности, так и по своему экономическому положению совершенно ничтожно. Наше tiers etat19 состоит более чем наполовину из пролетариев, из нищих, и только в меньшинстве его начинают вырабатываться настоящие буржуа в западноевропейском смысле этого слова.

Но, конечно, нельзя надеяться на слишком долгое существование этих благоприятных для нас общественных условий; хотя тихо и вяло, но все же мы кое-как подвигаемся по пути экономического развития. А это развитие подчинено тем же законам и совершается в том же направлении, как и экономическое развитие западноевропейских государств.

Община уже начинает разлагаться; правительство употребляет все усилия, чтобы уничтожить и разорить ее вконец; в среде крестьянства вырабатывается класс кулаков, покупщиков и съемщиков крестьянских и по- мещичьпх земель — мужицкая аристократия. Свободный переход поземельной собственности из рук в руки с каждым днем встречает все меньше и меньше препятствий, расширение земельного кредита, развитие денежных операций с каждым днем становятся все значительнее. Помещики volens-nolens20 поставлены в необходимость вводить усовершенствования в системе сельского хозяйства. А прогресс сельского хозяйства пдет обыкновенно рука об руку с развитием туземной фабричной промышленности, с развитием городской жизни. Таким образом, у нас уже существуют в данный момент все условия для образо-вания, с одной стороны, весьма сильного консервативного класса крестьян-землевладельцев и фермеров, с другой — денежной, торговой, промышленной, капиталистической буржуазии. А по мере того как классы эти будут образо-вываться и укрепляться, положение народа неизбежно будет ухудшаться и шансы на успех насильственного переворота становиться все более и более проблемати-ческими.

Вот почему мы не можем ждать. Вот почему мы утверждаем, что революция в России настоятельно необходима и необходима именно в настоящее время; мы не допускаем никаких отсрочек, никакого промедления. Теперь или очень не скоро, быть может никогда! Теперь обстоятельства за нас, через 10, 20 лет они будут против нас. Понимаете ли вы это? Понимаете ли вы истинную причину нашей тороп-ливости, нашего нетерпения?

IV

М. г., я думаю, что вы не можете этого понять, не можете потому, что в вас нет той веры, которая составляет нашу силу. Вы не верите в революцию, вы не верите в народ, вы не верите, что он может совершить ее без предварительной подготовки. Точно так же вы не верите и в нашу революционную молодежь; вы не верите, что она уже готова к революционной деятельности. И в том, и в другом случае причина вашего неверия одна и та же: постоянное смешение понятия революции с понятием мирного прогресса. Вы думаете, будто революции всегда должно предшествовать, что она всегда должна подготовляться знанием, будто знание пролог революции.

В нашем народе вы видите полное отсутствие знания, и вы говорите, что народ еще не готов для революции.

Замечая, что и наша молодежь по части знаний не особенно сильна, вы находите, что и она еще недостаточно подготовлена к революционной деятельности, вы советуете ей поучиться, а потом заняться обучением народа. И конечно, с вашей скрытой, потаенной точки зрения, той точки, которую вы никогда не решитесь открыто высказать, но с которой вы и ваш журнал никогда не сходят, с точки зрения мирного прогресса,— вы правы, тысячу раз правы. Всякий, кто хочет содействовать мирному прогрессу, должен учиться, учиться и учиться, накоплять и распространять знания; они — необходимое условие этого прогресса. Но они — совсем не необходимое условие революции. Они создают прогресс, но не они создают революцию.

Революции делают революционеры, а революционеров создают данные социальные условия окружающей их среды. Всякий народ, задавленный произволом, измученный эксплуататорами, осужденный из века в век поить своею кровью, кормить своим телом праздное поколение тунеядцев, скованный по рукам и по ногам железными цепями экономического рабства,— всякий такой народ (а в таком положении находятся все народы) в силу самых условий своей социальной среды есть революционер; он всегда может; он всегда хочет сделать революцию; он всегда готов к ней. И если он в действительности не де-лает ее, если он в действительности с ослиным терпением продолжает нести свой мученический крест... то это толь-ко потому, что в нем забита всякая внутренняя инициати-ва, что у него не хватает духа самому выйти из своей ко-леи; но раз какой-нибудь внешний толчок, какое-нибудь неожиданное столкновение выбили его из нее — и он поднимается, как бурный ураган, и он делает револю-цию.

Наша учащаяся молодежь точно так же в большинстве случаев находится в условиях, благоприятных для выработки в ней революционного настроения. Наши юноши — революционеры не в силу своих знаний, а в силу своего социального положения. Большинство их — дети родителей-пролетариев или людей, весьма недалеко ушедших от пролетариев. Среда, их вырастившая, состоит либо из бедняков, в поте лица своего добывающих хлеб, либо живет на хлебах у государства; на каждом шагу она чувствует свое экономическое бессилие, свою зависимость. А сознание своего бессилия, своей необеспеченности, чувство зависимости всегда приводят к чувству недовольства, к озлоблению, к протесту.

Правда, в положении этой среды есть и другие условия, парализующие действие экономической нищеты и политической зависимости; условия, до известной степени примиряющие с жизнью потому, что они дают возможность эксплуатировать чужой труд; условия, заглушающие недовольство, забивающие протест, развивающие в людях тот узкий, скотский эгоизм, который не видит ничего дальше своего носа, который приводит к рабству и тупому кон-серватизму. Но юноши, еще не охваченные губительным влиянием условий второго рода, еще не втянувшиеся в будничную практику пошлой жизни, не успевшие присо-саться ни к одному из легализированных способов грабе-жа и эксплуатации, юноши, не видящие ничего в будущем, кроме необеспеченности и зависимости, вынесшие из прошлого безотрадные воспоминания о всякого рода унижениях и страданиях, которым зависимость и нищета подвергают человека,— эти юноши, едва они начинают сознательно мыслить, невольно, неизбежно приходят к мысли о необходимости революции, невольно, неизбежно становятся революционерами. В революции они видят единственную возможность выйти из того положения, в которое втиснули их данные экономические и политические ус-ловия нашей социальной жизни .

Вот почему почти вся наша революционная партия слагается из одной учащейся молодежи, вот почему никакие гонения, никакие ухищрения III Отделения, никакие Голицыны, Муравьевы, Шуваловы и Левашевы, ни тюрьмы, ни крепости, ни ссылки, ни каторга, ни виселицы, ни расстрелнвания — ничто и никто не может выкурить из нее революционного духа, этого «корня всех зол». Напрасно царские опричники с каким-то диким бе-шенством топчут и давят молодые силы, напрасно пускают они в ход все возможные и невозможные средства, чтобы устрашить, запугать или хоть развратить молодежь, напрасно восстановляют они против нее общественное мнение, бросают в нее грязью и инсинуациями, напрасно: ни их угрозы, ни их ласки, ни их кары, ни их преследования, ни их клеветы — ничто не может одолеть ее. Десятки, сотни юношей ежегодно гибнут в этой неравной борьбе, но на месте погибших борцов сейчас же являются новые, и борьба продолжается почти без отдыха, без перерывов.

Это точно какая-то сказочная тысячеголовая гидра: отрубят одну голову, на ее месте вырастает другая сейчас же! И ни в одном царском арсенале нет такого орудия, которым можно бы было ее убить. Чтобы ее убить, нужно изменить социальные условия той среды, из которой выходит наша учащаяся молодежь, нужно перестроить заново все здание нашей общественной жизни, т. е. деспотическое государство должно убить прежде всего само себя. В этой-то неуничтожимости (при данных, разумеется, условиях), в этой, так сказать, бессмертности нашей ре-волюционной молодежи и заключается один из основных элементов ее силы. На сознании этой силы она основывает свою веру в свое революционное призвание. И эта вера, одушевляя и вдохновляя юношей, дает им смелость мужественно поддерживать неравную борьбу с их страшным врагом, укрепляет их энергию, поощряет их на отважные подвиги, делает из них героев.

«Мы, взросшие среди грязи и невежества, среди оскорблений и унижений; с колыбели презираемые и угнетаемые всевозможными негодяями, счастливо живущими при существующем порядке».

«Мы, для которых семья была преддверием каторги, для которых лучшая пора юности прошла в борьбе с нищетой и голодом, пора любви, пора увлечений — в суровой погоне за куском хлеба».

«Мы, у которых все прошлое переполнено горечью и страданиями, в будущем тот же ряд унижений, оскорблений, голодных дней, бессонных ночей, а в конце концов суды, остроги, тюрьмы, рудники или виселица».

«Мы находимся в положении невыносимом и так или иначе хотим выйти из него».

«Вот почему в изменении существующего порядка общественных отношений заключаются все наши желанные стремления, все заветные цели».

«Мы можем хотеть только народной революции».

«Мы хотим ее и произведем ее» («Община», № 1, стр. 3).

Согласитесь, м. г., что вера для них необходима, что без нее они превратятся в пустых, холодных резонеров, что она верный залог и неизбежное условие их успеха. Если вы согласитесь с этим, вы должны будете согласиться и с обратным положением. Вы должны будете согласиться, что каждый человек, который старается разрушить, убить эту веру, который подкапывается под ее основание, что такой человек действует во вред революционной партии, что он деморализует революционную молодежь, парализует ее деятельность, что он враг революции!

Не так ли?

V

А между і ем, м. г., вы именно и действуете в этом смысле. Не имея в себе той веры, которая нас одушевляет, вы хотите отнять ее у молодежи. «Мы утверждаем,— говорит ваш журнал,— что тип молодежи русской вовсе не революционный; что если и выходят из этой среды искренние и горячие борцы за народное освобождение, то эти борцы представляют собою каплю в море, случайное исключение...» (кн. II, стр. 128, «Революционеры из привилегированной среды»). По мнению вашего журнала и, если я не ошибаюсь, вашему собственному, тип нашей молодежи чисто буржуазный, все ее стремления, все ее идеалы вращаются около вопросов личного благополучия, она насквозь пропитана узким эгоизмом, ее истинные интересы состоят не в том, чтобы разрушать, а, напротив, в том, чтобы поддерживать и защищать существующий порядок по-тому, будто бы, что этот порядок выгоден для нее, для молодежи; она нравственно испорчена, она отличается «типичной поверхностностью мысли и чувства»; она невежественная, легкомысленная и т. д. Вы составляете против нее целый обвинительный акт, более строгий и резкий, чем те обвинительные акты, которые под диктовку III Отделения писались и пишутся гг. Авенариусами, Стебницкими, Писемскими и Крестовскими с братией22.

Конечно, я далек от мысли предполагать, будто у вас и у этих господ одни и те же руководящие мотивы, одни и те же цели. Нет; наемные писаки инсинуировали на молодежь для того, чтобы дискредитировать ее во мнении общества; вы же обличаете ее для того, чтобы дискредитировать ее веру в ее силы, ее веру в ее революционное призвание. Наемные писаки хотели отвратить общество от его революционной молодежи; вы же хотите отвратить молодежь от ее революционной деятельности.

Вот существенная разница между вами и ими; я ее не отвергаю. Но я утверждаю, что с точки зрения интересов революционной партии ваша радикально-революционная пропаганда гораздо вреднее реакционно-полицейской пропаганды наших литературных сыщиков. Их грязные сплетни не могли оказать никакого деморализующего влияния на нашу молодежь, не могли ослабить и разредить и нашу революционную армию.

Ваши же обличения могут это сделать, могут потому, что они подрывают у большинства молодежи веру в возможность для нее непосредственной практической революционной деятельности. Вы ставите между нею и этой возможностью высокую стену, которая называется на ва-шем языке «строгой, усиленной личной подготовкой»; только те, у кого хватит силы перелезть через нее, у кого хватит выносливости, времени и способностей благопо-лучно пройти проектируемый вами воспитательный искус (кн. II, стр. 148, «Революционеры привилегированной среды»), только для этих счастливцев и открывается возможность полезной деятельности на пользу народа. Остальные — ненужные трутни, им нет места в рядах революционной партии, для них нет прибора за революционной трапезой, им не дано причаститься из той святой чаши, которая, по словам покойного Добролюбова, не должна миновать никого из нас, «кто сам ее не оттолкнет» 23.

Может быть, вы скажете, что люди, не желающие или не могущие подвергаться вашему воспитательному искусу, что они сами отталкивают от себя святую чашу. О, нет, м. г., не они ее отталкивают: к ней они жадно простирают свои руки; но зачем же вместо этой чаши вы суете им не-который другой сосуд, совсем не привлекательный ни по своему внешнему виду, ни по своему содержанию?

Конечно, со своей точки зрения, вы вполне правы, по-ступая таким образом, и я вас не обвиняю, я хочу лишь раскрыть перед вами практические последствия вашей пропаганды, тот вред, который она может нанести интересам вашей революционной партии.

До сих пор я рассматривал значение этой пропаганды со стороны ее влияния на революционную молодежь.

С этой стороны я признаю ее вредной в четырех отношениях Она вредна, во-первых, потому, что вы спутываете понятия молодежи, подтасовывая идею революции идеей мирного прогресса; беря на себя роль защитника первой, вы в сущности защищаете лишь вторую, и, нападая на попытки вызвать революцию искусственно, вы этим самым дискредитируете в глазах наших юношей ре-волюцию вообще.

Во-вторых, она вредна потому, что тот путь, на который вы указываете молодежи как на единственный полезный в деле подготовления революции, совсем не единственный, н, идя по нему, она будет не приближаться, а скорее удаляться от возможности осуществления насильственного переворота в ближайшем будущем; она будет работать не для торжества революции в настоящем, а для торжества мирного прогресса в будущем.

В-третьих, ваша пропаганда вредна потому, что вместо того, чтобы возбуждать и подстрекать молодежь к непосредственной практической революционной деятельности, она отвлекает от нее, проповедуя революционерам не столько необходимость, настоятельную необходимость этой деятельности, сколько необходимость «строгой и усиленной подготовки к ней». Притом же ваши советы насчет «самообразования» и «самовоспитания» не соответствуют ни социальному положению нашей революционной среды, ни господствующему среди нее настроению и резко противоречат с теми святыми обязанностями, которые страдания народа налагают на каждого революционера.

В-четвертых, она вредна потому, что подрывает в молодежи веру в ее силы, в возможность для нее непосредственной революционной деятельности, в возможность самой революции в ближайшем будущем.

VI

Отношения журнала к молодежи и революционной партии в значительной, разумеется, степени определяют основной характер его направления и его взгляд на задачи жур- нальяо-революционной пропаганды вообще. Однако же одними этими отношениями еще не исчерпывается вполне весь тот вред или вся та польза, которую он может принести нашей революционной партии.

На органе этой партии лежат две обязанности: с одной стороны, он должен возбуждать партию к деятельности, разъяснять ей пути этой деятельности, развивать и защищать ее программу, содействовать ее объединению и ее организации, с другой он должен служить в ее руках практическим орудием борьбы ее с установленным порядком, средством революционной агитации.

Я показал вам, м. г., что ваш журнал не удовлетворяет первой задаче, что он, указывая на слишком исключительные пути революционной деятельности и устраняя все другие (путь непосредственной народной агитации, путь заговоров) как бесполезные и даже вредные , вносит в партию разъединение, дезорганизует ее наличные силы и извращает ее программу; подрывая в ней веру в свои силы и в возможность революции в ближайшем будущем, уверяя ее в недостаточной подготовленности к ней народа ит. д., он ослабляет и парализует ее энергию, направленную к непосредственному осуществлению насильственного переворота.

Удовлетворяет ли он по крайней мере второй своей задаче — служит ли он средством практической революционной агитации?

Вы помните, м. г., что именно около этого вопроса вертелись самые жаркие, самые долгие наши споры. В этих спорах вполне выяснился и определился ваш взгляд и взгляд вашего журнала на задачи современной революционной пропаганды. Вы и ваши сотрудники, ваши alter ego24, прямо и категорически заявили мне, что времена «герценовской» (т. е. практически-революционной) аги-тации прошли безвозвратно, что теперь нужно не агити-ровать общество, а разъяснять ему разумные рационально- экономические идеи.

В программе своей вы говорите: «Для нас (т. е. для вас) в настоящую минуту существуют две общечеловеческие цели, две борьбы, в которых должен участвовать всякий мыслящий человек, становясь на сторону прогресса или реакции... это, во-первых, борьба реального миросо-зерцания против миросозерцания богословского... это, во-вторых, борьба труда против праздного пользования благами жизни, борьба полной равноправности личности против монополии во всех ее формах и проявлениях... короче говоря, борьба за реализацию справедливейшего строя общества» (стр. 3). Да, конечно, в этой двоякой борьбе должен принимать участие всякий не только мыслящий, но просто даже честный человек, становясь или на сторону реакции, или прогресса, потому что эта борьба есть борьба между реакцией и прогрессом.

Заметьте, м. г., между прогрессом, а совсем не револю-цией. Оттого-то и участвовать в ней должен всякий, как друг мирного и враг прогресса бурного, революционного, так и тот, который отрицает мирный прогресс и стоит за бурный.

Следовательно, поднимая знамя этой и только этой борьбы, вы боретесь за прогресс вообще, а не за революцию в частности. Широкое знамя прогресса весьма легко и удобно прикрывает всевозможные философско-филистер- ские измышления всевозможных постепеновцев; под ним могут сойтись все оттенки прогрессивной партии, начиная от буржуа-либерала до социалиста-революционера. Оно для нас не годится; нам нужно знамя, которое бы с боль- шей точностью, ясностью и определенностью выражало наши совершенно точные, ясные и определенные стремления и идеалы — стремления и идеалы русской революционной партии. Потому ваше знамя не есть знамя этой партии25.

Я не отвергаю, м. г., что и под этим знаменем можно работать на пользу русской революции; но оно не дает никакой гарантии, что борцы, собравшиеся около него, будут работать именно в этом смысле. Нисколько не из-меняя ему, они могут работать против насильственного переворота, во вред практическим интересам революционной партии. Тут все зависит от того, как они поведут свою борьбу.

Есть, м. г., два метода, два способа борьбы (я говорю здесь, конечно, только о борьбе литературной, чернильной, о борьбе «перышками и книжками») с данным, исторически выработавшимся строем общественных отношений. Можно бороться с ним, доказывая нелепость, нелогичность и несправедливость общих, т. е. экономических, принципов, лежащих в его основе. Можно бороться с ним, восставая преимущественно на те конкретные формы, экономические, юридические, политические и т. д., в ко-торых эти принципы воплощаются. Иными словами, глав-ным центром нападений можно сделать или общие прин-ципы, или их практические последствия. Борьбу с точки зрения общих принципов можно назвать борьбой преиму-щественно научной, философской; борьба же с точки зре-ния конкретных последствий всегда имеет характер по преимуществу практический, агитаторский.

Борьба первого рода, имея постоянное дело с отвлечен-ными принципами, абстрагируя к ним единичные факты, отнимает от этих фактов их индивидуальный образ, их живую конкретность. Борьба второго рода, наоборот, все свое внимание сосредоточивает на частных, единичных явлениях и, не углубляясь в отыскание их отдаленнейших причин, старается только представить все их безобразие во всей его реальной наготе. Отсюда те, которые желают воздействовать известным образом на умы своих современников, на их сознание, предпочитают первый способ борьбы; те же. которые хо-тят влиять известным образом на их практическую дея-тельность, — второй . Одни развивают мысль в критиче

ском направлении, другие возбуждают аффекты. Из суммы этих аффектов, правда, подчас довольно мелких и скоропреходящих, слагается то общее чувство недовольства существующим порядком, то общее желание поскорее освободиться от него, которое в практической жизни часто служит более могущественным стимулом для борьбы, чем ясное и вполне отчетливое понимапие принципиальных недостатков этого порядка.

Из различного характера этих двух видов борьбы вы-текает и различное отношение борцов к фактам окружаю-щей их реальной жизни. Борцы-философы, теоретики останавливают свое исключительное внимание лишь на тех фактах, которые имеют наиболее близкое отношение к общим экономическим принципам существующего поряд-ка, на тех фактах, в которых эти общие принципы выра-жаются всего резче, всего нагляднее. Борцы-агитаторы, практики, напротив, с особенной силой напирают только на те факты, которые всего резче бьют в глаза, с которыми чаще всего сталкиваются данные слои общества, от кото-рых они всего сильнее страдают, которые всего более по-ражают своей внешней грубостью и безобразием. При этом они нисколько не заботятся о том, какое отношение имеют эти факты к общим принципам; при выборе их они соображаются лишь с условиями и потребностями той среды, в которой опи действуют. Действуя, например, в среде рабочих, они будут выдвигать на первый план факты хозяйской эксплуатации и грабежа, действуя в среде обра-зованных, буржуазных классов — факты гнетущеог их политического произвола и т. п.

33

з П. Н. Ткачев

Мне кажется, милостивый государь, на этом я могу остановиться в определении характеристических особенностей и практических требований того и другого способа борьбы.

Продолжать же сопоставления едва ли не излишне: наиболее существенные черты различия выяснены с достаточной полнотой. Теперь я спрашиваю вас, какого рода борьбу ведете вы с существующим порядком вещей в России, какого рода борьбу вы и ваш журнал считаете в настоящее время наиболее полезной и необходимой: борьбу ли первого рода, борьбу философскую, или борьбу второго рода, борьбу агитаторскую0

Ваши слова, цитированные мною выше, ваша программа, состав вышедших книг вашего журнала, господствующий в нем дух — все дает мне право отвечать на этот вопрос самым положительным образом. Ваш журнал решительный противник борьбы агитационной, он признает лишь одну борьбу — борьбу философскую, борьбу с точки зрения общих принципов. В своей программе (стр. 6) вы говорите, что для вас всего важнее вопрос социальный, т. е. те общие экономические принципы, которые лежат в основе исторического общества, и что внимание вашего журнала исключительно будет обращаться на факты, имеющие наиболее тесную, прямую связь с этими принципами, следовательно, на факты из экономической жизни народа; факты же, в которых экономические принципы воплощаются лишь косвенно, посредственно, будут интересовать вас только в слабой степени, вы отодвинете их на задний план.

Политический вопрос, т. е. тот политический вопрос, который всех нас давит, безумный деспотизм самодержа-вия, возмутительный произвол хищнического правитель-ства, наше общее бесправие, наше постыдное рабство — все это для вас вопросы второстепенные. Вы слишком за-няты созерцанием коренных причин зла, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но коренные причины зла оди-наковы как для России, так и для всей 3[ападпой] Европы, только в 3[ападной] Европе благодаря более высокому развитию экономической жизни они проявляются в более резких, более рельефных формах и их влияние на все про-чие сферы жизни, и в особенности на сферу политическую, осязательнее, нагляднее.

Отсюда, в интересах разъяснения фальшивости и несправедливости общих экономических принципов гораздо практичнее обращаться за фактами к Европе, а не к России. Ее жизнь представляет если и не более обильный, то во всяком случае более разработанный материал для подобного разъяснения, чем наша. Вы это понимаете, и по- тому ваш журнал гораздо пристальнее следит за рабочим движением в Западной Европе, чем за внутренней жизнью России; вопросам общеевропейского интереса он уделяет столько же, если не больше, места, как и вопросам, имеющим специально русский интерес.

И это, м. г., не простая случайность, это логическое, необходимое следствие той общей точки зрения, на которой стоит ваш журнал; и если вы вздумаете, не изменяя этой точки зрения, вздумаете изменить состав ваших книжек, если вы станете заниматься Россией больше, чем Европой, русским рабочим больше, чем, например, английским, немецким и прочими, вы поступите крайне не-последовательно, крайне непрактично и нецелесооб-разно.

Не подумайте, пожалуйста, что я все это говорю в виде упрека вашему журналу. О, нет, я нисколько не отрицаю пользу научной борьбы, пользу распространения и разъяснения разумных социальных идей, польву научной критики принципов, лежащих в основе исторически выработавшихся форм человеческого общежития; я утверждаю только, что хотя это «распространение и уяснение» и эта «критика» вещи сами по себе хорошие, но с точки зрения истинных потребностей и насущных интересов нашей революционной партии они весьма мало полезны и, быть может, даже вредны.

Вам это, конечно, трудно понять. Не веря в возможность революции в близком будущем, отодвигая ее в неопределенное далекое будущее, в такое будущее, когда она, в смысле насильственного переворота, сделается совершенно невозможной, вы полагаете, что ее следует подготовлять тихо и постепенно, не горячась и не волнуясь, с истинно философским спокойствием и стоическим терпением; потому изо всех путей, ведущих к ней, вы выбираете не тот, который всего короче, а тот, который всего комфортабельнее. Вам дела нет, что этот комфортабель-ный путь самый длинный, что, идя по нему, можно ни-когда не дойти до цели. Вас это не беспокоит; что за важ-ность! У вас так много времени впереди! Вы уже прими-рились с мыслью, что нужно ждать, пока «течение истори-ческих событий само укажет минуту», пока «свет знания и понимание своих прав и потребностей» не пробьется сквозь толстую, непроницаемую стену народного невеже-ства. Ну что же, ждите и философствуйте!

Но мы не можем и не хотим ждать!

В наших жилах, жилах революционеров, м. г., течет не та кровь, что в жилах философа-филистера. Когда мы думаем — а мы всегда об этом только и думаем,— когда мы думаем о постыдном бесправии нашей родины, о ее кровожадных тиранах, бездушных палачах, о тех страданиях, о том позоре, тех унижениях, которым они ее подвергают, когда наши взоры обращаются к Голгофе народного мученичества — а не в нашей воле отвратить их от этого зрелища,— когда мы видим перед собою этот несчастный народ, облитый кровью, в терновом венке, пригвожденным к кресту рабства,— о, тогда мы не в силах сохранять спокойствие, приличное философам.

Мы не хотим рассуждать о тех отдаленных причинах, которые привели его на крест, мы пе говорим ему, подобно разбойнику: «Спасавший других, спаси себя, сойди с креста!» Мы не хотим ждать, пока распятый мученик «поймет и ясно сознает», почему неудобно висеть на кресте, почему колются тернии, из чего сделаны те гвозди, которыми прибиты его руки и ноги, и почему они причиняют ему такие страданхгя. Нет, мы хотим только во что бы ни стало и как можно скорее свалить крест и снять с него страдальца.

Вот потому-то истинно революционная партия ставит своей главной, своей первостепенной задачей не подготовление революции вообще, в отдаленном будущем, а осу-ществление ее в возможно ближайшем настоящем. Ее орган должен быть и органом этой идеи; мало того, он должен служить одним из практических средств, непо-средственно содействующих скорейшему наступлению насильственного переворота. Иными словами, он должен не столько заботиться о теоретическом уяснении и фило-софском понимании принципиальных несовершенств дан-ного порядка вещей, сколько о возбуждении к нему от-вращения и ненависти, о накоплении и распространении во всех слоях общества чувств недовольства, озлобления, страстного желания перемены.

Следовательно, хотя интересы революционной партии и не исключают теоретической, научной борьбы, но они требуют, чтобы борьба практическая, агитаторская была выдвинута на первый план. Они требуют этого не только ввиду настоятельной неотложности революции, но также и ввиду других не лишенных значения соображений. Наша молодежь, наше интеллигентное меньшинство страдает не столько недостатком ясного понимания иесостоятельно- сти общих экономических принципов, лежащих в основе нашего быта, сколько недостатком сильных аффективных импульсов, толкающих людей иа практическую револю-ционную деятельность. Следовательно, развитие этих импульсов (что и составляет одну из главных задач рево-люционной агитации) в высокой степени необходимо в ин-тересах более усиленного комплектования кадров рево-люционной армии.

Что же касается до нашего так называемого образованного большинства, то действовать непосредственно на его аффективные импульсы потому представляется наиболее полезпьш, что оно совершенно не способно увлекаться импульсами интеллектуальными. По своему умственному невежеству, по своей крайней неразвитости оно не может еще возвыситься до понимания коренных причин зла, до абстрактного мышления об основных принципах окружающей его социальной жизни.

Занимая малоразвитых, умственно неподготовленных людей созерцанием отдаленнейших, наиболее общих причин зла, вы достигнете только одного результата: вы примирите их с тем непосредственным злом, которое их давит, отнимете у них единственный доступный им стимул для борьбы, не заменяя его никаким другим. Безобразные факты гнетущей их действительности, абстрагированные от своей конкретной реальности, возведенные к своей чистой идее, разложенные на свои простейшие основные элементы, продистиллированные общими принципами, теряют для них все свое возбуждающее значение. Они начинают относиться к ним индифферентно, они говорят: «Из-за чего тут горячиться: ведь все это безобразие — не-обходимое, логическое последствие известных нам обших причин. И не то удивительно, что оно существует, а уди-вительно то, что есть дураки, которые этим возмущаются!»

Они пе будут этими дураками; опи постараются возвыситься до того философского стоицизма, который спокойно преклоняется перед фактом существующим, потому только, что этот факт логически обусловлен целым рядом фактов предшествующих. Дальше этого они не поднимутся. Понимание и сознание фальшивости и несправедливости общих принципов окружающих их явлений не в состоянии будут оказать на них настолько сильного влияния, чтобы заставить их восстать против этих явлений во имя идей, чтобы подвигнуть их на борьбу с самими принципами.

Для этого одного понимания и сознания еще недостаточно; для этого требуется еще и некоторая привычка, привычка постоянно соображать свои поступки с своими идеями, привычка подчинять свою практическую деятельность теоретическому миросозерцанию, привычка всегда и во всем руководствоваться преимущественно одними умственными импульсами. Но подобная привычка может выработаться лишь у людей, стоящих на весьма высокой ступени умственного и нравственного развития, па той ступени, до которой достигает лишь самое ничтожное меньшинство нашей так называемой образованной, при-вилегированной среды.

Вот почему, м. г., я сказал выше и повторяю опять, ваша философская война, та чисто теоретическая, научная пропаганда, которой задается ваш журнал, — что такая война, такая пропаганда с точки зрения интересов революционной партии не только не полезна, но даже вредна. Распространяться об этом больше нечего. Я старался быть настолько ясным и точным, что не понять меня может только тот, кто не хочет понять. А я не думаю, не хочу думать, чтобы именно вы, м. г., могли не захотеть меня понимать.

VII

После всего мною сказанного я, как мне кажется, имею некоторое право утверждать, что с точки зрения насущных интересов русской революционной партии задачи ее революционной пропаганды могут быгь формулированы следующим образом.

По отношению к образованному большинству, по отношению к привилегированной среде, равно как и по отношению к народу, она должна преследовать главнейшим образом цели агитаторские. Она должна возбуждать в обществе чувство недовольства и озлобления существующим порядком, останавливая его внимание главным образом на тех именно фактах, которые всего более способны вызвать и разжечь это чувство. При выборе этих фактов она должна соображаться не столько с тем, в какой мере в них воплощаются общие принципы данного порядка, сколько с тем, в какой мере они причиняют действительные, осязательные страдания людям той или другой среды.

По отношению к революционной молодежи, к своей партии она должна преследовать цели по преимуществу организационное. Убеждая ее в настоятельной необходи- мости непосредственной, практической революционной деятельности, она должна выяснить ей, что главное усло-вие успеха этой деятельности зависит от прочной организации ее революционных сил, от объединения частных, единичных попыток в одно общее, дисциплинированное, стройное целое. Наша революционная практика выработала несколько путей революционной деятельности: путь государственного политического заговора, путь народной пропаганды (именно то, что ваш журнал называет «развитием в народе сознания его прав и потребностей»), путь непосредственной народной агитации (т. е. непосредствен-ного подстрекательства парода к бунту). Не время теперь спорить, какая из этих деятельностей полезнее, какой путь целесообразнее.

Все три пути одинаково целесообразны, все три деятельности одинаково необходимы для скорейшего осуществления народной революции . Пусть каждый выбирает себе тот путь, к которому он чувствует наиболее склонности, ту деятельность, условиям которой он всего легче может удовлетворить; кто чувствует себя в состоянии работать на всех трех поприщах одновременно, тот пусть и работает. Тем для него лучше. А кто этого не чувствует, тот должен ограничиться доступной ему сферой революционной деятельности, не насилуя себя, не тратя дорогого времени на предварительное самообразование и перевоспитание...

Теперь не до длинных сборов, не до вечных приготовлений,— пусть каждый наскоро соберет свои пожитки и спешит отправиться в путь. Вопрос что делать? нас не должен больше занимать. Он уже давно решен. Делать революцию. Как? Как кто может и умеет. При разумной организации ни одна частная попытка, ни одно единичное усилие не пропадут даром. Следовательно, вопрос об организации есть самый существенный вопрос революцион ной пропаганды по отношению к нашей революционной молодежи. Ввиду его чрезвычайной важности она не может придавать слишком большого значения тем вопросам, которые, не имея никакого прямого отношения к практической революционной деятельности в настоящем, касаясь исключительно будущего, вносят тем не менее раздоры и разъединение в кружки нашей революционной молодежи.

Я здесь имею в виду вопросы, касающиеся устройства возможно наилучшего порядка вещей в будущем и практических средств применить его в жизни после того, как революция совершит свою разрушительную миссию. Настоя- щее должно теперь приковывать к себе все наше внимание; нам некогда, нам не до того, чтобы вперять свои взоры в будущее и развлекать себя созерцанием его красот.

Мы знаем только, что, каково бы ни было это будущее, оно не может быть хуже настоящего. Когда человека душат, единственная мысль, которая его занимает,— это: как бы поскорее освободиться от своего душителя; что он потом станет делать, что он на себя наденет, какую иищу себе потребует и т. п.,—обо всем этом ему и на ум не прихо-дит. Мы находимся в таком же точно положении: нас душат; избавиться от разбойничьей руки, сжавшей нам горло,— вот единственный насущный вопрос, который должен поглощать все наше внимание. Перед этим вопросом вопросы будущего стушевываются, отходят на задний план. Я но хочу этим сказать, что мы должны совсем отказаться от их разрешения. Это было бы нелепо.

Но мы не должны раздувать их важность настолько, чтобы делать из них барьер, разделяющий революционную партию настоящего. Мы не должны никогда забывать, что все, что нас разделяет, все, что вносит в среду нашу рознь и раздор,— все это усиливает нашего общего врага, ослабляет и парализует нашу революционную деятельность. Потому на знамени революционной партии, партии действия, а не партии резонерства, могут быть иаписаны только следующие слова: борьба с правительствому борьба с установившимся порядком вещей, борьба до последней капли крови, до последнего издыхания.

Только это знамя способно соединять, а не разъединять нашу партию, следовательно, только оно одно и соответствует ее реальным, ее истинным интересам.

VIII

Вот, м. г., каковы должны быть в общих, конечно, чертах,— подробностей я не мог здесь касаться,— каковы должны быть, по моему мнению, главные дели и задачи революционной пропаганды, вот знамя, под которым она с успехом может действовать.

Понятно ли вам теперь, почему я не мог работать в вашем журнале в качестве простого сотрудника, почему я добивался прав самостоятельного редактора? Я надеюсь, что вы не станете объяснять теперь моего поведения каки- ми-нибудь личными мотивами, самолюбием, тщеславием и т. д. Однако это еще не все, на что я надеюсь. Я бы никогда не позволил себе так долго утруждать ваше внимание, так долго отвлекать вас от ваших серьезных занятий из-за вопроса чисто личного.

Но, пиша вам это письмо, я кроме чисто личиой цели имел в виду еще и другую цель. Я хотел вам разъяснить насущные потребности, желания и стремления тех пз наших наиболее радикальных и последовательных революционных кружков, к которым по преимуществу может быть применено название партии действия. Я хотел указать вам истинную причипу той сдержанности и той холодности, с которой они встретили ваш журнал и которую вы склонны объяснять какими-то интригами будто бы враждебной вам партии. Если мне удалось хотя отчасти достигнуть этой цели, я не стану укорять себя в том, что отнял у вас столько дра-гоценного времени; я смею думать, что и вы тогда меня не упрекнете. Но вот за что вы можете мепя упрекнуть п за что я заранее прошу вас великодушно извинить меня: затрагивая в настоящем письме вопросы, имеющие суще-ственную важность для разъяснения нашей революцион-ной программы, я, при всем моем желании, часто отступал от той холодной сдержанности, того философского спокойствия, которые вы бы, вероятно, всегда сумели сохранить в подобном случае. Вследствие этого я иногда слишком резко нападал на направление вашего журнала. Не вините меня за то строго, я не в силах был относиться равнодушно и бесстрастно к тому, что я считаю не только не полезным, но даже вредным, не только не согласным, но даже враждебным истинным интересам русской революционной партии.

Затем, обращаясь к вам не как к революционеру и общественному деятелю, а как к частному человеку, я покорнейше прошу вас, м. г., принять уверения в моих дружеских чувствах к вам и считать меня всегда готовым к вашим услугам.

Пепгр Ткачев